Глава 1.

Яркое солнце заволокло тучами, и на улице стало чуть холоднее из-за сильного ветра. Теперь ничто не могло согреть парня, который нёс два больших ведра с холодной родниковой водой. Для него эта работа была не настолько тяжёлой, как для хрупких монахинь. Да и благодаря такому доброму жесту он мог хоть на некоторое время избавиться от мук совести. Ведь мужчинам в здешней обители были не особо рады. Только в такие моменты, когда в монастыре требовались крепкие руки для колки дров и таскания вёдер, послушницы просили у него помощи. Юноша осторожно поднялся по ступенькам, боясь, что прольёт столь ценный груз, а затем ступил на порог столовой. Девушки в тёмно-синих подрясниках и чёрных вуалях носились по небольшой комнатке, брали деревянные ковшики и черпали воду из вёдер. Они скромно смотрели на свои натруженные ладони, не решаясь поднять взгляда на помощника. Всего в комнате трудилось около пяти девушек. Парень поначалу смотрел на мелькающие перед глазами тёмные одеяния, но затем перестал, потому что со временем из-за этого голова начинала кружиться. Несмотря на прохладный ветер, изредка залетающий в небольшую кухню, там всё равно было слишком душно и жарко из-за нагретых печек. Зоркий карий глаз замечал капельки пота, стекающие по алым щекам, и приоткрытые губы, которые по цвету ничуть не уступали покрасневшей коже. Но монашки продолжали наливать воду в котелки и кастрюли, иногда о чём-то переговаривались друг с другом. Могли даже мельком взглянуть на высокого, крепко сложенного гостя. Обычно разглядывания начинались с коротких тёмных волос, слегка загорелого лица, затем плавно скользили по широким плечам и прерывались как раз на сгибе локтя. В том самом месте, где заканчивались закатанные рукава тёмной, грязной кофты. Девушки не решались посмотреть на голые предплечья, словно выступившие на руках из-за тяжёлой работы вены могли стать для них искушением. Работа продолжилась, и со временем монашки перестали обращать внимания на гостя. Кто-то готовил обед, а кто-то подкидывал дрова в печку. От работы не отлынивал никто, и получалось всё настолько складно и дружно, что взгляд было невозможно отвести. — Гатс, — громкий и сильно знакомый голос отвлёк парня от размышлений о тяжкой работе служительниц Бога. Парень тут же посмотрел на девушку, которая стояла рядом с ним и уже второй раз звала его. Её кожа была по цвету похожа на тёмный шоколад, в чёрных, словно уголь, глазах ещё не угасло юношеское озорство, а улыбка не сходила с её лица. Гость тут же ответил ей слегка приподнятыми краями губ, затем про себя отметил, что названая сестра его была одной из самых юных, принявших постриг девушек. — Каска, — позвал он её в ответ так тихо, что из-за воцарившегося в комнате шума его никто не услышал. У Гатса сложилось такое ощущение, что он может разрушить всю эту суету одним своим голосом. Он не хотел отвлекать и уж тем более смущать девушек. Но и спрятаться от холода, пусть даже в таком душном месте, не посчитал чем-то грешным. Пусть это и был и женский монастырь, но парень иногда наведывался сюда, чтобы увидеться с сестрой и помочь слабым девушкам. За это монахини делились с ним хоть какой-нибудь, но всё же едой. К сожалению, здесь нельзя было оставаться на ночь, но даже такой мелочи Гатсу хватало. Он и не рассчитывал на большее. Каска посмотрела по сторонам, поняла, что все были слишком сильно заняты работой, поэтому взяла парня за руку и потянула за собой на улицу. Не успел Гатс и слова вымолвить, как тут же замер, увидев тонкий пальчик, прижатый к пухлым губам. Они выбежали на задний двор, скрылись за большими кустарниками и вышли на небольшую лужайку. Вокруг росли ароматные, цветущие яблони, потихоньку начинали распускаться яркие цветы. И среди этой смеси красок и запахов на зелёной траве стояла белая резная скамейка. Каска ещё раз посмотрела по сторонам, затем, схватившись за подрясник и немного приподняв его, побежала по мощёной дорожке. Гатс проводил её взглядом, медленно идя следом за девушкой. Его одолевали тяжёлые мысли о том, что его сестра в самом рассвете лет взвалила на себя такую тяжёлую ношу. О причине такого внезапного решения он догадывался, но специально умалчивал о ней, продолжал наблюдать за жизнерадостной Каской. А та впервые в своей жизни чувствовала себя так умиротворённо и не ощущала угрозы. — Спасибо за дрова