chapter 1.

Всë хорошо начинается. Но как редко история людей, истории их маленьких и больших миров имеет счастливый конец. Всë разваливается, расползается, до неузнаваемости преображается. Распадается времён крепкая связь. Молоко — свежее и парное, — скисает быстро. По ночам в тумане моросящем провода, натянутые на высоких столбах, страшные истории редким прохожим или бессонницей страдающим рассказывают. Их по ночам часто слушают люди через окна открытые. Вода в каналах глубоких от пены слепнет. По кремню чиркнешь спичкой, а искры нет. Гладишь кошку нежно — тепла никакого в ответ. Внезапно кончается лето. Осень пробирает до костей. И наступает черёд тоски.

×××

      — Я отпускаю тебя, Отем.       Как же быстро лето кончается...       Стоит листу с дерева упасть рыжему, — ветрá начинают гнать желанное тепло. Холодны эти ветрá, а солнце в контрасте жаркое, ласковое практически. Для костей пробирают они. До сердца. Стоит лишь немного поддаться — осень и там поселится. Лозой упругой и ржавой оплетет изнутри, как виноград дикий. Шипами ежевичными в сердце вопьется. Выступит алая кровь жемчугом — но везде и так уже красно и ярко. Потечет медленно она, никем не замеченная.       Осень тоской пахнет.       А от Отем пахнет совсем по-другому. Она вся из себя миндаль, кокос и молоко парное. Мягкость, чистота, нежность цветка весной распустившегося. Из мерцающих ватных облаков сотканная, звёздной — словно сахарной, — пудрой посыпанная, лунными лучами пропитанная. Нуга кокосовая, суфле в чистом виде. Как хрусталь хрупкая.       Еë бы беречь, на руках носить и побегами любви её тело ласкать — а Риндо только разбивал и склеивал её — снова и снова. До тех пор, пока не понял: больше она не выдержит.       Ни одна душа не должна быть уничтожена любовью.       Но любовь может уничтожить. Удушить. Раздавить. Поселить в груди пустоту. Мир и люди в нём эти правила бесчисленное количество раз за минуту также уничтожают. Риндо вряд ли исключением является. Скорее, первым бы всё нарушил просто из принципа. Конечно же, только после Рана. Но это не имеет сейчас значения никакого вовсе.       — Я не хочу уходить.       По её лицу текут слезы — он это знает, хоть лица своей Осени не видит. Её плечи мелкой дрожью заходятся, губы распахнуты беспомощно, а глаза — пасмурное, серое море в пасмурный день под пасмурным небом, — отчаянием блестят. Из них жидкая соль течёт крупными каплями. По белой коже вниз. Разбиваются об асфальт, вообще не долетают, в одежду впитываются или на лице высыхают. Он бы сцеловал их нежно, губы обжег и прошептал что-то ласковое. Снова склеил бы её любовью своей, а чуть позже ею же и разбил.       Но нет. Больше этого не будет.       — Ты лжешь мне, — Риндо губами прижимается к её шее. Целует нежно, носом в пряди багряные зарывается. Вздыхает её запах. Десять лет он был неотъемлемой частью его жизни. Десять лет он вдыхал только её одну, пусть и не раз срывался, думая, что бросит. Десять лет она была рядом с ним. Вместе с ним. Теперь он её отвязывает от себя. В свободный путь отправляет. Разрывает эти цепи их любви, пусть она сама никуда и не делась.       Так уж повелось, что людям и монстрам разные дорожки топтать. По разные стороны идти и не пересекаться ни разу — ведь в худшем случае Риндо Отем убьёт. Морально. Она увянет, отравившись его токсичными парами. Сгинет во тьме вместе с ним. Но Хайтани лучше одному тонуть, чем с кем-то. Или с братом. Но никак не с ней. Она не этого заслуживает. Ей бы звёзды в карманах прятать и в на пальцах носить вместо колец — но всё равно мало будет.       — Я не хочу уходить, — Отем всхлипывала судорожно. Люди мимо серой массой проходили. Здесь только её волосы и кроны деревьев сияли. Остальное сгинуло. Осталась только она, Риндо и осень.       До костей пробирающая.       — Не можешь или не хочешь всё-таки, Аки?       Отем дёргается, будто ударили её с размаху по щеке. Риндо никогда в жизни не называл её по настоящему имени. Словно хлыстом по спине. Словно иглой в позвоночник. Больно адски — этим он черту провёл. Так, как было раньше, не будет уже.       