Часть 1

      Люди, как обычно, разнообразны и категоричны к убеждениям как и к собственным, так и к чужеродным. Однако их мнения не разнятся, а пересекаются и ерошат одну-единственную аксиому, обозначенную в далёком протерозое. И то, как от вина пятно, не оттереть.       Аксиома имеет человеческое обличье, соловья голосок и вбивающиеся в извилины мозга глаза, лукавые и расплывчатые. У неё разодраны в розовато-красноватое мясо костяшки, разошлись белые тонкие-тонкие нити на коленках штанов и сломан металлической молнии на джинсовке ползунок.       На имя её десяток раз из баллончика краски чёрной брызнули, дабы стену дома заброшенного приукрасить отборной матерщиной; размытое лицо её увидеть лишь на фотографиях можно в альбомах, спрятанных в дальнем углу деревянного шкафа, да и то приглядеться нужно — вон там, на плане заднем видно, слева.       Не разглядеть ни имени среди «блядь» и «хуй», ни личика на фото — бросаются в глаза токмо широкая дружелюбная улыбка и нечто витиеватое, с заковырками в смысле неясном:       «Кенни Маккормик — не человек», и что бы это могло, чёрт подери, значить?       Стёрты истории прошлых сообщений, выброшена на свалку простоявшая в коридоре ровно до марта и скинувшая пожелтевшие иголки ёлка, проглочены нелепые и застрявшие секундно в покрасневшей гортани «прости» и замазан в спешке перед зеркалом, покрытым паутинкой тянувшихся вниз трещин, выделяющийся на молочной коже засос.       Скрыт в вороте глухой смешок вместе с покрасневшими от кусающегося вредного морозца острые скулы.       — Я здесь ненадолго, — диктует почти по слогам Кенни, когда о его худую спину приветливо ударяет входная дверь, и даже не оборачивается, замерев, словно хищник перед нападением.       Крэйг не знает, куда он смотрит: Маккормик может пялиться в никуда и при этом что-то видеть, смеяться над невидимым нормальному глазу человека зрелищем и после ненарочно закашливаться из-за усугублённой ангины. Тяжёлая форма его, кажется, не смущает ни развитой продолжительностью, ни страшностью медицинских терминов — «лакунарная», «фолликулярная».       Такер не врач, но диагноз поставил сразу: недужный, бестолковый и временами невыносимый, как растекающаяся по лбу, обрывисто по расписанию — по понедельникам и средам — тупая боль.       — Ладно, — гнусавит Крэйг хроническим ринитом, прикрывает дверь и застывает с охватившим всецело пониманьем.       У Маккормика с ноги почти ботинок с продырявленной подошвой соскочил, ободранные коленки и севший отчего-то голос.       — Зайдёшь, может? — спрашивает тихонько и невзначай. — Я чай тебе заварю. — Когда он только успел проникнуться тем, чего в крови по большей наследственности в отца, у него и быть не может — гостеприимством, не знает даже хрен, к которому ссылаются все буднично.       — Чай? — Кеннет хмыкает, оборачивает голову и смотрит из-под опущенных век. Одно из них — болезненно-фиолетовое и не создающее контраст на бледной коже с этими едва заметными веснушчатыми пятнышками и заживающими ссадинами; ну ему и влепили.       — Ага, — кивает Крэйг и цепляется сильнее за холодную дверную ручку.       Лицезреть фингалы ему отнюдь не впервой, но когда они растекаются и по-свойски приживаются к лицу Кенни Маккормика, сердце юлит против орбиты и сжимается, обливаясь горячей кровью. Его, как забитого шестиклассниками до полусмерти бездомного крохотного кутёнка со слёзными глазищами и утопающим в тиши скулёжом, жалко.       — А какой?       — Какой захочешь. У нас есть чёрный, зелёный, с ягодами — выберешь любой.       У Кенни не чело — светило вырвиглазное, раздражающее глазную сетчатку и сжигающее волоски на кожном покрове; чему-то он рад до беспамятства вскружённой головой и вбивающим в лоб ржавым гвоздём. Одаривает бескорыстной милейшей улыбкой, и светом в глазах небесных ослепляет. Кандела — единица силы света, радость Маккормика измеряется в величине, даже не внесённой в систему счисления — халяве.       — А есть чай с мороженым? — восторженно спрашивает он громким шёпотом и хлопает глазками.       — Может, какие-то придурки и до него додумались, а так я могу навести тебе чёрный и сливок туда добавить. Почти как мороженое.       — Заебись, — гласит, поднимается с порога почти рывком и суёт длани в карманы. Разворачивается, склоняет голову набок и обнажает пустоту от парочки бесследно исчезнувших зубов. — А сколько я буду должен?       Крэйг отворяет дверь шире, впуская прохладный вечерний воздух, и заключает:       — Нисколько.       — Вау, — Маккормик проникает в дом почти на цыпочках вместе с ветром и кратко хохочет, — никогда не думал, что Бог благословит в конце концов, да ниспошлёт мне такой подарок. Добрый Крэйг Такер — я глазам своим не верю.       — Один у тебя как раз поплывший, — отмечает Такер и закрывает на нижний и верхний замки входную дверь. — Тише только будь: я не один дома.       — Да громкими непристойностями я с тобой заниматься не собираюсь.       — Вот теперь я чувствую божественное благословение на себе.       Кенни громко смеётся.       Крэйг знает, что останется после маккормиковского пребывания здесь: грязь на чистом ковре в прихожей, недопитый чёрный чай, не набранный на стационарном телефоне номер и подзабытое «Я здесь ненадолго» спустя полчаса посиделок на кухне.       Следы Кенни оставляет всюду — в среде мыслительной и окружающей, — побуждает цепляться с мерзостью за нечто оранжевое на улицах, плесень и зажёванные в радиоприёмнике песни.       — Обещаю, больше не буду, — на постоянстве Кенни бормочет, а потом оказывается на пороге такеровского дома с разбитым носом, разбитой коленкой, выбитым зубом, сломанным пальцем, сломанной доской скейта и привычным «ненадолго»; врывается бесстыже и так же бесстыже исчезает, выборочно оставляя следы и заключительную мысль:       «Кенни Маккормик — не человек»; он — физическое явленье.