chapter 3.

      Аки знала, что не стоит доверять свою жизнь тому, кто не может совладать и со своей. Но всё же она это сделала — возможно, поэтому Риндо не смог спасти их обоих.       Тогда они и правда хорошо провели время. Поели кофе с мороженым, поболтали о лёгком и простом. Потом Риндо повёл её в парк Уэно, посмотреть на озеро зеркальное и поесть местных хот-догов. Он ещё не знал, что через месяц здесь же поцелует Отем нежно и навсегда себе заберёт её сердце.       — Тебе лучше?       На следующий день после их прогулки Риндо в школе не появился. Аки высматривала его каждый день, словно ожидая. Сама себя ругала, ведь это была лишь прогулка и весёлое времяпровождение, не более. Хайтани же сказал ясно: лишь прихоть, не более. Минутная прихоть.       Но, видимо, она оказалась не права. Только спустя неделю он появился в школе и мазнул по ней равнодушным взглядом, когда они случайно пересеклись в столовой. А сейчас, после всех уроков, он бодро вышагивал рядом — подкрался неожиданно, словно из воздуха материализовался. Аки скрыть свою радость старалась намеренно сухим тоном, но жар расплескался предательски по всему телу:       — Как видишь.       — Рад, что у тебя всё ладится, — Хайтани посмотрел на тряпку в её руке. — Дежурство?       — Как видишь, — повторила Аки также бесстрастно. Риндо прыснул.       — У тебя лицо всё красное. Злишься, что не поздоровался в столовой?       — Нет, — Шибата сдержала порыв пройтись тряпкой по его самодовольному лицу. Но вряд ли бы она стёрла его самоуверенность надолго. — Но даже если это так, почему проигнорировал?       — Я же думаю о твоей репутации, — он пожал плечами, заходя с ней в пустой класс. — Про меня ходит много слухов. Если ты им не веришь, это не значит, что поверят остальные. Подумают, что я хочу затащить тебя в постель, и начнут обзывать тебя либо шлюхой, либо влюблённой бедняжкой.       Теперь и уши красным горели — Аки вздохнула рвано и громко, силясь с возмущением, кипящим в венах.       — Только не говори, что такое уже бывало.       — Почему нет? — он прислонился к парте и наблюдал, как она старательно стирает с доски иероглифы аккуратные. — Разве ты не знаешь?       — Я только слышала, но поверить было трудно, — покачала головой девушка. — И эти слухи были не про тебя. Слишком боятся, чтобы говорить об этом. Тем более, мне кажется, что ты не такой.       — Вот именно — тебе только кажется.       Звонкий смех девушки мелодией в кабинете заиграл. Лучи заходящего Солнца мягкими пятнами на стены и парты ложились, играясь в догонялки. Пахло ветром и уличной пылью, мелко в линиях солнечных лучей танцующей. Дерево парт и стен, казалось, вновь начало дышать, источая лёгкий сладкий аромат — он смешивался с запахом школьных учебников и чьих-то поздних моти.       — Неделю назад ты убеждал меня в том, что ничего плохого мне не сделаешь, — пасмурность её глаз остановилось на его слегка удивлëнном лице. — А сейчас пытаешься убедить меня в том, что ты — иллюзия. Какой ты на самом деле?       — Рано тебе это знать, — парень головой покачал, прикусывая губу в задумчивости. — Если вообще хочется.       — Хочется, наверное, — Аки аккуратно сложила тряпку рядом с мелом. Окинула класс придирчивым взглядом и кивнула довольно. — Я закончила.       — Тогда, может, ещё раз съездим в кафе? Если у тебя нет никаких дел.       Вынув телефон из сумки, девушка что-то быстро напечатала и захлопнула крышку.       — Если только ненадолго. Мне ещё плакат рисовать.       — На какую тему будет? — они вышли из класса, задвинув дверь и неспешно шли по залитому солнцем коридору. Было тепло на удивление, спокойно. Шибата моргнула лениво, даже сонно.       — Нет определённой темы. Я рисую для детей из приютов. Иногда жертвую что-то из одежды или денег. У нашей семьи нет возможности регулярно помогать детям, поэтому я делаю всё сама.       — Никогда не любил самодеятельность, — он скривился, — и нравится тебе этим заниматься?       — Конечно. Я хочу стать воспитателем после школы.       — В приюте? — уточнил Риндо. Аки покачала головой.       — Нет. В детском саду. Я не смогу выдержать приюта.       — Почему? — продолжал выпытывать Риндо. Шибата смутилась.       — Понимаешь, мне очень жаль таких детей. У них с самого детства отнимают то, что должно быть у всех. Они чувствуют себя обделëнными, прокажëнными, постоянно ищут в себе уродства и превращаются в...       Она запнулась, пытаясь подобрать более подходящее слово.       — В малолетних преступников? — без тени раздражения поинтересовался Хайтани.       — Нет, — Шибата уверенно покачала головой. — Скорее... В людей, у которых нет надежды. Ни на нормальную жизнь, ни на счастье, ни на любовь. Они отчаявшиеся. И наблюдать за этим, не в силах изменить хотя бы что-то, я не могу. Мне будет тяжело.       Они зашли в пустую раздевалку. Пахло духами и жвачкой. И немного — сигаретами.       — Это как наблюдать за медленным самоубийством, — сказал Риндо после того, как Аки быстро переобулась и схватила куртку. Он щëлкнул зажигалкой. — Также с врачами. Придёт человек с онкологией. Опухоль мозга или лейкоз. Они сидят на препаратах, живут несколько лет, мучаются или наоборот — умирают тихо, как свечка тает. А врачи привязываются, пытаются облегчить их жизнь. И когда больной умирает, умирает и что-то внутри врачей. Хотя по факту это чужие люди. Но всё равно тяжело.       Листья под ногами хрустели и ржавыми хлопьями с деревьев осыпались. Солнце свои лучи брызгало щедро, еле грея. Но тепло всё равно было. Обоим.       Молчание затянулось. Риндо кашлянул негромко и добавил:       — Моя мать работала медсестрой в столичной больнице. Там таких было много. Рассказывала, что и как чувствовала. А потом сама с такой же дрянью в голове слегла. А отца у нас не было — ушёл. Поэтому живём формально с дядей, а так — отдельно.       Аки молчала, думая. Говорить что-то сейчас было бы ошибкой — слишком хрупкая между ними пока ещё связь.       — Так что я тебя понимаю.       Понимаю — слово, которое люди используют непозволительно и необоснованно часто. Глупо. Порой неуместно. Но сейчас оно было тем самым — необходимым. Шибата радостно улыбнулась ему, когда он сказал:       — Если хочешь, я могу помочь тебе с плакатом. Я всегда неплохо рисовал.

×××

      Внутренняя красота человека влюбляет. Как многие на внешность малодушно и ошибочно падки, так и меньшие способны сквозь увидеть человека, мякоть его души и понять, кто он такой на самом деле. Если снаружи — лоск лакированного дерева, то внутри могут оказаться прогнившие стены и облезлые обои.       Оба млели постоянно от красоты друг друга — как внешней, так и внутренней. Оба любили говорить — зачастую по душам, практически кожу снимая с души. Обнажая до самого ядра и дальше, даже если уже некуда. Он звал её по имени английской осени, возил по ночному городу, приманивал к себе пушистыми ресницами и дружелюбной улыбкой. Оба сходили с ума друг от друга. Меньше, чем через месяц знакомства он поцеловал её в губы — мягко, нежно, осторожно, будто боясь спугнуть. Так просто: Отем куталась в своё пальто и мяла ладошки — всегда холодная и мëрзнущая она была, — но только снаружи. Внутри она уже давно в детскую кашицу превратилась, осталось только по его пальцам стечь плавно. Риндо стоял чуть позади, глядя на озеро. Мелкие листья с деревьев дрейфовали по воде яркими пятнами, между ними лавировали утки, беззаботно крякая.       