Все глубже в Бездну.

      Надорванный фантик, несколько сухих листьев и даже измазанный чернилами медведь. На его морде красовалась бумажная повязка, закрывающая глаз, пусть тот и был на месте. Запах шоколада исходил от всех вещей, и каждая мелочь цепляла за самое сердце. Игрушки, сладости и неповторимый дух приключений, которым Кэйа заразил Дилюка с первого дня их знакомства. На дверце шкафа, словно в наказание за неряшливость, висели порванные брюки, которые никто не собирался зашивать. А под кроватью пылилась старая, но все еще роскошная шляпа с синим, пестрым пером, нечаянно попавшая в лужу с разводами бензина.       Он словно смеялся где-то совсем рядом. Воспоминания мелькали перед глазами, а по щекам скатывались крупные капли слез. Они щипали обветренную кожу и сухие губы. Дилюк прижал к себе плюшевого мишку, и повязка на его голове треснула от напряжения, беспомощно опав на пол, а вместе с тем в ушах стоял хохот полицейских, который вдребезги разбивал все оставшиеся теплые воспоминания о друге. Он точно был! Это не сон! Дилюк без сомнения его помнил, ведь совсем недавно… еще три дня назад они вместе гуляли! Кэйа пообещал, что в следующую встречу они пойдут в лес, в его тайный лагерь. А Крепус даже оставлял им немного наличных, чтобы мальчишки могли купить себе вкусностей. Дилюк так хорошо помнил запах горячего шоколада, который жадно пил друг, даже не позволив ему попробовать, что это просто не могло быть выдумкой!       Только вот… после него осталось так мало вещей. Фантики? Столько конфет легко мог съесть Дилюк и в одиночку. Листья? Их не назовешь гербарием, могли попасть в комнату через открытое окно. Грязная одежда — не новость для ребенка. Если бы появилось что-то более весомое… Его вещь или фотография… Тогда бы полиция поверила!       Кэйа точно существует, Дилюк не мог его выдумать… Он бы никогда не стал кому-то врать!       Но голоса взрослых в голове неустанно твердили, что маленький синеволосый мальчик — просто счастливый сон. Ведь тот приют был заброшен уже долгие годы…       Мальчишка поднял с пола повязку и поднес ее к глазу, словно силясь почувствовать себя на месте друга. Почему он исчез? И почему никто, кроме Дилюка, его не помнит… Бумага тут же намокла от слез и окрасила руки черным цветом. Всхлипнув, мальчик стер влагу грязными пальцами с лица и утер нос. Ладонь крепко сжала повязку, а уверенность пылала в сердце: он обязательно его найдет.