и воду, — поблагодарила Гатса девушка, стоило ему подойти к скамье. — Как ты себя чувствуешь? — Уже лучше. Я нашёл работу: разгружаю товары на складе. Хорошо, что меня приняли хотя бы туда. Ночую там же, — пробормотал Гатс, садясь рядом с девушкой, которая слегка потресла полы подрясника руками, чтобы смахнуть с них пыль. — Тебе слишком тяжело, — вздохнув, ответила она, затем смерила сгорбившуюся спину и свежие мозоли на пальцах обеспокоенным взглядом. — Всё же лучше, чем жить в том доме. — Хочешь поговорить об этом? — спросил парень, хмурясь. Он не хотел вспоминать тот злосчастный день, когда их с сестрой жизнь перевернулась с ног на голову. Но им необходимо было обсудить это. Сколько бы ещё продлились эти неведение и игра в молчанку? Они не смогли бы ответить на этот вопрос, потому что решили покончить со всем этим сегодня, прямо сейчас. — Да. Просто я вижу, как ты мучаешься, когда смотришь на меня. Думаешь, я страдаю здесь? — начала невольно повышать голос девушка, чуть ли не вскакивая с сидушки. — Нет. Я жалею, что мы не пришли сюда раньше. Если бы у нас получилось сбежать сюда ещё в детстве, тебе бы не пришлось проходить через всё это. Осталась бы здесь и жила с монахинями, а я как-нибудь бы выжил. Каска поджала губы, вспоминая их с братом несчастную жизнь, затем снова взбунтовалась. Она словно хранила внутри себя пламя, которое нельзя было потушить ни святой водой, ни молитвами. И этот маленький огонёк теплился в её груди, а затем вспыхивал с новой силой, показывая Гатсу ту самую девушку, которой он восхищался раньше. Но сейчас он любил и уважал сестру ничуть не меньше, чем прежде. Ведь не каждый смог бы пойти на такой решительный, жертвенный шаг. — Не говори так. Уверена, ты настрадался не меньше. Как только вспомню… — начала возмущённо говорить Каска, затем резко закрыла рот рукой. Она взболтнула лишнего, но Гатс сделал вид, что не услышал её. Однако даже дурак бы понял, о чём она тогда хотела сказать. Монашка чуть не сказала про тот самый случай, который послужил причиной их второго побега. И хоть парень не выдал ни одной эмоции, но в голове его уже потихоньку начали всплывать воспоминания о пасмурном дне. В его ушах снова зашумели капли дождя, барабанящие по стеклу, а медленные, тихие шаги с каждым разом становились всё громче, затем и вовсе стихли. Гатс не обратил на это внимания, продолжил сидеть за письменным столом и решал задачи из учебника, а потом не выдержал и поднял глаза. Перед ним стоял светловолосый юноша, бледный, словно призрак, но слишком красивый для такого мрачного места. Как и для всех местных жителей. Его не напугали ни лёгкая улыбка, ни длинные пальцы, которые медленно прошлись по пыльной поверхности стола. Но стоило только увидеть пронзительный взгляд голубых глаз, как внутри всё сжалось. И парень замер, не решаясь двинуться с места, продолжал смотреть на своё «видение». Он чувствовал прикосновение холодных пальцев сначала на своей ладони, в которой уже не было перьевой ручки — та лежала на исписанной тетради. Дьявол же наклонился ближе, одной рукой стал скользить выше по руке, а второй прикоснулся к горячей щеке. В широко раскрытых карих глазах появился страх и недопонимание, а сам Гатс не ощущал своего тела. Казалось, что он больше не сможет встать со стула, да даже просто поднять руку, чтобы убрать это пугающее его холодное прикосновение хотя бы со своего лица. Дальше всё помнилось смутно: только лёгкая ухмылка, тронувшая красивые губы, насмешка и вожделение в голубых глазах, а затем сдержанное, влажное прикосновение чужих губ к своим. От оцепенения его тогда спас шум, который по звуку был громче, чем барабанная дробь дождя. Гатс сжался, чувствуя резко возникшую тошноту, закрыл рот рукой, чтобы подавить рвотный позыв и не запятнать это красивое место. А потом его настигло облегчение от возникшей мысли о том, что он с самого утра ничего не ел. — Гатс, что случилось? Тебе плохо? — спросила девушка, вскакивая со скамьи и прикоснулась к задрожавшему парню. Он не ответил, только вздрогнул, почувствовав пальцы на своих щеках. Только на этот раз они были тёплыми, словно его гладили солнечные лучи. Гатс поднял глаза, чтобы убедиться, что его сейчас пыталась успокоить именно Каска, а не дьявол, который так пугал его в ночных кошмарах. Девушка продолжала поглаживать горячую кожу, покрытую испариной, а