Отем, положив ладони на ограждение, радостно сообщала, что дети кормят птиц, а Солнце вот-вот выйдет из-за серых клубящихся туч. Не получив никакого ответа, она в недоумении обернулась. Её глаза небо отражали, а губы багрянцем горели. Он совсем немного подался вперёд — это был странный порыв, длящийся в несколько секунд. Риндо наклонился — тоже немного совсем — и поцеловал её. Легко, мягко, нежно, давая понять: если не хочешь, можешь оттолкнуть.       Но она гибкой лозой вперёд подалась и обняла его лицо ладонями холодными, почему-то грея, а не холодя нежную кожу. Открылась, затрепетала внутри, как совсем маленький ребёнок. И приоткрыла губы, пуская его. Не только влажным тёплым языком в свой рот — а его самого в своё сердце.       Листья сухожилиями осыпались. Ветрá начали гнать нещадные, студëные. Они грели друг друга объятиями и поцелуями. Лёгкими разговорами и совместными делами. Отем получила новое имя и новую жизнь, в которой у неё был Риндо. Лучше и быть не могло.       — Это Ран, — сказал однажды в школе Риндо, кивнув в сторону лестницы. Мимо них вихрем пронëсся широкоплечий парень, вслед — ещё несколько, весело крича. Он на несколько секунд остановился, обернулся, взмахнув косичкой игриво. На его лице — несказанно бледном и невероятно породистом, — сияла ослепительная улыбка, так похожая на улыбку её Риндо. Он схожими глазами мазнул по её стройной фигурке, словно оценивая: достойна ли она его брата хотя бы по внешним параметрам? Видимо, увиденное его удовлетворило более чем: Ран подмигнул, крикнул:       — Привет, Отем!       И скрылся внизу, шустро перескакивая с одной ступеньки на другую. После он отвëз её домой на своём мотоцикле и рассказал несколько историй про казусы Риндо. Отем полюбила Рана всем сердцем — лучше брата нельзя было придумать.       Ещë через три месяца, когда на смену дождю снег хрустальный пришёл, он смотрел на неё по другую сторону стекла и просил ни в коем случае не бросать Риндо. Его глаза были воспалены, но всё же держался он хорошо и развязно, как привык. В отличие от Риндо. В него словно ось вбили. Прямая осанка, поджатые губы и безразличный взгляд. Он говорил, что всё хорошо, что в колонии вроде как и весело, ведь с ним его друзья. Но руки его — огрубевшие, мозолистые, шершавые, — красными запястьями кричали, что всё нихуя не хорошо, а даже отвратительно.       Кажется, именно тогда всё начало разваливаться. Всё трещинами пошло — но Отем всё равно рядом была и осталась. Даже когда Риндо не отвечал на звонки намеренно, пытаясь отстранить её от себя. Когда приходил, целовал жарко и в мягких простынях любил нежно, а потом бесследно исчезал, неделями не появляясь. Отем ненавидела просыпаться после любви и сна одна — это было невыносимо больно, удавиться легче. Он терзал её своим непостоянством и неуверенностью, но ещё больше он терзал самого себя. Разрывался между «хочу» и «надо», но в итоге понял: «хочу» и «надо» у него только одно.       Отем.       Риндо забрал её себе из дома нелюбящих родителей в двадцать один. Она — студентка хорошего университета, которая мечтает стать воспитателем и заботиться о детях. Он — верхушка преступной организации «Канто», без образования, но зато с пистолетом под боком и тёмным прошлым. Между ними — толстая нить, никому её порвать не дано. Они словно слились, спаялись в один состав чего-то нового. Риндо не представлял, как раньше обходился без неё. Как раньше не смотрел в огромные антрацитовые глаза и видел в них собственное отражение. Ему казалось, что Отем большего заслуживает — но эгоистично позволил ей остаться. Отем считала, что ей нужен только он, и никому этого не поменять.       Даже когда у неё случился выкидыш — малышу не было и трёх месяцев, но несостоявшиеся родители надолго в своём горе засели. Ран тогда сильно беспокоился — но в итоге рассорился с братом в конец, заставив Отем биться в истерике. Между ними выросла стена недопониманий и невысказанных слов. А Отем он сказал лишь одно: позаботься о нём и дай ему позаботиться о себе.       