***

      Холодно было так, что кости во всем теле ломало, будто они стали хрупким льдом. Сырая от крови стена за спиной заставляла дрожать до судорог во всем теле.       И ни капли слезы.       Глаза словно высохли, были полны пыли. А ком в горле до тошноты давил, готовый с болью вот-вот вырваться громким воем наружу.       Они тянули к нему свои когтистые лапы, но не смели коснуться, видя след Его клыков.       — НЕ ПОДХОДИ! — с надрывом выкрикнул мальчик, но получилось так хрипло и жалко, что стало только еще страшнее. Т      усклый свет восхода пробивался сквозь занавешенные окна, освещая кровавое пиршество стаи хищников. Трупы, одни лишь трупы: тела окружали ребенка, измазанного кровью так, будто его в нее окунули с головой. Старая марлевая повязка спала с его глаза, но шрам оставался прикрыт его густой, темной от вязкой жидкости, челкой. На коленях ссадины и синяки, ладони в царапинах. Он пытался сбежать. Старался так сильно, что истратил все свои силы.       Он подошел не сразу, наблюдал со стороны, дав возможность другим ощутить силу, скрытую в этом испуганном мальчишке. Боялся, но не кричал. Было больно, но не заплакал. Его взгляд пронизывал насквозь даже вампиров, давно забывших, что значит жажда к жизни, в то время, как перед ними стояло само ее воплощение: всеми брошенное, загнанное в угол, но не погасшее, а совсем наоборот. Огонь полыхал в нем, разгоняемый страхом, пока сердце билось внутри грудной клетки до колющих спазмов.       И он был до омерзения заразителен, притягивая к себе, так, что устоять, казалось, не смог бы никто.       Шаги были тяжелыми. Полы Его мантии шелестели в звенящей тишине. Кэйа, подрагивая, сжал руки в кулаки и стиснул зубы, упрямо проглотив ком в горле. Вампиры расступились в стороны, покорно склонив головы. Тусклый луч солнца скользнул по некогда белоснежной ткани, и от того, насколько яркой была кровь на ней, мальчику стало дурно. В полутьме он будто бы не замечал того, что происходило вокруг, а сейчас ужасающая реальность ослепила его.       — Такой худой, весь дрожишь, — голос был шипящим, низким, но до омерзения ядовито-приторный. Существо перед мальчиком опустилось на одном уровне с застывшими испуганными глазками. Его лицо скрывала остроконечная, вытянутая позолоченная маска, и только рот, искривленный в оскале, ни капли не похожем на улыбку, был виден Кэйе во всей красе. Ряд острых зубов не внушал ни капли доверия, но притворная забота вампира начинала действовать, против воли мальчика заставляя его ровнее и спокойнее дышать. — Боишься, но так старательно это скрываешь, — существо окинуло взглядом то месиво, что устроили его приближенные, — Это была твоя семья? Совсем тебе не ровня.       Кэйа молчал и, казалось, забывал, как дышать. Он не смел сдвинуться с места, ощущая на себя колющие взгляды вампиров, словно ожидавших момента, когда их хозяин позволит напасть на него и изодрать в клочья, как остальных. Грудная клетка болела от напряжения, и слезы были готовы вот-вот потечь по побледневшим щекам.       Мальчик был в сознании только потому, что отчаянно желал выжить.       — Я могу дать тебе новую семью. Ты станешь сильнее, и тогда никто не сможет лишить тебя всего.       — Кто т-ты? — тихо, совсем сипло спросил сирота, не представляя, сколь безжалостные хищники окружали его сейчас.       — Иль Дотторе, — холодно усмехнулся мужчина и легким движением снял с лица маску, и его горящие алые глаза смотрели прямо на Кэйю, так что тот даже ощущал боль, проникающую в самую глубь сердца. Вампир протянул вперед руку и аккуратно стер брызги чужой крови со скулы мальчика, нарочно зацепив его челку. — Идем со мной, и этого больше никто не сможет оставить на твоем теле, — существо прошлось взглядом по шраму, тянущемуся через верхнее и нижнее веко, и глазу, закрытому бельмом, а затем убрало руку, и челка снова скрыла уродство Кэйи.       Мальчик смог лишь кивнуть. Ему хотелось кричать, бежать отсюда, отчаянно сопротивляться, но он не мог этого сделать, не способный владеть собственным телом. И он не мог отказать существу перед ним, чьи глаза жадно заглядывали ему в душу, не оставив иного выбора.