затем прижала голову брата к своей груди. Она тоже помнила тот вечер, поэтому знала, чего он так сильно боялся. — Не бойся. Он не найдёт нас здесь, — заверила брата монашка, снова оглянувшись по сторонам. В святой обители виновник кошмаров точно не смог бы найти притаившихся здесь Каску и Гатса. И если бы он гнался за девушкой, она бы не переживала так сильно, как сейчас. Но его целью стал парень, который не мог попросить у монахинь пристанище. Мужчинам нельзя было ночевать в этом священном месте, ведь искушение могло легко привести к греху. Это все понимали без лишних объяснений. — Я боюсь за тебя, — ответил Гатс, обнимая сестру в ответ и чувствуя её тонкие пальцы в своих всклокоченных волосах. — Давай сменим тему. Всё будет хорошо, вот увидишь, — Каска снова оживилась, прервала объятия, чтобы показать брату улыбку, и продолжила. — Про тебя мои подруги разговаривали и крестились, называли хмурым искусителем. Как по мне, ты слишком молчалив для такого прозвища, вечно будто в другом месте находишься, а не здесь. Гатс на это ничего не ответил, только хмыкнул и продолжил разглядывать миловидную лужайку. Здесь было настолько тихо и спокойно, что захотелось лечь на мягкую траву, закрыть глаза и послушать пение птиц. А когда солнце снова высвободилось из плена плотных облаков, задний двор и вовсе залился светом. Тот блестел в листьях, в ледяной воде родника, в камнях, которыми была вымощена узкая дорожка, ведущая в столовую. — Здесь хорошо, — выдохнув, сказал парень, затем закрыл глаза и прислушался к пению птиц. Время словно замерло на мгновение. Все плохие воспоминания позже отступили, как и тревожное, липкое чувство стыда. Неподалёку журчала вода, иногда доносились быстрые шаги, спешащих на службу монашек. Новые звуки наполнили голову, окончательно возвратили парня в реальность. Он снова посмотрел на девушку, которая прижалась лбом к его плечу и громко вздохнула. Слабая улыбка ещё теплилась на её лице, хотя взгляд на мгновение потух. Видимо, Каска тоже вспомнила тот вечер и сейчас пыталась отвлечься от той ужасающей картины, мелькнувшей перед глазами. — Будь осторожен и заглядывай ко мне время от времени. Сам знаешь, как мне тревожно за тебя. Телефона нет, письма доставляют долго. Я молюсь, но в тайне всё равно переживаю, — начала говорить девушка, затем прервалась, когда к скамейке подбежала одна из послушниц. — Каска, скорее бежим. Служба скоро начнётся, — запыхавшись, проговорила она, затем заметила гостя и замялась. Веснушчатые щёки покрылись румянцем, взгляд тут же смиренно опустился к длинному подолу подрясника. Гатс поёжился, чувствуя сейчас себя грешником, смущающим невинных девушек, посвятивших себя служению Богу. Он сдержанно обнял сестру, затем поспешил покинуть священное место. Парень знал, что возле калитки, ведущей к кладбищу, его уже ждала монахиня с продуктами, служившими платой за помощь. — Благодарю вас, — сказала женщина преклонного возраста, протягивая парню бумажный пакет, затем перекрестила его и открыла калитку. — Храни вас Бог. — Спасибо, — сухо ответил Гатс, оглянувшись напоследок и посмотрев на монастырь. Скверное чувство овладело им сразу, стоило только сойти с мощёной дорожки и услышать звонкий стук калитки о металлический заборчик. Щелчок замка дал парню окончательно убедиться в том, что с Каской он не увидится ближайшую неделю, если не дольше. А с завтрашнего дня его ждали очередные тяжёлые смены. Но жаловаться Гатс и не думал, ведь именно из-за него им с сестрой пришлось лишиться роскошной жизни, которой они довольствовались несколько лет. Подумав, что следует отоспаться, как следует, перед рабочим днём, а еду приберечь для завтрака, парень вышел из небольшого кладбища, в котором были погребены только служительницы Бога. В основном это происходило из-за осложнëнных или запущенных заболеваний, которые невозможно было вылечить даже лекарствами. Чего уже говорить о слепой вере? Гатс с хрустом сжал пальцами хвостик пакета, чувствуя голод и тянущую боль в животе, за которым сразу же последовало протяжное урчание. Он устроился на новую работу не так давно, а деньги, которые получал, своевременно выплачивал монастырю, чтобы Каска ни в чём не нуждалась. Иногда парень мог и поголодать, но это он не считал чем-то страшным. Аппетита часто попросту не было. Особенно после ночных кошмаров, связанных с человеком, чьё