Она заботилась. Любила. Какое-то время они жили спокойно — днём он был в офисе, она ездила учиться. Риндо скучал по ней, она тосковала и подолгу плакала в туалете, пропуская пары. Ночью они снова становились самими собой — разговаривали, целовались, зачастую соединялись в любви. Риндо наизусть знал реакции её тела. Как она изгибается и что её доводит до исступления. Он на изнанке век выжигал её лицо, искажённое в сладкой муке наслаждения. В голове раздавались хриплые, но совсем тихие стоны и хныканье — Отем всегда была слабачкой в постели, до ужаса его умиляя своим пыхтением и слабыми писками, когда силилась делать ему приятно. Тело ощущало, как она пальцами поглаживает его плечи и кладёт горячие ладошки на его торс, давя на бёдра своим весом и сжимаясь вокруг него — вновь и вновь. Риндо до красных искр на сетчатке глаза нравилось, что он может делать ей приятно. Что она никогда не ведала никого, кроме него одного — Отем всецело принадлежала ему.       Её щека идеально вписывалась в изгиб его жилистой, уже татуированной шеи, его ладони идеально обхватывали нежную грудь, даря наслаждение. Её волосы во время любви оживали — горели пламенем, клубились крупными кудрями вились по его рукам, целуя мягкостью и сладким ароматом кокоса. Они пили его молочко, когда отдыхали на море. Риндо тогда был невероятно нежным и мягким. И вся его уязвимость и усталость оголились — Отем увидела его полностью. Когда он, апатично моргая, щекой прижимался к её груди и просил что-нибудь рассказать. Отем знала, что он не слушает, но её голос успокаивает и помогает ему расслабиться. Он вселяет в него чувство безопасности и любви. Нежности — её пальцы путались в мягких прядях солнечных его волос, гладили кожу бронзовую и узоры любви новые вычерчивали.       Казалось, так будет всегда. Оказалось — нет.       Года пролетали страницами из сухих календарей. У них не было детей, не было постоянства, но была любовь. И одно важное из их жизни исчезло навсегда: понимание.       Он перестал приходить домой вовремя. Перестал отвечать на звонки и отказывался от близости с ней. Отем чувствовала себя прокаженной, уродливой, ненужной. Когда Риндо в очередной ссоре кричал ей, что она должна его понять, девушку словно осенило: она не понимает его уже давно. Зачем он убивает. Почему пытается защитить её от целого мира. Почему игнорирует старшего брата, который тоже с катушек медленно съезжает. Не понимает, зачем и почему.       Она не понимает его. Как пониала тогда, в школе, когда они рисовали плакаты и целовались на задней лестнице, пока никто не видит.       Наверное, именно тогда всё начало рассыпаться, в мелкую крошку дробиться.       Он однажды сказал ей: я делаю это ради тебя. И это не звучало как ложь.       Это звучало как конец: после последней крупной ссоры он купил ей квартиру в Ëкогаме. На её имя записал и велел все её вещи увезти туда. Сначала Отем злилась, хотела уйти сама прежде, мечтала об этом холодными ночами об этом со слезами и истериками. Когда Риндо не было рядом: она не знала, что сейчас он разбирается с людьми, у которых хватило смелости шантажировать его её жизнью.       Но потом поняла, что нет. Не хочет. А поздно уже.       Внутри них — море боли, любви и отголосков отчаяния. Они оба схожи между собой. Оба отравлены. С самого начала души были больны. Они мëрзли, дарили тепло своё оставшееся друг другу, но это не помогло. Любовь вызвала привыкание, как антибиотик. Риндо перестал принимать её, а Отем не могла распробовать. Если бы остались вместе вопреки — то возненавидели бы друг друга. А Хайтани сдохнуть легче, любя, чем жить, ненавидя.       Поэтому он решил её отпустить наконец: потому что срок годности их отношений банально подошёл к концу.       Но не любви.

