Глава IV, о том, чем грозит отрицание очевидного

***

      Обслуга замка Бражелон состояла из работящих, вымуштрованных, тихих людей, кротких нравом, далеких от сплетен и привыкших считать, что личная жизнь господ — не их дело. Однако в последнее время невольно каждый из них стал подмечать, что с господином графом творится что-то неладное. Человек этот, уважающий дисциплину, придерживался ее, сколько они его знали, и вдруг стал изменять своим, если не законам, то закоренелым привычкам. Посреди ночи он мог пройтись в сад и долго-долго там стоять в раздумьях или вовсе по старой памяти оседлать коня да ускакать, куда глаза глядят. А бывало, отказывался от обеда. Весь вид его кричал о том, что душу что-то тяготит. Однажды Гримо, самый молчаливый из них, осмелился спросить, не заболел ли господин граф, так тот так рассвирепел, что дело едва не дошло до розг. А на следующий день служанка, убирая со стола, разбила фамильный сервиз, ненароком, конечно, и чуть было не умерла от страха, но бедняжке не досталось и грозного взгляда. Граф вздохнул на россыпь извинений, слегка кивнул головой и вышел на террасу.       Дела в поместье не то чтобы встали, конечно… Однако осложнились ввиду некоторых ошибок в расчетах — тут уж граф досадовал на самого себя да так досадовал, что осушил несколько бутылок вина за вечер в своем кабинете, в окружении бумаг и полного одиночества. Также нередкостью стали отданные им противоречивые приказы, так что находящиеся в услужении люди в них путались. Чего только стоит придуманный им проект, ради которого они в жару копали траншеи да таскали камни! Но как гениален он был, и только-только все заработало, как надо, как управляющий приносит весть об указе — «вернуть все как было и поскорее!» Не прошло много времени, как был собран немногочисленный отряд из мощных слуг, отправленный в небольшое ущелье за лесом, где должен был добыть белую глину. Снедающая жара, насекомые, высушенная солнцем порода, которую приходилось откалывать, — все это походило на каторгу. На кухне же вместо еды разбирались с престранным урожаем в виде цветочных луковиц, которые требовалось отмыть от грязи и высушить на солнце. Гримо (а он, отдадим должное, торопил процесс, как мог) наконец мог доложить хозяину, что все готово, и получить от него подробности дальнейшего, но граф в достаточно жесткой форме объяснил, что слышать больше не желает ни про глину, ни про злосчастные ирисы, которые все упорно звали лилиями! Гримо едва успел скрыться за тяжелой дверью, как об нее полетела пустая бутылка — одна из тех, что помогали забыться тем вечером да так и не смогли.       Странным поведением господина, всегда хладнокровного, сдержанного и находящегося будто бы над всем земным, слуги были не на шутку встревожены — до такой степени, что пошли на крайние меры, рискуя пусть не головами, но достойными местами работы. Так, одним августовским утром из поместья тайно ушло письмо, написанное Гримо, но общего авторства и адресованное виконту де Бражелону, и были в нем такие строки:       «Ваша Милость, дражайший наш господин Рауль!       Нижайше молим о прощении, что смеем обратиться к Вам напрямую! Но нет мочи больше умалчивать — с вашим батюшкой, Их Сиятельством графом, происходит что-то не ладное… А что, уж мы и понять не можем! Одно ясно — худо дело. Да и кто мы такие, чтобы лезть к Их Сиятельству с вопросами. Одна надежда на Вас, Ваша Милость…       ваши слуги и домоправитель Гримо».

