Омерзительное лекарство.

      До этого момента Дилюк не представлял, что такое настоящая жажда.       Он проснулся от удушающей сухости в горле. Кашель, разрывающий легкие, будто песок, царапал глотку изнутри. Не помня себя, мужчина соскочил с кровати, пинком распахнув дверь ванной комнаты. Дрожащими руками он вцепился в желтую от налета раковину и на полную мощность открыл кран. И если бы струя воды была большей плотности, он бы без раздумий впился в нее зубами.       Холод обдал его лицо и горло, но не облегчил боль. Сухость проходила только на секунду и возвращалась еще невыносимее. Дилюк пил, не в силах остановиться. Пил до такой степени, что вкус воды стал ему омерзителен. Даже ее запах казался затхлым. Стоило ему ощутить эту резкую перемену, как мужчина дернулся назад. На секунду ему показалось, что из крана текла болотистая, грязная вода.       Тошнота, ставшая его верным спутником, вновь дала о себе знать. И теперь любая мысль о еде вызывала неприязнь. Любимые запахи превратились в гниль, и Рагнвиндр не мог вспомнить, какими они были раньше. Он не чувствовал голода, паники, страха: жажда затмила все. Тело ломало, будто от гриппа, так что руки не переставали дрожать.       А прошло всего два дня…       Испытывал ли Альберих то же самое?       Ему-то, наверное, было в тысячу раз легче, ведь вампиры живут с этой болью.       Вот теперь Дилюк чувствовал эту нечеловеческую злость. Она закипала в нем от одной мысли о Кэйе. Мужчина поднял взгляд на мутное зеркало, забрызганное водой, и собственное отражение показалось ему чужим. Темно-карие, почти бордовые глаза, теперь были ярко красными. Они горели, как два яростных огонька. Бледная кожа, синяки под глазами и впалые щеки. Если бы не тихое биение сердца в груди, мужчина бы подумал, что Альберих соврал ему и обратил в вампира. И шум в голове сейчас будто складывался в чей-то голос: надменный, холодный. Слова были не разборчивые, но они давили, вынуждали. И агрессию было невероятно тяжело сдерживать.       Рагнвиндр настолько пристально и долго вглядывался в свое отражение, что комната вокруг исчезла. Он видел себя и тьму. Живую, принимающую силуэты позади него. Знакомые, раздражающие.       Его словно отравляло бешенство, от которого не было спасительной вакцины.       Тихий стук прозвучал невыносимо громко. Дилюк практически с рыком отвернулся от зеркала, рывком стянув с крючка свою куртку. Он надел ее на себя, не застегивая, и с силой толкнул дверь, за которой показалась испуганная фигура полной женщины. Она охнула, едва успев шагнуть в сторону, чтобы не столкнуться Дилюком, стремительно вылетевшем из номера.       — Идиотка, надеюсь, в следующий раз ты не успеешь отойти от двери, — мужчина швырнул ей в корзину для грязного белья ключи. — И это послужит тебе уроком.       Каждое его слово сквозило ядом. Он говорил с животной ненавистью, не разбирая своих мыслей. Еще чуть-чуть, и Рагнвиндр бы перевернул вверх дном все, что попадалось ему на пути. Он был готов поклясться, что услышал тихий и будто осторожный всхлип, вызвавший у него дьявольскую ухмылку на губах. Он отплатил этой женщине сполна за свою боль.       Но стоило выйти на улицу, как прохладный ветер мягко объял все тело, пронизывая каждую клеточку даже сквозь одежду. Дилюк вздрогнул, обернувшись на двери обветшалого отеля. Привкус гнили исчез без следа, будто бы его и не было, а раздражение ощутимо уменьшилось. Губы непроизвольно поджались от осознания произошедшего: он теряет контроль над собой.       Этот яд внутри стремительно отравлял его, постоянно изменяя, превращая в чудовище, и только Кэйа мог избавить его от мучений, либо завершив процесс обращением, либо убив его.       