имя он хотел бы забыть и чей образ не покинул его даже спустя три года. Поначалу они с сестрой боялись, что за ними начнётся погоня, поэтому старались уйти как можно дальше от злополучного Бирмингема. Им повезло, что как раз в это время начали разгораться протесты и митинги, на которые переключил внимание высший свет Англии, включая богатеев и глав преступных группировок. Он тогда ещё не знал, что будучи детьми, они попали в семью Филиппа Фалкона, одного из известных наркобаронов Англии, которого местные криминальные авторитеты и их подчинëнные называли Соколом. Владение борделями приносило много прибыли, но в то же время было довольно непростым занятием. И все силы мужчины в момент побега юнцов были направлены на разборки с возможной утратой бизнеса из-за митингов и потасовок на улицах Бирмингема. Но что тогда, что сейчас, Гатса эти они никак не касались. Как и дальнейшая судьба их сводного брата, который остался один в огромном особняке. Парня не интересовало ничего, что было хоть как-то связано с его прошлой жизнью. Он был отрезан от этого суетного мира, хоть и вынужден был справляться с внезапно свалившимся на его плечи трудностями. Хотя Гатс был, на удивление, привычен к таким вещам. Он сам не заметил, как прошёл рощицу, за которой его ждала асфальтированная дорога. Поймать попутку было не так легко, ведь местность пестрила лесами, и монастырь затерялся среди деревьев. Они словно могли закрыть обитель своими густыми кронами, колыхающимися при малейшем дуновении ветра. До ближайшего поселения нужно было ехать минут двадцать, не меньше. Беспокойство обострилось, как только Гатс периферическим зрением заметил тёмно-синий «Бентли», приближающийся прямо к нему. Местные таким дорогим автомобилем похвастаться не могли, поэтому парень сразу напрягся. Жизнь научила его с подозрением относиться абсолютно ко всему, особенно если дело касалось его жизни, свободы и сестры. Пальцы снова невольно сжали пакет, как только машина медленно затормозила и стала съезжать к обочине. «Беги, быстрее!» — кричал воспалённый разум, вторя громким и быстрым ударам сердца, а Гатс только сглотнул вязкую слюну. Он продолжал надеяться, что машина проедет мимо, или же водителем окажется какой-нибудь дружелюбный старик, который попросит показать дорогу. Однако автомобиль остановился прямо напротив Гатса, а с передних сидений на него смотрели мужчины лет сорока в строгих костюмах. По рукам и спине пробежались мурашки, дыхание на мгновение замерло, но на лице у парня не было ни одной эмоции. Он продолжал сверлить взглядом боковое стекло, ожидая, когда то опустится. Мужчины что-то быстро обсудили, затем кивнули друг другу, и один из них вышел. Гатс вздрогнул, когда услышал тихий щелчок открывающейся двери, а затем прямо перед ним предстал невысокий улыбающийся незнакомец. — Добрый день. Извините, не можете помочь нам с машиной? Нам кажется, что-то с передним колесом случилось, — начал говорить он, поправляя зализанные, блестящие от масла волосы. — Я не особо разбираюсь в таких моделях. — Просто вы сильный, да к тому же, как я погляжу, не особо боитесь грязи. «Это был намёк?», — хмыкнув и нахмурившись, подумал Гатс. От него действительно можно было учуять запах пота, но он явно никак не связан с отсутствием гигиены. Хотя и одежда его оставляла желать лучшего. Она была поношенной, но парень старался её сильно не пачкать, потому что постирать вещи в любой момент у него возможности не было. Тем временем из машины вышел водитель, который подошёл к багажнику и открыл его, думая, что парень уже согласился. — Вам же в Бибери? Мы, конечно, спешим, но, если хотите, можем довезти вас. Нужны наличные? Мы заплатим, — продолжил уговаривать Гатса мужчина более ровным и слишком добрым тоном. По голосу можно было бы дать ему лет двадцать. — Хорошо. Я могу оставить пакет в машине? — Конечно, — сказал мужчина, улыбнувшись ещё шире, затем радушно открыл дверцу автомобиля. Гатс наклонился, чтобы аккуратно положить пакет на кожаную обивку, а затем почувствовал резкую боль. Ото лба до затылка, она в один миг пронзила парня. Но сделать он ничего не смог, так как перед глазами всё поплыло, а потом свет и вовсе исчез, оставляя после себя непроглядную тьму.