***

      В этот раз он почти у цели!       Зашипев от боли, когда иголка кольнула подушечку пальца, Дилюк нетерпеливо переступил с ноги на ногу и высунул кончик языка, пытаясь филигранно точно прикрепить булавкой вырезку из газеты к ватману на стене. Капелька пота стекала по его лбу, очерчивая контур лица. Пухлая нижняя губа была разбита, а на мелкой ранке запеклась кровь. Тонкие пальцы напрочь заклеены пластырями, и порезов на них никогда не убавится. На его плечах была дорогая одежда, а густые длинные волосы изящно поблескивали в лучах солнца, чего не мог себе позволить ни один дворовый мальчишка. Но родословная не мешала Дилюку до ночи отсиживаться на крыльце полицейского участка с полной сумкой бумажек и разных потерянных вещей, а днем драться с мальчишками, в попытке защитить заброшенный приют от беспризорников.       Дилюк рос, и день ото дня становился для него все тяжелее. Но ни одна рана на теле не саднила так, как сердце, истосковавшееся по старому другу. Даже спустя два года он все помнил, будто это случилось вчера. А единственная совместная фотография служила напоминанием о своем обещании самому себе. Или клятве. Он постоянно придумывал новые названия для этого действия, пытаясь подчеркнуть всю его важность, чтобы ни в коем случае не забыть, зачем он вообще начал поиски и связался с глупыми взрослыми, которым вечно приходится что-то доказывать. Мальчик поднял взгляд на смазанные лица и впервые почувствовал, как уголки его губ неестественно искривились. Он не мог назвать это улыбкой, ведь сердце тяготила печаль.       Будь они тогда хотя бы чуточку терпеливее и разумнее… Возможно, сейчас Кэйа был бы рядом, а это фотография спасла его. Цел и невредим, а не превратился для всех в детскую выдумку.       — Что я упускаю… — говорить было тяжело после очередной бессонной ночи, но иначе с мыслями собраться было невозможно.       Голова шла кругом от количества всевозможных теорий. Какая же из них правдива? Как скоро он справится со своей задачей? Время шло, а цель — вернуть друга, — все отдалялась от него, словно Дилюк и пальцем не шевелил за последние два с лишним года. Порой, перечитывая всю собранную информацию, он совсем терял ее смысл. То слова кажутся непонятными, то даты другие, хотя раньше он точно был уверен, что посчитал все правильно! Наверное…       Раздосадовано, совсем по-взрослому, мальчик ударил ладонью по столу, от чего с него упало несколько бумажек, испещрённых неровным и мелким почерком. Дилюк тяжело дышал, пытаясь воедино собрать каждый осколок своего воспоминания, но начинал злиться только еще сильнее, потому что каждый новый факт совершенно не сходился с предыдущим. Он просто физически не мог понять, что же действительно произошло.       — Мы играли… были вместе весь день… потом Кай, ой, Кэйа, побежал обратно, к себе… потом отец принес мне перья павлина… ночь была спокойной, никаких новостей или нападений…       — Дилюк!       Голос Крепуса словно по щелчку прервал весь поток мыслей, даже не позволив ему довести цепочку до логического конца. Губы мальчика нервно задрожали, он растерял всю свою серьезность. Тяжелые шаги по лестнице не оставили выбора: дневник был захлопнут и брошен в выдвижной ящик стола, а все не разобранные заметки сметены на кровать.       Ему предстоит много работы с отцом. Возможно, сейчас просто не время для расследования…?       Кай наверняка не сдастся просто так. Он ведь был сильнее Дилюка. Конечно, если хоть одно его воспоминание было верным.

***

      Сердце трепетало в непрекращающейся панике. Стоило Кэйе поднять взгляд, как его силились поймать десятки вампиров, окружавших мальчика.       Он панически жмется в мантию Дотторе, укрываясь за его спиной. Молчит, опускает взгляд. Он бы хотел заткнуть уши, но вокруг и так стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь звонкой поступью каблуков Прародителя и биением маленького сердечка в груди ребенка. На шее уже зудил первый укус, неумело перевязанный куском бинта. Кэйа растирал его, но от каждого движения боль усиливалась, а тонкая, шершавая ткань пачкалась в крови.       Сотни ледяных глаз вокруг. В полутьме и в полном мраке: все они светились, холодно сияли, пронизывая до самого естества.       Детская неряшливость сменилась на аристократическую изящность, но слишком жалкую для такой чести, оказанной мальчику. И потом колкие смешки впивались в спину. Они, будто пиявки, прогрызали кожу, цепляясь за хрупкое сердце, и не отпускали, пока страх не становился настолько болезненным, что охватывала истерия. Кэйа всюду следовал за Дотторе, он был его невзрачной тенью, домашним зверьком, а, может, игрушкой для своей извращенной коллекции. Кормил его, ухаживал, насколько считал нужным. И даже защищал. Это было действительно странно для мальчика: Прародитель подарил ему серебряный кинжал в тот же день, когда забрал в свою обитель. Оно жгло его руки даже сквозь перчатки, и, тем не менее вампир словно не чувствовал боли. Он вложил оружие в тоненькую ручку смертного, давая возможность прочувствовать его. Баланс, вес, гладкость лезвия и удобство рукояти. Показал несколько колющих ударов, крепко сжимая ладонь Кэйи в своей, вполголоса, почти шепча на ухо: «ты достоин высшей чести».       Но какой чести — Кэйа не мог понять. Вампиры боялись лишь кинжала, а не его носителя. Насмехались, раз за разом споря друг с другом, как скоро иссохнет тело немощного ребенка, а остатки крови усладят их жажду.       И все равно рука неизменно крепко сжимала рукоять, а в мыслях повторялись одни и те же движения, отсекающие языки наглецов и ослепляющие их мерзкие глаза.