Но Дилюк понимал, что Альберих никогда не выберет последний вариант.       Даже сквозь бледные тучи, затянувшие все небо, свет казался ярким. Он больно бил по глазам, чуть ли не вышибая из них слезы от сильнейших спазмов, волнами проходящих по всей голове. От усиливающегося и непостоянного ветра очень быстро замерзли уши. Холод давил на виски, сводил до судороги шею и напряженную челюсть. До остановки мужчина дошел, как в тумане, смутно помня дорогу и проходящих мимо людей.       Куда он шел? На работу? Домой? Или убегал от Альбериха?       А, может, он бежал от самого себя?       Уши буквально разрывало на части от шума в голове, становящегося только сильнее из-за ветра. Дилюк без особых надежд прикрывал их ладонями, но это ничуть ему не помогало. В голове мелькали обрывки воспоминаний, которые практически ощутимо разбивались на осколки, превращаясь в одно неразборчивое месиво.       Ненависть, ненависть, ненависть! Он испытывал ненависть абсолютно ко всему живому, что его окружало. Руки сводило от желания ударить прохожего, сжать его горло и не отпускать, пока тот не перестанет дергаться.       Убить… убить ради мести. Он не мог уничтожить Альбериха, но справился бы с людьми.       Стоило Рагнвиндру задуматься об этом, как он тут же дал себе звонкую пощечину. А затем еще… и еще, пока мысли не собрались в единый паззл, перестав быть навязчивыми идеями. Он едва ли собрал себя по кусочкам, не представляя, как долго еще протянет. Может ли он вернуться на работу? Должен. У него ведь не было выбора. Где еще он может попросить помощи, если Кэйа снова нападет на него? Каждый его день вел только в бар, с которого все началось.       И его двери впервые показались Дилюку приветливыми. Он коснулся ладонью шероховатой деревянной поверхности, отвлекая себя на потрескавшийся лак. Мужчина пытался поддерживать связь с реальностью всеми силами, не думая о том, где сейчас был Альберих. Преследовал ли он его? Может, стоял сейчас позади? Рагнвиндр не оборачивался всю дорогу до бара и, тяжело вздохнув, толкнул скрипучую дверь, оставив свои вопросы без ответа. Он не хотел знать правду. Не сейчас.       Дилюк опоздал всего на двадцать минут от начала своей смены, встретившись с недовольным взглядом Дионы, которая до блеска натирала барную стойку, делая это только в те моменты, когда чувствовала сильное раздражение. Она ненавидела работать за двоих, даже если всего пару минут, ведь ей за это время не доплачивали. Рагнвиндр проскользнул в подсобку незаметной тенью, первым делом найдя в шкафчике девушки упаковку лекарства от мигрени. Выдавив две таблетки себе на ладонь, мужчина закинул их в рот, практически без видимого отвращения на лице прожевал и проглотил, не притронувшись к воде. Горечь на языке тоже давала ему своеобразную оплеуху, не позволяя окунаться в свои навязчивые мысли.       Надев фартук, Дилюк подошел к зеркалу. Вид у него был не лучший. Он собрал заново тугой хвост на затылке, пальцами расчесав волосы, насколько это было возможно, и умылся прохладной водой. Стало не многим лучше, но он хотя бы постарался привести себя в порядок.       Эта смена обещала быть тяжелой…

***

      Даже тишина в баре уже казалась невыносимо громкой. Мягкий свет безжалостно хлестал по глазам, и было бесполезно отводить взгляд: он все равно находил его, каждый раз ощущаясь гораздо больнее. Таблетки Дионы оказались абсолютно бесполезной пустышкой, не возымев никакого эффекта. Каждый раз, когда Дилюк брал в руки очередной бокал, он слышал тончайший звон стекла, снова и снова сглатывая из-за него вязкую слюну, принявшую привкус горечи от боли.       