***

Он очнулся и сразу почувствовал боль, раскалывающую его голову изнутри. С трудом раскрыв отяжелевшие веки, Гатс смог увидеть только что-то тёмное. Зрачок не сразу сфокусировался на чёрных лакированных туфлях, которые по цвету контрастировали с серой кафельной плиткой. Почему-то сейчас у парень подумал, что с такого пола было бы очень удобно смывать кровь. Поднимать глаза было страшно: в воздухе повисло напряжение, словно острое лезвие гильотины, которая в любой момент могла сорваться вниз и лишить его головы. Тишина давила на него гораздо сильнее, чем притупившаяся боль. Гатс попытался двинуться, но руки и ноги затекли, так как долгое время были обездвижены. Вместо этого он только тихо застонал. Горячая щека коснулась холодного кафеля, а внизу живота затянулся тугой узел. Он не мог понять, что с ним происходило, но даже воспалённый мозг кричал ему, что реакция его тела на похищение была слишком неестественной. — Я же сказал вам привезти его ко мне, а не избивать, — низкий, но в то же время мелодичный голос прогнал тишину прочь. — Гатс, вижу, ты уже очнулся? Парень вздрогнул, широко раскрыл глаза и попытался поднять голову. Первая попытка была неудачной, потому что затёкшая шея тут же заболела. Но во второй раз у Гатса получилось убедиться, что сейчас прямо перед ним восседал сам дьявол. Тусклый, жёлтый свет лампы освещал только строгий костюм белого цвета, светло-серый жилет и более тёмную рубашку. Чем выше поднимался поражённый взгляд парня, тем быстрее билось его сердце. Прерывистое дыхание с каждой секундой становилось всё громче, заглушало пульсацию в висках, и в какой-то момент Гатс дёрнулся, пытаясь освободиться от верёвки, стягивающей его запястья. Светлые, слегка вьющиеся локоны струились по плечам и широкой груди, одна прядка нежно коснулась бледной щеки, которая только наполовину была освещена светом лампы. Но даже этой небольшой части хватило Гатсу, чтобы увидеть ухмылку, которая когда-то была фальшивой доброй улыбкой. Он ужаснулся настолько, что даже нашёл в себе силы и встал на колени, хотя это далось ему с большим трудом. Тело до сих пор не слушалось его, но сейчас самой главной проблемой было другое. Он попался. Угодил прямо в руки своего мучителя, от которого он так рьяно убегал. — Узнал меня, брат? — розоватые губы шевельнулись, оголяя острые клыки. Гатс мог сейчас только испуганно дрожать и смотреть на своего возмужавшего сводного брата. Тот восседал на кресле, обитом чёрной кожей, закинув одну ногу на другую и сложив руки в замок. Голубых глаз парень не видел из-за тени, но всем своим нутром чувствовал всё, что было скрыто этой пугающей темнотой. Ведь он уже когда-то ощущал его на себе, видел в них все эмоции, которые обычно скрывались внутри подростка и внезапно вырвались наружу три года назад. — Гриффит, — сдавленно прохрипел Гатс, не узнавая своего голоса. На его груди сейчас будто лежал тяжёлый камень, мешавший ему говорить громче. — Верно, значит, с памятью всё хорошо, — сказал парень, поднимая руку и прогоняя своих подчинённых, а затем добавил. — Жаль. Гатс сжался, понимая, что сейчас что-то обязательно случится. А брат не стал долго томить его ожиданиями неизбежного, встал с кресла и медленно подошёл к пленнику. Парень не поднимал голову, прожигал взглядом туфли, затем снова напряг руки, пытаясь разорвать верёвку. — Вижу, препарат уже начал действовать, — сказал довольно Гриффит и слегка надавил подошвой на пах Гатса, вызывая у него громкий вздох. Дьявол с усмешкой смотрел на удивлённого парня, который не мог поверить в то, что его чувства обострились настолько сильно. Его пробила дрожь, как только по затвердевшему члену через ткань прошёлся носок туфли. Гатс почувствовал подступившую тошноту. Он не знал, от чего его мутит больше: самого себя или такой неприятной встречи. — Вижу, ты очень рад меня видеть, — сказал Гриффит насмешливым тоном, затем прикоснулся к мокрому от пота подбородку, притянув его к себе. — Нет, — задрожав, сказал парень, чувствуя, как горят щёки и учащается дыхание. — Что ты сделал со мной? — Ничего плохого. Смотри, — обычно безэмоциональный голос слегка надломился, а Гатс всё же поднял глаза и невольно наткнулся на выпирающий бугорок на белых брюках. — Видишь, я тоже рад встрече с тобой. Парень хотел отвернуться, чтобы не видеть этой омерзительной картины, но пальцы продолжали удерживать его подбородок. Пах продолжал отзываться болезненной пульсацией при малейшем прикосновении, а Гриффит не собирался