***

      Головная боль теперь была спутницей мальчика. Совсем как у взрослых. Кофе, серьезное лицо, блеклые глаза и слабые эмоции, будто он работает ночными сменами на самой тяжелой работе в мире. Свое десятилетие Дилюк чуть не проспал, очнувшись за своим столом, лицом в учебнике. В его дверь бережно стучалась горничная, очевидно, не первый раз за утро. Тогда мальчик получил всего один подарок — домашний торт, испеченный с любовью от заботливой служанки, но никак не поздравление от отца. А вечером, когда Крепус вернулся, то пробасил «воодушевляющую», по его мнению, речь, в честь дня рождения сына, сказав, что тот не по годам взрослый, и уже сейчас готов взяться за работу в семье, поддерживая общее на все поколения дело.       И, конечно же, потом он просто заперся в своем кабинете, в одиночестве распивая «новейший сорт вина из потрясающего экзотического винограда».       Хотя Дилюк был уверен, что ничем одна гадость не отличалась от другой. Разве что этикеткой. Да и те были скучными, ничем не примечательными.       И так проходил день за днем: усталость быстро превратилась в апатию, а голова тяжелела от информации разного рода, объединенную одной целью. Сплошные цифры, расчёты. Алгебра и геометрия в двойном объеме, множество разных учителей. Краем глаза Дилюк видел «гениальный» план отца по его обучению: там были скучные слова вроде «экономика», «статистика», «бухгалтерский учет», «аналитикам». К слову, Дилюк даже не знал, что означают последние непонятные предметы, которые ему предстояло как-то выучить.       С тяжелым и даже не театральным вздохом Дилюк каждый вечер закрывал свою комнату изнутри на ключ, безуспешно раскладывая на столе собственное расследование, вставшее в тупик. До утра он только разбирался в собственных записях, не в силах долго держать внимание на чем-то одном, когда мысли были заняты сотней других задач, и, близкий к отчаянию, рылся в своем ноутбуке, а затем ему приходилось вновь все складывать обратно в ящик, так что картинка в голове рассыпалась мелкой крошкой. Делая домашние задания, мальчик старательно применял каждое новое знание на тех датах и часах, что у него были в записях, но вновь и вновь получал разные ответы, даже не помня, какого результата хотел добиться, наверняка путая примеры и свои расчеты. Буквы и цифры словно не хотели, чтобы он их понимал: скакали между строк, менялись местами, вызывая звенящую головную боль.       Он знал, что однажды у него появится свободный день. У всех ведь бывают выходные, верно? Значит и он его дождется… еще немного…       — Дилюк?       Голос отца заставил вздрогнуть. Мальчик, пусть и нехотя, но буквально подскочил со своего места, из-за чего пара пожелтевших бумажек со стола упала прямиком в мусорное ведро.       — Не торопись открывать дверь. Просто не засиживайся сегодня.       Сердце странно и неприятно кольнуло, отчего Дилюк поморщился, остановившись на полпути. Он молчал, ожидая, добавит ли еще что-то отец. Может, он наконец заметил, как сильно сын устает…? Вряд ли, конечно, но его голос был таким… не типичным для Крепуса Рагнвиндра, что надежда все-таки пустила свои ростки в сердце, которые…       — Завтра к тебе придет новый репетитор. Занятие в восемь утра, не подведи меня.       …которые тут же завяли и рассыпались в жгучий прах.