Всë. Сказка, — пусть местами мрачная и, казалось, ужасная — закончилась. И не счастливо. Значит, не сказка вовсе?..       — Не заставляй меня, пожалуйста, — жалобно лепечет она, пытаясь обернуться. Но он не даёт — держит ладони на её плечах, уклоняется, лица не показывая и в её не заглядывая. Знает, что увидит — заберёт её себе обратно. И снова разобьёт.       — Ты сама хотела уйти, — с долей упрёка произносит он. — А теперь, когда я наконец решился, передумала?       Снова всхлип. На куски им рвёт она. Риндо словно под водой — задыхается.       — Я люблю тебя, — только на это её и хватает.       — Это не ответ. Любишь ты меня или нет, ты должна уйти. Так будет лучше.       — Но не легче, — девушка трясёт головой упрямо. — Я не хочу уходить. Я передумала. Я была не права.       Риндо снова прижимается к ней. Такое привычное движение. Родное — его нос в волосах на затылке. Они всегда были практически одного роста. Руки, талию в объятиях сковывающие нежных. Её дыхание. Его улыбка, которую она не увидит. Десять лет...       Это чертовски много, но почему ей сейчас не хватает этого всего? Почему?       — Чувство вины — самое дурацкое из всех, — говорит ей на ухо Риндо. Ласково. Нежно. Хрипло. Но спокойно. — Считаешь, что всё, что случилось со мной — по твоей вине. Но мы с тобой уже говорили об этом. Я отпустил тебя, Аки. Теперь твоя очередь.       — Не называй меня так! —кричит Отем неожиданно — такие вспышки ярости были ей не свойственны. Несколько людей ошарашенно смотрят на неё, но она не замечает. Плачет. Всхлипывает, пока слёзы нежную кожу щиплют. Её трясёт в лихорадке любви. Но совсем скоро она успокоится. Уснëт, проснётся и соберётся воедино самостоятельно. Без него. Она должна, по-другому никак. Отем всегда справлялась со всем — со всем, кроме Риндо. Но если совладает и с ним — то уже со всем справится. Сможет зажить счастливо, без него. Им только двадцать семь. Ещё есть время. Ещё есть будущее, пусть и без друг друга оно будет.       Риндо, прижимающийся сзади, не греет почему-то. Осень всё-таки внутрь проникла, хотя все эти десять лет Отем пыталась её не пускать.       — Нам нужен ещё один шанс, — Отем мнëт свои ладони в мягких бежевых перчатках из кожи. Знает, что глупо всё это, но упрямо гнёт своё. — Давай просто попробуем по новой?       — Как с чистого листа? — тихо спрашивает он. Отем уже кивнуть было хочет, с надеждой, но он отрубает беспощадно, словно убить её словами хочет: — Всегда ненавидел такую тупость. Слышала о том, что разбитую вазу лучше выкинуть, вместо того, чтобы склеивать и каждый раз видеть трещины? Они-то никуда не денутся.       — Наша жизнь — это не ваза.       — Наши жизни, Аки. «Нашей» больше нет.       — Когда? Когда наша жизнь пошла трещинами? — проскулила Отем, прикусывая губу. Сдерживать рыдания не получалось. Только бы не взвыть волком подстреленным. Она не может пасть так низко. Но Риндо не позволит ей это — она знает. Потому что учил лицо держать всегда. Даже перед ним — гордой учил быть. Вот только всё у неё исчезало, когда его видела. Оставалась только любовь. Совладать с ней она не в силах была никогда.       Если бы любовь была преступлением — они не вышли бы из тюрьмы до смерти самой.       — С самого начала. Я же тебя подобрал, — хрипит мужчина ей в ухо нежно, голос его плачет. — А ты и рада была. Мы оба жёстко проебались, Отем. Я ведь тоже был всегда один. Поэтому тогда и помог тебе, привязал. Хотел человеческого тепла, наверное.       — Думаешь, оно того стоило?       — Звучит заезженно, но если бы я снова попал в тот день десять лет назад, поступил бы точно также, — воспоминания облаком укутывают тёплым. — Я ни о чём не жалею. И ты тоже.       — Я тоже, — эхом отзывается Отем. Сдаётся. Риндо моргает, чувствуя близкий конец. — Ни о чём.       — А теперь мы должны разойтись, — мягко целует её Хайтани в щёку. Влагу собирает нежно. Соль на языке чувствует. И винит, винит, винит себя в том, что сделал её такой. Привыкла, дурочка, что он всегда рядом будет. Она в нём свою жизнь нашла, свой смысл, а он её сейчас смысла этого лишает. Несправедливо.       