убирать ногу. Напротив, он надавливал сильнее, продолжая наблюдать за раскрасневшимся парнем, который снова опустил взгляд, прерывисто дыша. — Как же долго я искал тебя. Знал бы ты, как мне было одиноко, когда ты ушёл, — холодные пальцы заскользили по щеке, но вместо облегчения Гатс почувствовал отвращение. Он дёрнулся, пытаясь избавиться от покалываний на месте прикосновений к горячей коже. — Я думал, ты обрадуешься. В тот раз ведь говорил, что не считал нас роднёй ни в детстве, ни сейчас. — Верно. Слово низким звоном отозвалось в ушах, а затем связанный почувствовал лёгкий толчок в плечо и упал на холодный пол. Лопатки и затылок заболели при соприкосновении с кафелем. Гатс повернулся на бок, надеясь быстро лечь на живот и снова подняться, но замер, услышав, как что-то с глухим звуком падает на пол. Увидев белый пиджак у своих ног, парень удивлённо посмотрел на Гриффита. Длинные пальцы ухватились за галстук и потянули его вниз, а затем и эта маленькая вещица полетела вслед за одеждой. — Я не считал тебя братом, но и не говорил, что хочу прогнать. Гатс сжался, надеясь так спастись от пронзающего его взгляда, который до краёв наполнился вожделением и похотью. Теперь он мог видеть знакомые голубые глаза и ухмылку во всей красе. А когда Гриффит сел рядом с ним, то парень ощутил и до тошноты знакомый запах. От дьявола всегда пахло дорогим парфюмом, он выглядел элегантно. А его тело в юношеском возрасте было настолько тонким и походило на девичье, что Гатс не ощущал никакой опасности, находясь рядом с ним. Зато сейчас, когда Фалкон, ухмыляясь, начал медленно, пуговица за пуговицей, расстёгивать рубашку, парень снова убедился, что его названый брат не только подрос. Мышцы на руках и прессе напряглись, покрылись мурашками, а Гатс отвернулся, понимая, что может сейчас сделать только это. Его тело совершенно отказывалось как-либо подчиняться разуму, только крупно дрожало в ожидании пытки. А хищник склонился над ним, прижался к мокрой от испарины шее и втянул носом терпкий запах пота. Но вместо отвращения, которое Гатс втайне надеялся вызвать у своего мучителя, Гриффит только сдавленно зарычал и потёрся твёрдым членом о бедро. Мерзко. До ужаса невыносимо было ощущать на себе такое прикосновение, поэтому Гатс старался поскорее избавиться от этого чувства. Он рад был бы прокусить себе язык и покончить с этим, но не мог оставить Каску одну. Парню и подумать было страшно, что будет с девушкой, если его не станет. Её выгонят из монастыря? И куда она пойдёт? Снова в публичный дом? Ну уж нет! Гриффит же продолжал тереться пахом о ногу, как возбуждённое животное. Одна только мысль о том, насколько прекрасным будет ощущение, когда горячая плоть коснётся не просто ткани, а голой кожи, будоражила, доводила до эйфории. — Чувствуешь это? Так сильно я тебя ждал, дорогой брат, — последние два слова он словно выплюнул насмехаясь. — Замолчи… — прошипел Гатс, затем резко притянул голову к бледной шее, надеясь прокусить тонкую кожу зубами. Он готов был вложить в этот укус все оставшиеся силы, прогрызть вздувшуюся вену, которая контрастировала с бледной кожей, выделяясь на её фоне. Гриффит словно предугадал это, схватил парня за волосы и слегка оттянул его голову назад. Из горла пленника вырвался хриплый вздох, когда горячий язык очертил выступающий кадык, а затем зубы слегка сцепили чересчур чувствительную кожу. — Как бы я хотел насладиться тобой подольше, но, смотрю, ты уже хочешь большего, — хмыкнул Гриффит, посматривая на натянутую влажную ткань штанов. Он резким движением стянул их с Гатса вместе с бельём, оголяя смугловатую кожу и набухший, красный член. Сам же парень сейчас решился всё-таки прикусить язык, понимая, что больше не выдержит, но и в этот раз ему не повезло осуществить задуманное. Гриффит протолкнул ему в рот два пальца, затем слегка надавил на язык, словно дал понять, что не позволит парню этого сделать. Фалкон улыбался, ловя на себе гневный взгляд, чувствуя горячее прикосновение языка к своим пальцам, рассматривая покрасневшие щёки и губы. Болезненная пульсация становилась всё сильнее, когда парень замечал новые детали в этой прекрасной картине. Он бы позвал художника, чтобы тот запечатлел этого испуганного, но в то же время озлобленного пленника. А потом убил бы живописца, ведь тот посмел посмотреть на его любимого братца. Глаза Гатса