Раздражают… Его все раздражают. Такие нервные, резкие. Неопределившиеся, беспросветно тупые. Каждый посетитель был хуже предыдущего, принося с собой в одном только своем виде жалкую историю о ничтожной жизни, которая довела его до этой стойки. Что же скрывал этот парень, нервно натягивая и без того растянутый рукав свитера на запястья? Свое слабоумие и бессилие? Очевидно. А этот мужчина, поглядывавший на экран дорогого телефона, растягивая уже десять минут одну рюмку водки, явно не вынося ее вкус? Он вытирал капли пота со лба, изредка бросая взгляд на вход в бар. Ждал встречи, которая решит его судьбу? Смешно.       А еще эти запахи. Они были просто ужасны. Пот, разношерстный парфюм, затрагивавший ценовой диапазон от освежителя воздуха до Шанель, стойкий дурман алкоголя, испарявшийся совершенно тошнотворным образом и еще что-то… приторное, такое знакомое и манящее.       Как бы Дилюк ни старался, но он не мог унять сильнейшую дрожь в руках. Холодный пот ручьем скатывался по его бледному лбу. Он замечал на себе каждый взгляд, слышал каждый разочарованный вздох. Увесистый граненый стакан попросту выскользнул из его ослабевших рук, разбившись вдребезги с таким грохотом, что он эхом пронесся по всему бару, заглушая почти не слышимую музыку. Мужчина зажмурился, сжав в руках полотенце, которым протирал стакан.       — Да что вы себе позволяете? — гневно прошипела Диона, тут же начавшая торопливо собирать осколки. Она с самого начала смены наблюдала за Рагнвиндром, будто бы выжидая этого момента. — Если вас так ломает от мыслей о том кровососе, то идите и потрахайтесь уже с ним. Смотреть тошно. Его приторная рожа так и сверкает теперь здесь сутками напролет, все вас пасет. Собирает вокруг себя этих алкашей, покупает им все это блядское бухло и…       — Ломает? — со злобой усмехнувшись, тихо переспросил Дилюк. Краем глаза он видел, что за их начинавшейся с Дионой перепалкой постепенно наблюдало все больше посетителей. — Ты бы лучше вообще заткнулась, малолетка. Изо дня в день слушать твое нытье просто мерзко. Проваливай на трассу, если так хочется! — мужчина швырнул полотенце на пол, практически в полный голос закричав на девушку перед ним, отчего та непроизвольно сжалась, тут же замолчав. — Сборище бездарных нытиков, — раздраженно прошипел Дилюк.       Бармен, чувствуя, что абсолютно все посетители сейчас обратили свое внимание на него, сорвал с себя фартук и быстрым шагом скрылся за дверью подсобного помещения. Рваными и резкими движениями он натягивал на себя одежду, скидывая в карманы свои вещи. Пинком он открыл пожарный выход, даже не потрудившись его закрыть.       Слишком шумно.       Слишком душно.       Слишком больно…       Просто невыносимо!       Какая ей разница, что с ним происходит? Путает желаемое с действительным? Какая жалость. Диона всегда была ничтожеством, и даже никак не могла это скрыть. А сегодня она лишний раз доказала это. Что сподвигло эту безмозглую девчонку так сказать? Неужели зависть? О, да, ведь все знают городские легенды — вампиры бессметно богаты, прекрасны и успешны. Они в центре внимания, все их обожают. И тогда отец-алкоголик в одно мгновение ока бы исчез из ее жизни, стань она бессмертной. Ведь он бы стал просто песчинкой во времени, а не проблемой, с каждым месяцем становящейся все более всепоглощающей и тяжкой.       Эта дура просто не понимает, о чем мечтает!       Ветер на улице быстро сменился дождем. Дилюк был готов поклясться, что слышал буквально каждую каплю, упавшую на землю. Он вздрагивал, ускорял шаг, иногда почти бежал, чуть не врезаясь в редких прохожих. Вода застилала глаза, стекала за ворот рубашки, иголками отзываясь на чувствительной коже. И ни одна мысль в голове не была позитивной: все бешено носилось вокруг Альбериха, его обещанной ломки, и необъятной злости, отравившей разум Дилюка.       