***

      Удар, хлесткий, как плеть. Свист кинжала, стремительно рассекающий воздух. Вкус крови на губах.       Кэйа останавливается, делая глубокий и медленный вдох, а металлический привкус уходит все дальше в глотку. Им пропитано всю вокруг, запах въелся в замшелые стены, пережившие ни одну сотню пленных.       И снова удар. Выверенный, точный. Настолько, что будь перед мальчиком не манекен, а настоящий человек, его глотка была бы филигранно точно перерезана. Костяшки пальцев перемотаны бинтами, рубашка насквозь промокла от пота и сырости. Она мерзко облепила тело, но не сковывала движения: легкие и при том мощные.       Повязка немного сползла вниз. Она была новая, теперь не медицинская, а черная и замшевая, расписанная золотом вручную. Волосы отросли, были собраны в изящную, но все же свободную прическу. Локоны беспорядочно вились, обрамляя худое лицо и впалые щеки.       Кинжал скользит в ладони, вращаясь так, как нужно хозяину. Пальцы совсем тонкие, но цепкие. Они ловко управлялись с изящной рукоятью и умело перехватывали лезвие, когда того требовал маневр. Воображаемый враг в виде манекена получил уже десятки не совместимых с жизнью ранений, а треск разодранной кожи с его поверхности входил в аккомпанемент с тяжелыми полустонами пока что живых пленных.       Они умоляли его, тратили последние силы на слова. Цеплялись за решетки, даже кричали. Оскорбляли его, пытались запугать, будто это сейчас они находились по другую сторону клетки, выряженные в богатое тряпье и пытались оправдать решение Прародителя сохранить им жизнь.       Кэйа усмехнулся, вытерев тыльной стороной руки пот со лба, практически не слыша ничего вокруг. Звук за звуком, стон за стоном, капля за каплей — это лишь одна симфония, поглотившая его целиком. Это его дом. Его сила. И только его право дышать здесь, в обители смерти. Он будет пользоваться им с гордостью, не смея выказать ни слова возражения.       Тянущая боль в шее, не пропадающая ни на секунду, израненные руки, головокружение — мелочи, дешевая плата за жизнь.       Кэйа остановился, чтобы скинуть мешающийся хвост волос за спину. Пара иссиня-алых, никогда не заживающий укусов, украшала шею, вены на которой пульсировали совсем слабо для живого человека. Он больше не носил повязку, чтобы прикрыть раны, порой, даже подолгу разглядывая их в зеркале, очерчивая кончиками пальцев края воспаленной кожи и охлаждая ее водой, чтобы снять жжение. Лучшего средства пока что Альберих не нашел. Он чувствовал, что меняется: как маленький запуганный мальчик попросту исчезает из его воспоминаний. И как грубеют руки, наносящие безжалостные удары манекену.       — С-сла… бак, — хрипло донеслось из дальней камеры. — Ты п-прос.то… сла-б.бак…       Кэйа остановился, опустив напряженные руки. Пленник нервно засмеялся, вновь повторив, словно мантру, свои слова, хотя сам от истощения едва ли мог разглядеть в полутьме фигуру мальчика. А затем приглушенные шаги заставили мужчину вздрогнуть: он был не в силах скрыть свой страх даже по отношению к такому же человеку, как он сам.       Но Кэйа просто прошел мимо, даже не посмотрев в сторону того, кто так старался его оскорбить. Не ударил по железным прутьям, не ответил. Мальчик лишь глубоко вдохнул, прикрыв глаза, а затем спрятал кинжал в сапог и без лишней горделивости покинул подземелье, заставив пленника навсегда замолчать, ведь тратить силы на пустые слова было так безрассудно.