тут же расширились, как только холодные пальцы обхватили его член и принялись медленно двигаться вдоль ствола, касаясь пальцами вздутых венок. Гриффит наклонился к его лицу, ловя каждый сдавленный вздох и продолжал ласкать твёрдую, горячую плоть. — Нет… — прохрипел Гатс, когда пальцы перестали давить на его язык. Парень вздрогнул, кончая в руку ухмыляющегося Гриффита, а затем напрягся, чувствуя влажное прикосновение к своей пояснице. — Тебе чуть легче? Он до сих пор твёрдый, — низкий голос раздался над ухом. Гатс не мог даже двинуться. Тело до сих пор пробивало мелкой дрожью, а новая волна отвращения снова накрыла его, когда он до конца осознал, что случилось. Пальцы слегка сжали кожу на ягодице, и Гриффит оскалился в предвкушении. Рука до сих пор была влажной от густой спермы, и дьявол решил воспользоваться этим. Но только он поднёс пальцы к анусу парня, как тот резко перевернулся на живот. Гатс не знал, поможет ли это ему, но всё же решил бороться до конца. Сердце забилось ещё сильнее, ноги до сих пор были ватными, и парень решил ползти до двери. Парализующий страх сменился слабой надеждой на побег. Вероятность была ничтожно мала, но можно было хотя бы попытаться. Гриффит же почувствовал трепет, увидев смуглую кожу ягодиц. Он издал тихий рык, когда Гатс встал на колени и снова упал. Щека прикоснулась к кафелю, руки снова стянула жёсткая верёвка, и парень тихо застонал, чувствуя боль, пронзившую скулу. Ему пришлось чуть шире расставить ноги, чтобы снова встать на колени. Парень даже не задумывался, что мог выглядеть развратно, показывая себя во всей красе своему мучителю. Сейчас все его мысли были лишь о побеге. Но не успел Гатс отползти на полметра, как тут же упал. Гриффит схватил его за ногу и притянул к себе. — Сразу видно, что ты рос в публичном доме, — хмыкнул Фалкон, притягивая парня к себе и быстро снимая с себя брюки и прикасаясь к своему члену, покрытому смазкой, — Так открыто соблазняешь меня. — Ублюдок, — зарычал Гатс, чувствуя, как влажные пальцы надавливают на колечко мышц, проникают внутрь. Его затошнило сильнее из-за острой боли, а когда пальцы проскользнули глубже, всё-таки вырвало. Прозрачная жидкость покрыла пол прямо под лицом парня, и он увидел в отражении очертания своего раскрасневшегося лица. Гриффит заметил это, осторожно отодвинул парня от прозрачной лужицы. Это не помешало ему продолжить. Парень покрывал поцелуями и укусами крепкую спину, пытаясь сделать этот насильственный акт хоть немного похожим на секс возлюбленных. — Ругайся, кричи. Я хочу, чтобы тебе было больно, Гатс, — хрипел парень, растягивая пальцами стенки ануса. А тот и не сдерживал болезненных стонов. Каждый раз Гатса трясло от пульсирующей боли, когда пальцы двигались внутри него. Хотелось поскорее избавиться от пульсации в паху. У него сейчас было одно желание — перестать ощущать абсолютно всё. — Хочу, чтобы ты чувствовал то же, что и я в тот день. Ты сбежал, бросил меня совсем одного, — озвучил Гриффит свои желания. Его голос стал грубее, и сердце пленника ухнуло вниз, стоило только его услышать. — Прошу, не надо, — взмолился он, поворачивая голову к Гриффиту надеясь вызвать хоть каплю сочувствия. Но в голубых глазах возбуждение вспыхнуло ещё сильнее, чем прежде. Парень совершил ошибку, потакая дьяволу, который только этого и ждал. Мольба о помощи вызывала у него только эйфорию, не более. И даже слёзы, проступившие на глазах названого брата, не остановили его. — Я тоже просил тебя тогда, — ответил ему Фалкон, улыбаясь как-то грустно, а затем потёрся членом о напрягшееся колечко мышц. — Расслабься, иначе будет больно. — Куда ещё хуже? — всхлипнув, пробормотал Гатс. Он понял, что уже никак не сможет повлиять на решения Гриффита. Ему нужно было отомстить? Пусть сделает это и отпустит его. Парень обмяк, позволяя этому зверю делать всё, что тот захочет. А Фалкон действительно сейчас походил на животное. Он снова наклонился к спине, покрытой засосами, мягко лизнул кожу на загривке. Гатс невольно задержал дыхание, мысленно подготавливая себя к боли. Щекочущие кожу прикосновения белых локонов, лежавших на спине и мысли о скором прекращении этой пытки хоть как-то отвлекали его от страха и нарастающей паники. Гриффит сцепил горячую кожу зубами, толкнулся бёдрами вперёд, вызывая у Гатса сдавленный стон. Бледная рука прикоснулась к твёрдому