Но пуля в её лбу, чёрт возьми, несправедливее. Лучше разрушенная наполовину жизнь, которую обратно собрать можно, чем ужасная смерть. Более того — они больше не могут быть вместе. Он не тот, кто сможет вести спокойный образ жизни — такого, какого она жаждет. У них никогда не будет официальной семьи. Не будет колец обручальных на пальцах безымянных. Не будет дюжины детишек, топающих в доме весело. Не будет ленивого секса в субботу утром и нежных признаний на ухо вскользь. Не будет взгляда чистого, не будет морщинок по углам глаз глубоких от улыбки искренней.       У них сердца больные, души. Не будут двое больных здоровыми вместе — и всё. Хроническая простуда у них. Сердца простужены до самого ядра.       Поэтому он отпускает её. Убирает руки, последний раз коснувшись рыжих волос. Они танцевали огнём на ветру осеннем. Вились баргяно-алым по спине до самой поясницы, водопадом стекали. Риндо повернул её к себе лицом. Не чтобы поцеловать. Запомнить её, отпечатать словно клеймом на изнанке век. Его Осень. С огромными пасмурными глазами. Залежи свинца по самому ободку. Возле зрачка светлее, как пепел осевший. Крапинка белая по всей мякоти радужки. Чёрные дыры зрачков — втягивают его снова и снова.       Лицо белое, нежное. Лепесток магнолии словно. Шелковистая кожа. Губы алым горят, словно в клюкве измазанные. Подрагивают чуть. Шея нежная, с ручьём еле видным венки на сгибе. Родинки редкие — словно капли вишнёвые на девственно белом снегу. Нос, зацелованный до невозможности. Каждый участок её тела, даже ступни маленькие — всё им было изучено и поцеловано.       Как же он её любит. Наверное, только такая любовь толкает на безрассудство. Только такая отпустить обязывает.       Не каждый влюблённый — эгоист. Любовь не делает слабее. Она рвать на куски заставляет, сердце ожесточая. Все эти десять лет он не себя даже защищал — а только Отем. Если бы он был слаб, как мог бы её отпустить?       — Не смотри на меня так, — снова в его голосе укоризна чувствуется. Он не плачет, нет. Ему от слёз потому что легче не станет. — Мне тоже тяжело, вообще-то. Ты об этом думала? Конечно, нет, ведь ты всегда думаешь только о себе.       С её губ слетел смешок. Истерический, скорее.       — Тупая шутка, — она качает головой, сцепливая ладони. Между ними уже больше метра.       — Могла бы подыграть напоследок. У нас Ран всегда был шутником, не я.       — Но ты старался. Всегда старался. Ради нас.       — Но не смог.       — Некоторые даже не пытаются, оставляя всё на произвол судьбы.       — Это не оправдание.       — Они и не нужны. Ты сделал всё, что смог.       — Я сделал недостаточно. Иначе бы мы тут не стояли, — он горько развёл руками. — Чувствую себя ужасно. Я думал, что так только в фильмах бывает, — Риндо тоже издаёт смешок. Нервозный, дёргает одним уголком губ невесело.       — Помнишь, как мы встретились? — Отем уклоняется от очередного прохожего, замечая, что между ними расстояние ещё больше стало. Паника подкатывает к горлу снова, но она пытается с ней совладать. Она же знала, что придётся однажды вот так разойтись. Даже хотела этого — в последнее время особенно сильно. Но струсила.       Несправедливо. Ведь Риндо не легче, чем ей, но он держится. Не потому, что мужчина. А потому, что не хочет добивать её.       В отличие от неё, Риндо всегда думал о других. О Ране, об Анне, о ней. Но никогда — о себе.       — Конечно, помню, — он засовывает руки в карманы и чуть горбится. Лиловые пряди падают ему на лицо, скрывая глаза. — Такое ощущение, что мы только вчера встретились. Десять лет... Ты можешь в это поверить?       Он снова поднимает голову и выпрямляется. Смотрит ясно и открыто, без ставшей привычной усталости и колючести. Брови не нахмурены, морщин недовольства на лице нет. Только безмятежное спокойствие и лёгкая грусть. И сейчас, глядя на него сквозь годы боли, счастья, радости, любви и горечи, Отем видит в нём того самого парня. Не того, кто носит оружие под тканью чёрного пальто. Не того, кто умелым, практически механическим движением глотки людям перерезает.       