***

      Боль и тяжесть в руках как-то совсем не соответствовала более чем аристократическому происхождению Дилюка. Даже привыкший к большой нагрузке и поручениям от отца, эту «просьбу» он уж никак не мог воспринимать спокойно. Сделать из собственного четырнадцатилетнего сына грузчика? Просто прелестно!       Ящик вина в тишине ночной улицы трещал, бренчал и вульгарно звенел, будто по тротуару тащилась компания заядлых пьяниц, но никак не подросток в дорогом костюме. Пальцы уже побелели от напряжения, а на лбу выступила испарина. Капли пота надоедливо скатывались по коже норовя попасть в глаза, раздражая и нервируя и без того озлобленного Дилюка.       Нет, ящик не был настолько тяжелым. В любое другое время суток парень бы донес его с легкостью. Но сейчас стрелки часов близились к двум, а до этого был безумно долгий день, полный не самых ярких впечатлений, начиная от обязательных занятий в тренажерном зале в шесть утра, репетиторами с восьми до двенадцати, и заканчивая увлекательными поездками с Крепусом от одного алкомаркета до другого с параллельными непрекращающимися записями каждого шага в отчетной книжке, разбавляемые обедом и посещениями личных юристов, нотариусов и прочих нанятых работников, которые даже не исполняли свои обязанности в полной мере. И, разумеется, личные поручения, не слишком отличающиеся друг от друга: навести того, забери долг здесь, купи это.       И даже в законные часы отдыха, поздним вечером, Крепус имел наглость заставить своего сына пешком тащиться до магазина, чтобы забрать срочную посылку. Ведь — о, чудо! — именно этот день был у личного водителя, по совместительству и курьера, последним перед отпуском, а рабочая смена новенького не могла начаться посреди ночи.       Близился конец улицы, и верхушки родных деревьев в небольшом саду вокруг дома уже были хорошо видны. В окнах горел приглушенный свет, вынуждавший ускориться. Мысли об уютной комнате и мягкой кровати подталкивали вперед. Дилюк покрепче ухватился за шершавый ящик. Пальцы уже побелели от напряжения и на следующий день наверняка будут болеть. Одна радость — летняя ночь была теплой и безветренной, а луна мирно освещала дорогу.       Но на подходе к воротам дома Дилюк услышал пьяный хохот. Он поднял взгляд на окно, выходящее из кабинета Крепуса, и увидел, что оно было распахнуто. Парень был готов поклясться, что даже чувствовал запах алкоголя и табака.       — Мой сын? — донесся обрывок диалога. — Ха, он несет лучшее вино, поверь м…       Не став дослушивать, Дилюк со всей силы швырнул на дорогу ящик, отчего бутылки вдребезги разбились, оставив под собой большую багровую лужу. Поджав губы, парень сунул руки в карманы брюк и развернулся в противоположную сторону, наоборот уходя прочь от своего дома. Всевозможные ругательства комом застряли в глотке. Руки, сжатые в кулаки, подрагивали от напряжения и гнева. В глазах все плыло: усталость и головокружение мешали идти, сбивая шаг. Тем не менее, парень собрал в себе остатки бодрости, чтобы добраться до единственного оставшегося в распоряжении одного лишь Дилюка убежища.       Совесть душила его за то, что он идет в это место, так и не выполнив свое обещание. За то, что уже почти год не брал в руки ни одной своей заметки, и дневник с расследованием пылится на самом дне ящика в столе, заваленный исписанными тетрадями и проверочными работами после занятий с репетиторами.       Но Дилюк надеялся, что друг не будет против… ведь идти ему больше некуда.       Старый домик на дереве встретил парня непривычной, совсем чужой пустотой. Деревянные качели оторвались от ветки, пара ступенек довольно хлипко покосилась на стволе, но, кажется, хотя бы пол и потолок все еще были достаточно прочными. Забраться наверх было не так сложно, как раньше: за годы, что прошли с того момента, Дилюк вырос и теперь ему стало достаточно лишь подтянуться за ветки. Доски под его весом поскрипывали, но оставались прямыми, почти не прогибаясь. Здесь остались даже старые вещи. Коробка, в которой они лежали, совсем выцвела на солнце и чудом не раскисла от дождей.       Без особой надежды парень открыл ее, найдя там сухие одеяла и тоненькую подушку. На удивление, от них не пахло плесенью, только пылью. Хорошенько встряхнув тряпки, Дилюк постелил их в центре домика и с тяжелым вздохом лег. Все тело налилось свинцом от усталости, так что Рагнвиндр повернулся на бок, глянув в небо. Луна по-прежнему светила, и ни одно облачко не задевало ее сияющий белый диск.       Было одиноко. Намного сильнее, чем раньше. Тоска проникла в сердце от воспоминаний, почти потерявших четкую картинку. Невозможно было различить слова, и все слиплось в один полупустой домик, между досками которого уже не было перьев павлина. Но остаться наедине с прошлым было в сотню раз лучше, чем в компании с лживым, пьяным животным.