Есть ли у него вообще шанс прийти в себя? Прошлая жизнь теперь просто сон, ушедший в прошлое? Рагнвиндр бы никогда не посмел назвать его счастливым, но сравнивая с тем, что он имел сейчас, даже такое унылое существование казалось даром Божьим. Судороги искрами вспыхивали по всему телу, а за ними приходила слабость. Конечности немели, глаза слипались, будто Дилюк не спал уже несколько суток. Дорогу домой он нашел не более, чем интуитивно, просто шагая в нужную сторону.       Темнота подъезда показалась мужчине высшим благом, какое только было ему сейчас доступно. Вместе с ней совсем на крохотную каплю боль ослабла, и даже это было ощутимо всем телом, едва справлявшимся с ломкой. Дрожащими руками Дилюк вынул ключи из кармана, далеко не с первого раза попав в замок и открыв его. Внутрь он практически ввалился, чудом устояв на ногах. Вода обильно стекала с куртки под ноги, так что Рагнвиндр швырнул ее, как тряпку, в угол. Вся одежда на нем промокла до нитки, облепив каждый миллиметр хрупкого, ослабевшего от жажды тела.       — Уже вернулся? Так рано, я не ждал тебя, — Кэйа лениво раскинулся на просторном диване Дилюка, держа в одной руке бутылку вина, а в другой игрался его серебряным ножом, подкидывая и хватаясь только за древесину. Его глаз уже полностью восстановился.       — Свали из моей квартиры, — сквозь зубы раздраженно ответил мужчина, собрав остатки своих сил в кулак. — Сейчас же.       — А ты мне не указ, — Альберих отхлебнул из горла алкоголь, а бармен вцепился взглядом в его кадык, сильно выделявшийся в таком изгибе шеи. Хотелось разодрать горло вампира в клочья, лишь бы он больше никогда не смог говорить. — Тяжело терпеть жажду, верно? Сразу такая бурлящая смелость, будто прилив гормонов.       — Жаль, я не откусил тебе язык, когда была возможность. Тошно слышать твою ядовитую речь.       В эту же секунду нож, рассекший воздух с приглушенным свистом, вонзился в стену в миллиметре от головы Дилюка, но ни один мускул не дрогнул на лице мужчины. Он видел перед собой только Кэйю, который тоже был заметно раздражен и с трудом держал себя в руках. Жажда калечила и его, причем ничуть не меньше, чем смертного.       Рагнвиндр выхватил нож из стены и прижал к своему горлу, маниакально усмехаясь. Он с особым наслаждением следил за тем, как резко изменяется выражение лица вампира, как он напрягается и сосредотачивает свое внимание на смертном, который, будто по щелчку, стал ему важен. Его глаз начал поблескивать, а брови медленно опустились.       — И как тебе это чувство? Нравится испытывать страх? — Дилюк говорил насмешливо, наконец найдя способ манипулировать вампиром в ответ. Даже если он слаб в сравнении с бессмертным существом, он все равно постарается отыграться за весь ад, пережитый за три жалких дня.       — Страх? — Кэйа встал, отставив бутылку в сторону на кофейном столике. — Ты ведь и пальцем тронуть себя не сможешь.       — Правда? — Дилюк наигранно удивился, следом надавив на нож. Острие вонзилось в кожу, вот-вот норовя ее порезать. — Если приблизишься ко мне еще хоть на шаг, я медлить не стану.       — И думаешь, что я позволю тебе умереть? — Кэйа говорил серьезно, но с места не двигался. Он будто поджидал удачный момент, до последнего не говоря Дилюку нечто очень важное и одновременно очевидное.       — А у тебя разве есть выбор?! — Рагнвиндр вспыхнул, нервно сглотнув и надавив на нож еще сильнее. Боль от слабого пореза показалось ничтожной в сравнении с сильнейшей мигренью. — Проваливай из квартиры сейчас же!       — Это у тебя нет выбора, — слащавая улыбочка медленно расползалась на губах вампира. — Моя кровь исцелит любую рану на твоем теле, с того света вернет, но умереть не позволит. Я могу избавить с ее помощью от любой боли, даже от этой нестерпимой жажды, которая толкает тебя на такие безумства. Из-за которой ты сдерживаешь в себе ярость. Тебе нужно лишь принять мою помощь.       — А тебе страсть, как хочется стать прямо-таки святым и невинным? — съязвил Дилюк, не опуская нож от своего горла. — Лицемерная тварь!       — Тебе понравится, даю слово. Я прекрасно знаю, какой блаженной может быть кровь после долгого голода.       Рагнвиндр промолчал в ответ. Сомнения стали терзать его мысли, заставляя вспоминать вкус прошедшей ночи. Как было легко и свободно, когда жажда ослабла. И чем больше Дилюк сопротивлялся своему желанию, тем более сладостной и необходимой казалась кровь, текущая по мертвым жилам вампира перед ним. Всем естеством он хотел снова ощутить жизнь, которую ему могла дать только она. И вблизи источника его исцеления он уже не мог трезво мыслить, готовый на все ради избавления от мук.       — Молчание — знак согласия? Я вижу сомнение в твоих глазах, Дилюк Рагнвиндр. И оно не дает тебе покоя с первого дня новой жизни, ведь я прав?       Бармен нерешительно опустил нож, но хоть для какого-то ощущения безопасности наставил острие в сторону Кэйи.       — Хватит давиться страхом, тебе это не к лицу.       — Я согласен, — голос Дилюка прозвучал чересчур жестко. — Но при одном условии.       — Я весь внимание, — тягучий и сладкий голос Кэйи на контрасте с барменом звучал приторнее меда, но ни капли не заставил Рагнвиндра дрогнуть.       — Ты нальешь свою кровь в стакан. И только так я ее выпью. Тебе ясно?       — Поубавь командный тон, — вампир хмыкнул. — Как пожелаешь.       Альберих, тихо посмеиваясь, расстегнул пуговицу на рукаве, закатав его выше локтя, а затем вальяжной походкой прошелся до кухни под пристальным взглядом Дилюка, ни на секунду не опускавшего свой единственный спасительный нож, который хоть как-то мог навредить вампиру. Кэйа открыл верхний шкафчик, словно точно знал, что там стоят стаканы, но извлек из него бокал. Рагнвиндр поморщился, сразу же догадавшись о тонкой иронии, от которой не смог сдержаться бессмертный. Не говоря ни слова, даже этот момент он превратил в нечто похожее на обряд. Кровь — вино, он — его покровитель. Будучи абсолютно безбожным существом, рожденным тьмой, Кэйа насмехался над смертностью Дилюка, заставив того видеть в происходящем обряд причастия. И в этой догадке у бармена не оставалось ни капли сомнений, ведь усмешка вампира говорила сама за себя.       Он поднял руку над бокалом, сжав кулак. Даже мертвые вены стали видны, полные проклятой крови. Ногтем он порезал бледную, будто пергаментную кожу, и из запястья сразу же хлынула вязкая, почти черная кровь. Она забрызгала стенки, и капли тут же превратились в подтеки, медленно сползавшие по стеклу. Дилюк, сам того не замечая, смотрел только на то, как наполняется бокал. Слюна начала обильно выделяться, будто сейчас перед ним готовили его самое любимое блюдо. Он не мог отвести взгляд, даже моргнуть, изо всех сил сдерживая неведомое ранее существо внутри.       Как только кровь дошла до половины бокала, Кэйа убрал руку, поднеся ее к губам. Он наблюдал за реакцией Дилюка с большей жадностью, чем смертный пожирал его кровь взглядом. Не опуская глаз, Альберих медленно, будто соблазняя, прошелся языком по порезу, который уже постепенно стягивался. Усмехнувшись, он опустил рукав и придвинул бокал в сторону бармена, из-за чего тот буквально сорвался с места, вцепившись в стекло, которое жалобно звякнуло в его руках от удара зубов. Он сжал челюсти настолько сильно, будто хотел вместе со стеклом выжать до последней капли кровь вампира. Мужчине хватило буквально два крупных глотка, чтобы осушить сосуд полностью, но он не смог остановиться, начав слизывать разводы с тонких, хрупких стенок.       