***

      Луиза потеряла счет дней, покуда те смешались на события в неприглядную серую массу. Мадемуазель послушно училась, ела, ездила с отчимом в Блуа, навещала оранжерею и молилась перед сном, но будто сама отсутствовала во всем этом. Ночная тишина, наступавшая после обращения к Господу, и вовсе грозила свести бедняжку с ума — какие мысли только ни мучили ее, мешая уснуть, не помогал ни аромат лаванды, которой она обложила всю комнату, словно пыталась изгнать навязчивые образы, ни ласковое пение соловья, доносящееся из леса. Погрузиться в сон все-таки удавалось, но ненадолго, и в список утренних процедур вошло запудривание темных кругов под глазами. Разумеется, не укрылось ее состояние от господ де Сен-Реми, однако никакой из расспросов не привел к успеху, если не считать успехом их в конечном итоге отсутствие: в один из вечеров Луиза обмолвилась, что ручей вновь вошел в законные берега, и Сен-Реми, удовлетворенные мнимой победой, успокоились. Ей же было все равно, она с тоской вспоминала о графе, думала, чем был он занят и будет ли она думать об этом теперь всегда. Ничто вокруг теперь о нем не напоминало: ирис засох да был убран в ящик секретера — однако она все еще думала, словно стала сама себе врагом. Оранжерея, где всегда ей было так отрадно, и та давила на нужные точки, а разве можно было не замечать цветок из разбитого тем днем горшка или вьющуюся по всем стенам, красивую лиану, на которой граф, она заметила, заострил внимание? Даже вода, что она набирала в ручье, твердила об одном! Так, день за днем все эти мелочи выматывали и без того истощенную душу, грозя довести до какого-нибудь серьезного недуга.       Видит Бог, так бы и продолжалось, если бы одним субботним утром дверь ее спальни не распахнулась, когда Луиза не ответила ни на один стук. Она лежала в изножье кровати, уткнувшись в рукава платья, как если бы плакала, но глаза ее были сухи. — Что за бунт, сударыня? — раздавшийся голос, полный напускной строгости и забавы, сработал на славу, и Лавальер, не веря ушам своим, подскочила. — Почему не встречаете меня у ворот? — Жан! — испытав ярчайшую радость во мраке последних дней, Луиза была готова расплакаться, и глаза ее действительно сделались влажными, когда та кинулась обнимать брата.       Как похожи они были с Жаном-Франсуа — об их родстве мог без труда догадаться и первый встречный, но было оно не столько в чертах или в цвете волос, сколько в не вычурной красоте, прямом взгляде, никогда не лукавом, в невспыльчивости нрава, хоть и непоседливого. За долгий год разлуки молодой человек почти не изменился, разве что раздавшись в плечах еще больше, его же взгляд, которым он окинул сестру, говорил будто бы об обратном. — А вы постарели, мадемуазель! Нет, право слово, постарели! — он театрально хмурился, пока не увидел в ее глазах возмущение, и рассмеялся. — А вы, сударь, все еще дурак, — Луиза с улыбкой покачала головой.       Некоторое время они неизбежно провели в кругу старших, коих требовалось уважить рассказом о студенческой жизни на чужбине, затаив, конечно, некоторые подробности для сестры, у которой глаза горели от нетерпения уединиться. Удалось это лишь к обеду: молодых людей отпустили за час до него, взяв обещание, что те не уйдут слишком далеко. Лес подступал к Лавальеру почти вплотную, и брат с сестрой под руку вышли на узкую тропинку — своеобразный туннель из склонившихся низко деревьев, листва которых была прозрачной от солнца. Жан-Франсуа с удовольствием делился с Луизой историями своей бурной жизни вдали от дома, и та была искренне счастлива, хоть тоска и молила броситься к нему и просить не уезжать с наивностью и эгоизмом маленького ребенка. — Ну, а вы, сударыня, как никогда немногословны, — заметил молодой человек, пытаясь изловить взгляд сестры, который та все прятала да отводила. — Вспомнить только ваши письма! Нет же, натуральные диссертации! Мне на их чтение требовалось отводить не меньше часа... — Вот еще, вы это выдумали! — воскликнула Луиза, пихнув брата плечом. — Либо вы признаете свою ложь, либо я делаю вывод, что вы разучились читать и переводете мои письма со словарем! — Ведь я не просто их читаю, сударыня, а пропускаю через сердце! Подобный процесс может занять много времени… Так куда же пропали ваши слова, сестра? Неужели вы так отвыкли от меня, что закрылись в себе? — Конечно нет! Нет… Я… Разве может жизнь в провинции похвастать такой насыщенностью, такой живостью? Вы просто привыкли к своим приключениям, вот и кажется всякое. А событий не так уж и много, да и те матушка вам изложила. Давайте вернемся, чтобы не разгневать ее. — Вряд ли в этот день ее что-то способно разгневать, — Жан улыбнулся, но последовал обратной дорогой. — Но если вы вдруг решили разговор законченным, берегитесь, сударыня: я до вас еще доберусь!..       