Того, кто курит за школой на переменах. Носит дурацкую кожаную куртку и приезжает в школу на мотоцикле. Который протягивает руку помощи потерянному человеку, ничего взамен не прося. Который широко улыбается, когда его никто не видит — просто так, без всякой на то причины. Который называет людей не по тому имени, которые дали родители, а по тому, которое больше подходит человеку. Поэтому она стала Отем. Его Отем — осенью прекрасной и тёплой, а не промозглой и сырой, как мох.       — Когда-нибудь, — Риндо посмотрел на неё в упор, — мы снова встретимся. Я это чувствую. Лет через десять, двенадцать. Если я буду жив, то мы обязательно встретимся. У тебя будет дочь и два сына. Дочка обязательно будет рыжая, а вот пацаны в папашу пойдут. Я возненавижу его, но твоих детей буду любить, как своих.       Отем не смогла подавить рыдание. Всхлипнула и снова прикрыла ладонью глаза, уже не пытаясь даже вытереть слёзы.       — Тебе будет сорок лет. Не слишком много, но и не мало. За плечами много лет страданий и счастья. Опыт. Будешь работать в детском саду воспитателем, как и хотела. Дети всегда тебя любили. Жаль, что у нас не было своих.       Он помолчал. Снова вздохнул, посмотрел на неё внимательно. Запоминал. Только сейчас Отем поняла, что Риндо говорил очень громко — его было практически не слышно, но она голос его различит всегда и везде.       Прохожие серой массой мимо проходили.       — А у меня будет свой клуб на окраине Токио. Или ресторан. Я буду холостым мужчиной с тяжёлым прошлым. Меня будут бояться, а я буду всех сторониться. Может, потом перееду на Филиппины. Всегда хотел там побывать. Там мы и встретимся. Ты будешь отдыхать вместе с семьёй, а я просто смотреть на море. Ты спросишь: «Помнишь меня, Риндо?». Я специально скажу, что уже забыл, но на самом деле буду желать тебя не меньше, чем сейчас. «А нашу первую встречу? И наше прощание?» Тогда скажу правду на этот раз. Скажу, что помню всё. Знаешь, почему? — Отем покачала головой, хоть и знала ответ. — Потому что прошлое — неотъемлемая часть нашей жизни. Если мы откажемся от прошлого, то мы останемся ни с чем. Если у нас не будет людей, которых мы помним и любим, то мы сдохнем, и памяти после нас тоже не останется. Понимаешь меня?       Девушка кивнула. Более, чем.       — Хочу, чтобы после меня у тебя осталось сердце, которое сможет полюбить кого-нибудь другого.       — А что останется у тебя после меня, Риндо?       Рыжие жухлые листья по тротуару с сухим шумом. Дальний шум проезжающих машин и поездов под землёй. Хлопанье крыльев птиц. Приглушенный гул от разговоров прохожих. Свист ветра.       Оба они больные, оба отравленные. Обоим в кровь яд влили беспощадно.       — Любовь к осени, наверное. У тебя электричка через семь минут, — замечает он, кидая взгляд на наручные часы. — Всё-таки я не мёртв. Просто буду не с тобой.       — Ты сам-то веришь в это дурацкое утешение? — она снова смаргивает слёзы. Риндо улыбается грустно. Ответ у него на лице написан.       — Беги, а то опоздаешь. В Йокогаме сейчас красиво. Съешь пару пирожков в китайском квартале за меня, идёт?       — Обязательно съем. И за Рана тоже, — Отем, плача ещё, хватается за сумочку так, словно в ней лежит лекарство от всех болезней. — Я люблю тебя.       — И я тебя люблю, — он взмахивает левой рукой над своей головой. Улыбается широко. Прямо так, как в их первую встречу. — Спасибо тебе за всë, Отем! Встретимся через десять лет на Филиппинах. Не опаздывай.       — До скорого, Риндо.       Его волосы в лучах раннего осеннего солнца сияют золотом. Белая незаправленная рубашка, пыльные брюки. Ладони в митенках, сигарету тлеющую в пальцах держит. Улыбается ярко, даже солнца ярче.       Сейчас Отем видит его таким — настоящим. Таким, как десять лет назад. Его улыбка, морщинки, губы. Взгляд. Нутро незапятнанное.       Он скрывается в толпе быстро. А перед её глазами всё их прошлое проносится.       Поезд до Йокогамы отправляется через пять минут.       Осень не скоро, но закончится.