×××

      — Знаешь, Риндо, я всё же не верю в сны.       Парень удивлëнно поднял голову от телефона и приподнял брови.       — В сны?       — Ага, — Отем пошлëпала босыми ногами к нему и рядом села. Прижимаясь к его боку. Мужская рука мгновенно талию обвила и легла на плоский живот. — Но не только с точки зрения мистики, а и с точки зрения психологии. Ведь сны выдаются нашим подсознанием, которое само по себе очень слабо и ранимо. Они могут не предсказывать будущее, как считают многие, и не могут подтолкнуть нас к решению настоящего, потому что всё смешивается в одну кучу.       — Объясни поподробнее, — пробурчал Риндо, прикрывая глаза и пытаясь угнаться за ходом её мыслей. Отем вздохнула и немного помолчала.       — Мне недавно приснился сон. Я бежала по дороге в пустыне. Кругом пустыня, и только прямая асфальтированная дорога. Кажется, вокруг ещё кто-то бежал, но они быстро исчезали впереди. Но было чувство присутствия. Как сейчас — когда именно ты рядом. Как будто ты был за моей спиной, но я не могла обернуться. Я просто бежала вперёд, и всё. Только вперёд, мне нельзя было оборачиваться. А потом неожиданно появился Ран.       — Он-то откуда там? — недовольно пробурчал Риндо. Они всё ещё были в ссоре.       — Не знаю. Просто сказал мне: иди, сходи в магазин, отдохни. Я послушалась, потому что уже задыхалась, прямо перед глазами пятна — это был единственный раз, когда я свернула с дороги. Я не помню, что и как было там. Я посидела, отдохнула, попила. Очень долго, потому что Ран меня не отпускал. А потом посмотрел в окно и рявкнул: беги. Я и побежала. Небо было странного красного цвета, вообще никого, кроме меня, даже Ран исчез. Что интересно — когда я сидела в магазине, у меня исчезло чувство твоего присутствия, но плохо не было. Как будто ты остался на улице, — Отем нервно повела уголком губы, — а когда я снова вышла, встал за мою спину и побежал со мной дальше. Мы бежали долго, но на этот раз было легко. И почти добежали до финиша — там уже было несколько человек, но я не успела их разглядеть. Потом проснулась. И этот сон никак из головы не идёт.       Они немного помолчали, каждый думая о своём. Риндо подал голос первым:       — Ран недавно тоже просил меня отдохнуть. От тебя, от «Канто», от этой жизни. Съездить куда-нибудь одному и развеяться. Наедине с собой.       — А ты?       — Я послал его к чёрту, — он фыркнул.       — Мне он предлагал то же самое, — Отем покачала головой.       — А ты?       — То же самое сказала, — засмеялась Отем нервно. Риндо кисло улыбнулся.       — Ты думаешь, он был прав? После передышки бежать тебе стало легче. Это что-то, но должно означать.       — Я же тебе сказала, Рин, — девушка со вздохом покачала головой, — что не верю в это. Просто из головы не шло, вот я и решила рассказать. Нам не нужно расставаться или брать передышки. Я же люблю тебя.       Еë глаза увлажнились, а тело начало заходиться дрожью. Губы дрожали предательски, а щеки покраснели. Ей нужна была его забота и ласка. Успокоение — после выкидыша спать она стала гораздо хуже, ей часто кошмары снились. Риндо разрывался от своей беспомощности.       — Не бери эту чушь в голову, — парень прижал её к себе, заставив посмотреть в глаза. — Все будет хорошо, согласна? Смерть нашего Хаяо — испытание, а не повод для расставания. Я обещаю, что у нас будет много детей. Просто в этот раз не повезло, так бывает. Ты веришь мне, Отем?       Она дрожала и всхлипывала, но верила ему. Всё будет — но не сразу. Будет всё.       — Я верю, Риндо.       Он поцеловал её — нежно, трепетно, мягко. Завлекая теплом и лаской к себе. Любовью, в конце концов.       Возможно, их расставание — это лишь передышка. Отдых, время, которое они могут потратить на самих себя, жизнь переосмыслить, найти смыслы новые. Возможно, совсем скоро их пути вновь пересекутся. Он уйдёт из криминальной жизни, она перестанет душить себя ненавистью к самой себе. Улыбнутся друг другу при встрече, как старым знакомым. Риндо прикурит, она сядет на скамью и подопрет подбородок рукой, глядя на небо. Оно высокое будет, голубое-голубое, бездонное словно. Осеннее. И он спросит её:       — Почему ты плачешь?       А она ответит ему, смахивая слёзы тонкими пальцами:       — Потому что осень прекрасна.