Даже смех Кэйи не мог его отвлечь. Тепло с приятным покалыванием расходилось по изможденному от сухости горлу, обволакивая его, пока не превращалось в огонь, разгоравшийся глубоко внутри. Легкое головокружение сменило невыносимую боль, а слабость в теле испарилась: оно будто налилось самой жизнью. Дилюк ощущал себя сильнее, чем когда-либо.       И от этого рвотный позыв не заставил себя ждать. Осознание, пришедшее так внезапно, вернуло власть человеческой части его души над телом, сиюминутно среагировав на проклятую кровь вампира. Дилюк разжал бледные пальцы, выронив на пол бокал. Он побежал до ванны, давясь обилием слюны во рту, пока его желудок скручивало в болезненный узел от вожделения, возникшего где-то в глубинах его сознания по отношению к Альбериху.       Спазм подошел к горлу в тот момент, когда мужчина уже упал на колени, ухватившись за керамическую прохладную поверхность. Его кожа была практически того же белого оттенка, что и вся утварь в ванной комнате. Вся кровь вышла обратно, став на несколько тонов светлее: весь яд из нее сразу же растворился в теле, избавив Дилюка от ломки, но он не лишил его мыслей о ней. Стоило на мгновение Рагнвиндру вспомнить тот сладостный момент, как новый и еще более сильный спазм сковал его тело. Мужчина не ел уже второй день, почти ничего не пил. Его желудок был пуст, оттого боль, приходящая сразу после рвотного позыва, отрезвляла затуманенный разум.       Он чувствовал этот вкус. Металлический, сначала терпкий, а затем приторно-сладкий. Эта вязкая текстура, кровь, остававшаяся холодной до последнего момента, пока не попадала в тело, словно разнося по нему огромную дозу эндорфинов, гораздо большую, чем способен получить человек. В одной ее капле была целая жизнь со всеми ее прелестями и наслаждениями.       Вытерев губы мокрым рукавом рубашки, Дилюк откинулся назад, спиной упав на прохладную стену. Все его тело слабо подрагивало, и совсем не от боли. Жар уже угасал, но чувства, возникшие в отравленном сердце и разуме, Рагнвиндр был уверен, что никогда не забудет, даже если очень постарается.       Единственная радость — боль наконец исчезла. Горло не скребло от сухости, а шум в голове полностью исчез. Все то варево кипящих эмоций утихло, будто кто-то потушил огонь под котлом.       Поэтому пережитое отвращение хотя бы на йоту стоило того, какой бы отвратительной и унизительной не была расплата за избавление от страданий.       — Значит, с характером у тебя не только душа, но и тело, забавно.       Когда Дилюк поднял голову, Кэйа уже стоял в дверях ванной комнаты, оперевшись плечом на проход. На его белом рукаве проступило несколько крупных пятен крови. Ощущая от них слабый горько-медовый запах, мужчина нервно сглотнул, смотря на вампира сквозь полуприкрытые от остаточной слабости после тошноты ресницы.       — Так даже веселее ждать, потому чт…       — Почему не взял меня силой? — Дилюк говорил практически без эмоций, не вкладывая никакой энергии в голос.       — Не хочу становиться насильником, ты слишком… — он оценивающе обвел взглядом бармена, раздраженно цокнув языком, — бойкая жертва. Второй глаз мне еще нужен.       — Что еще ты задумал?       — А ты не знаешь? — Кэйа опустился на корточки, наклонившись немного вперед, чтобы быть ближе к Дилюку и видеть его темные, почти черные после выпитой крови глаза. — Я жду, пока ты сломаешься. Когда у тебя не хватит сил сопротивляться жажде и дальше, — сейчас Дилюк прекрасно видел тонкую полоску шрама, проходящую по верхнему и нижнему веку Альбериха.       — Не приравнивай меня к своим жертвам, это я загнал тебя в ловушку в тот вечер.       — А я затащил тебя с собой, когда она захлопнулась.