***

      Улыбка отныне никогда не пропадала с его губ. Аристократически изящно Кэйа шел вдоль коридора, покручивая в руке кинжал. Он ухмылялся, делая вид, будто задумался о чем-то своем, но на самом деле жадно ловил взгляды вампиров. Больше они не были голодными или насмешливыми. Чьи-то глаза были даже искренне полны страха, кто-то выражал недоверие, а кто-то равнодушие. Его держались на расстоянии, насколько это было возможно. Не говорили, не касались. Словно избегали.       Кинжал верно служил Кэйе. Только он заставлял вампиров сторониться, а жизнь самого Альбериха не стоила здесь ничего. Даже будучи фаворитом Прародителя, он все еще дышал только потому, что забавлял Дотторе, был его игрушкой, которая в любой момент могла наскучить. Смертный хорошо усвоил урок, раз и навсегда прикусив свой вольный и дерзкий язык. Малейшее неповиновение всегда будет караться жестоко, и ни капли милосердия не будет проявлено к мальчику, посмевшему ставить себя наравне с бессмертными. Боль от цепкой хватки Дотторе на плече была сильнее, чем от его пока что щадящих укусов. Первые пару дней Кэйа даже не мог пошевелить рукой, каждый раз давясь комом в горле от боли, когда приходилось обрабатывать гематому дурно пахнущей холодной мазью.       Это всего лишь плата за жизнь. Альберих неустанно повторял это сам себе, но теперь с его губ никогда не исчезала насмешливая улыбка, а привычный голос был пропитан ядом и фальшью, вторя окружающим его существам.       Дверь, ведущая в заветный кабинет. Она была приоткрыта, и сквозь едва заметную щель до чуткого слуха донеслись предсмертные стоны, вязкие всхлипы и рваные вздохи. Сделав глубокий вдох, Кэйа на долю секунды прикрыл глаза, чтобы собраться с силами, и вошел внутрь без стука: знал, что его уже давно ждали. То, что он увидел, нельзя было назвать привычной картиной. Редко Альберих заставал Прародителя за «ужином», особенно в таком виде. Его пиджак валялся скомканный на полу, как и порванное тряпье, которое носили пленные. Классическая рубашка с бархатными вставками на воротнике была забрызгана мелкими каплями крови, и полы ее свободно болтались, не скрывая бледное, сильное тело Дотторе. А под ним, едва дыша, лежал совсем молодой, , обнаженный и исхудавший паренек, навряд ли старше самого Кэйи. Он обессиленно хватался за диван, в который был вдавлен лицом, но его руки дрожали так сильно, что раз за разом соскальзывали, лишая смертного последней опоры.       Кровоподтеки и синяки на ребрах, спине, в особенности на пояснице и шее. С омерзением Кэйа заметил, как отчетливо на ягодице проступил отпечаток ладони Прародителя. Глаза пленника уже были пустыми, он даже не пытался спастись, полностью потеряв волю к жизни. Дышал, пока мог, и то — всего лишь по привычке. Так работало его тело, но душа давно покинула истерзанную оболочку.       — Ты вовремя, Кэйа. Мне не помешает немного сладости твоей крови. Эта… — он скользнул взглядом по телу под ним, — была пустой.       Альберих ответил легким наклоном головы, оставаясь стоять на месте, пока развязывал шнуровку на своей одежде. И как бы он ни старался, но никак не мог отвести взгляд от обескровленного тела, скрывая от самого себя мысль: рано или поздно и его кровь закончится. Однажды он все равно окажется на месте куска мяса, и будет молить о пощаде до сорванных связок, пока силы окончательно не покинут его тело.