члену, с которого неприлично капала смазка. Введённый заранее препарат пока действовал, и Гатс всё ещё был слишком чувствительным. — Нет… Не трогай, — сжав зубы, прохрипел парень. Он не хотел, чтобы удовольствие смешалось с болью, облегчая эту пытку. Его взяли грубо и без согласия, поэтому ему не должно быть приятно. Гатс чувствовал бы себя гораздо хуже, если бы ему нравились эти настойчивые прикосновения, нежные поцелуи и грубые, ритмичные движения. А Гриффит тем временем продолжал толкаться, проникая в парня с каждым разом всё глубже и глубже, массируя при этом влажный кончик большим пальцем. Он словно не слышал парня, продолжал всячески отвлекать его от боли. — Не строй из себя мученика. Я всё ещё слишком привязан к тебе, чтобы издеваться над тобой настолько сильно, — прохрипел Гриффит. Гатс застонал, чувствуя себя странно. Сейчас почему-то в его голове всплыли слова сестры. «Возможно, я хочу покаяться за свои грехи.» — сказала она брату, когда тот спросил у неё про монастырь. Сначала Гатс не понимал её, но теперь он точно был уверен, что девушка поступила так не без причины. Она хотела спрятаться от дьявола за священными стенами, за пределы которых не смогла бы ступить нога этого искусителя. Молилась ли Каска сейчас? Думала ли она о брате, когда становилась на колени в маленькой келье и смотрела на иконы? Может быть, так сейчас Гатс тоже расплачивался за свои грехи, вымаливая их так извращённо и болезненно. Подумав об этом, парень хрипло засмеялся. С каждой секундой, с каждым толчком, после которого внутренности болели, этот смех становился всё громче. Слёзы продолжали стекать по красным щекам, падая на кафельный пол. Гриффит ожидал чего угодно, но не этого. Он удивлённо посмотрел на парня, задыхающегося от смеха и рыданий. Его приоткрытые губы, растянувшиеся в улыбке и мокрые от слёз щёки выглядели так прекрасно, что Фалкон не удержался и кончил первым. Гатс почувствовал, как его заполняет что-то горячее, и вздохнул с облегчением, когда перестал чувствовать член внутри себя. Пытка закончилась. Пусть у него так и не получилось ощутить разрядку, хотя бы сильной боли уже не было. Осталось только неприятное жжение и влага между ног. Тяжело дыша, он продолжал прижиматься щекой к плитке. Бёдра покрылись чем-то неприятно липким, и Гатс был бы рад просто не думать, что это сперма. Парень закрыл глаза, и прежде, чем потерять сознание, почувствовал, как по щеке скатывается очередная слеза. — Как жаль, — сказал Гриффит, вставая с пола и рассматривая измученного парня, который потерял сознание. Он осторожно снял с рук и ног верёвки, после которых на коже остались красные полосы. — Ублюдки. Просил же сильно не затягивать, — пробормотал парень, затем снова сел рядом с пленником и нежно погладил влажную щёку. — Теперь ты понял, как я страдал? Гатс не ответил, даже не шевельнулся. Посмотрев на сухие губы, Гриффит провёл по нижней большим пальцем, затем осторожно убрал со лба прилипшие тёмные волоски. Он так долго искал его и наконец-то смог догнать беглеца. В какой-то момент Фалкон даже подумал, что это всё было очередным видением, которые стали посещать его ещë в юношеском возрасте. Гриффит невольно вспомнил о своём признании, улыбнулся, но затем в его глазах всё же промелькнула та самая грусть, которая так долго копилась внутри него. Три года. Гатс словно исчез, испарился, будто его и не существовало вовсе. И тут весть о парне, который спрятался от него в затесавшейся между лесов деревеньке, настигла даже Фалкона. Но теперь им был не тот жалкий парень, у которого не получилось удержать возле себя того, кто так сильно нравился. Он сейчас — глава одной из крупнейших бандитских группировок Англии, окрепший, вставший на ноги. У него было много связей, ищеек, которые могли достать человека из-под земли, выяснить всё о нём, даже если тот уже в могиле. И они выполнили свою работу, пусть и не очень хорошо, но всё же. Сейчас Гатс был рядом, и Гриффит мог почувствовать его горячую кожу кончиками пальцев, рассматривать его вдоволь. Его первая и, возможно, единственная любовь лежала прямо перед ним, здесь. Парень снова улыбнулся, только уже более искренне и ласково. Как же ему хотелось увидеть у брата такую же улыбку, которую он дарил ему в детстве. — Не убегай, — прохрипел он, только сейчас осознав, что дал волю эмоциям и поступил слишком импульсивно.