***

      Ступеньки казались непреодолимой преградой, когда голова шла кругом, выписывая невозможные кульбиты. Желудок стягивало в тугой узел, подходящий к глотке, стоило сделать еще один шаг. Как бы Дилюк не силился трезво мыслить, новые рвотные позывы выбивали из него остатки здравомыслия, вынуждая стонать от бессилия, всякий раз спотыкаясь и больно падая на колени. Прикрыв глаза, Рагнвиндр ползком добирался до ванной комнаты, прощупывая каждый миллиметр пола перед собой. Одним только чудом он не уронил столик с драгоценной вазой, пройдя в жалком сантиметре от нее.       Горничные уже давно спали, а кто-то и вовсе этой ночью вернулся к себе домой на пару дней выходных. Никто не мог помочь, но парень и не хотел этого. Меньше всего ему сейчас была нужна жалость или того хуже — презрение. Он напился, как собственный отец, почти до беспамятства, так что сейчас полз на четвереньках, словно животное, едва не выворачивая содержимое желудка под себя. Слюна уже обильно текла, скатываясь с уголков губ по подбородку. Вытерев рот тыльной стороной руки, Дилюк оперся плечом на стенку, с трудом поднявшись на ноги.       Глубокий вдох и выдох. Вновь спазм, дыхание почти болезненно перехватило.       До звездочек в глазах парень забежал в спасительную ванную комнату, склонившись над унитазом. От холодного мрамора по рукам прошелся отрезвляющий разряд, но от резких движений мир в глазах Дилюка поплыл, пока не потемнел окончательно. Горло заскребло, а желудок все продолжало скручивать до колких судорог, пока, наконец, долгожданная легкость не обрушилась на ослабленное тело. Не удержавшись даже на коленях, парень повалился на холодный кафель, часто дыша. От горечи во рту в голове становилось яснее, словно туман начал медленно рассеиваться.       И внизу ни звука. Ни шага, ни щелчка ключа в замочной скважине, даже с улицы не доносилось шума машин. Было до дрожи тихо, и эта пустота сдавливала, старалась сжать сердце в тревоге, хватала за глотку, пока Дилюк не мог даже приподняться, еле приходя в себя. Он молился, чтобы этот рвотный позыв оказался первым и последним, но понимал — его ждала долгая ночь.       В одиночестве.       Разумеется, сейчас Крепус развлекался со своими друзьями. Прихватил с собой почти целый ящик вина с дегустаций, забросил сына, как ненужную вещь, домой, а сам уехал, оставив лживое обещание вернуться через час. Парень знал, что до утра его точно не увидит. Знал, что отец вряд ли заметил, в каком состоянии он был. Он потащил его с собой, толком не дав поесть, так что в машине пришлось довольствоваться сухим бутербродом, начинка в котором почти не ощущалась из-за избытка горчицы и майонеза. Этот мерзкий привкус все еще стоял во рту, и ничто не могло его перебить. Даже то огромное количество алкоголя, выпитое за целый день. Все это, скорее, смешалось в желудке в одну отраву.       Рагнвиндр перевернулся на спину, болезненно усмехнувшись, вспоминая нескончаемую болтовню отца про огромную сеть баров, которая, по его планам, должна была стать самой популярной. Всю жизнь он гонялся за былой славой их семьи, оправдывая бессмысленные траты на алкоголь, будто от бесчисленных дегустаций он осваивал какой-то особо важный навык. На деле же Крепус только отдалял себя от мечты, наверняка в глубине души понимая, что загоняет себя на дно каждой выпитой бутылки.       Собственный пьяный смех вызвал воспоминания об отце. Словно на яву он слышал, как тот нагло пристает к горничным или отчитывает Дилюка за свое же транжирство, узнавая про очередной долг.       — «И ты хочешь. сказать. это было неизб-неизбежно? Ха!» — громкий хлопок ладонью по столу. — «Видь. видела бы тебя мать…» Но на фоне точно звучал еще чей-то голос… Такой звонкий, но Дилюк не мог его разобрать. Он зажмурился, вслушиваясь в собственный галлюцинации, казавшиеся гораздо реальнее, чем крохотная уборная с мигающей лампочкой под потолком, пока не смог различить отдельные слова, ставшие совсем отчетливыми и громкими, что даже легкое эхо расходилось после каждого слова.       — «И ты еще считал себя старшим братом?»       Рагнвиндр поморщился, пытаясь нащупать пол под собой, а затем, подрагивая, поднялся на локтях.       — «Это тебя от вина так? Даже я мог пить его, как виноградный сок»       Дилюк скривился от омерзения, точно узнав этот наглый, насмешливый голос. Алкогольный дурман исказил его, избавив от остатков доброты, которая раньше всегда была слышна. И слова звучали так обидно, безумно больно и с ядовитой ненавистью. Явное намерение унизить на собственных принципах резануло ниже пояса, обезоружив и заставив яростно желать мести.       — Твоей судьбой всегда было пьянство, придурок, — прошипел он сквозь зубы. — И еще никогда я так не жалел о своей клятве.