Слово молодой человек держать умел, даже когда другая сторона надеялась на обратное, и вновь заговорил о странном поведении сестры вечером, когда они заперлись в библиотеке, прямо как раньше устроившись на теплой оленьей шкуре у очага. Огни во всем замке уже погасли, кроме старой обители знаний, где тусклый свет отражался от двух молодых лиц. — Понравился ли вам подарок? Или лягушка была бы предпочтительнее? — Любой ваш подарок люб мне, брат, — Луиза улыбнулась, вспомнив, как вручил он ей искусно шитый плащ из свело-синего бархата с едва заметной вышивкой, как для нее — неброский, подчеркивающий скромность; и, наконец, мешочек с семенами растения, которого она никогда не видела и знала лишь по описаниям брата. — Мне отрадно, что там, так далеко, вы подумали обо мне… — О, в этом не сомневайтесь! Придет весна, и вы сможете посадить их в своей оранжерее. — Да, боюсь только… взойдут ли, — поделилась тревогой девушка, которую Жан знал уверенной в своем деле. — Вы меня пугаете, Луиза, — сказал молодой человек, подвинув к ней бокал вина на подносе. — Отчего же? — улыбка ее совсем ни о чем ему не говорила. — Вы изменились взглядом, — серьезно объяснил он, оставив карты в руках без внимания: подглядеть их можно было бы без труда при желании. — Что-то в нем надрывает мне сердце. Скажите, это матушка? Она стала к вам чересчур строга? Или кто-нибудь посмел вас обидеть?.. — Нет, Жан, — девушка вздохнула и обхватила тонкими пальцами бокал, задумчиво обводя грани узоров на стекле, — дело вовсе не в матушке и ни в ком другом. — Стало быть, дело в тебе? — Да, я так думаю. Я не желала оскорбить тебя недоверием, это не так. Я и себе не могу объяснить, в чем дело, так как же я должна?.. — Что ж, ну хотя бы попробуй.       Она молчала долго, но молодой человек терпеливо ждал, наблюдая, как меняются ее черты. Они сыграли еще два коротких раунда, и тогда Луиза решилась. — Я словно в ловушке, Жан. Я чувствую… столь многое, но ни на что из этого не имею права. Не имею права чувствовать так. — Разве можно не иметь права на свое сердце? — он усмехнулся, но на лице сестры были написаны такие страдания, что и сам он ощущал их тягость. — Расскажи… что ты имеешь в виду? Что за чувства такие незаконные? — Право, я не знаю, что ответить. Но сердце так ноет… С тобой такое было? Все то, что прежде радовало, дарило смысл ждать следующего дня, более не значимо. Словно все равно, что будет завтра!.. Даже мои растения это чувствуют — начинают увядать, как бы я ни старалась!..       Жан ответил не сразу, задумавшись. — А помнишь нашу соседку Мари? Как бегал я за ней, добиваясь сердца, которое, она кричала, было отдано другому? — Да, — глухо отозвалась Луиза, — она, кажется, помолвлена недавно... — Не удивлен. Да это все пустое, детские игры. Только верил я в них, как во взрослые, — молодой человек умолк, стараясь разгадать что-то в глазах сестры. — Но ты в такое не играла, считая предосудительным. — Я все еще! — почувствовав намек, воскликнула девушка. — Я тебе о болезни рассказываю, а ты о глупостях каких-то любовных… — А любовь не болезнь, по-твоему? — его губы расплылись в усмешке, которую едва ли мог скрыть поднесенный к ним бокал, и Жан откинулся на руку, довольный собой. — Понятия не имею! — с жаром воскликнула Луиза, желая скрыться, Жан-Франсуа тем временем, совершив вдохновенный глоток вина, вознес руку и принялся звучно декламировать сонет: — Как ты силен, Амур, коварный чародей! И как ты слаб и слеп, мой разум омраченный! — Сударь, немедленно прекратите! — глаза ее от ужаса округлились, а щеки покраснели пуще прежнего. — …Итак, проигран бой, войска мои разбиты, я отступаю вспять, Амуром сокрушен… Ах, я забыл, что тебе не люб Ронсар! Постойте, сударыня, подходящие строфы уже вертятся у меня на языке!.. Студеный пламень, раскаленный лед, боль, что, терзая, дарит наслажденье!       Разгоряченная, Луиза подскочила, но, прежде чем покончить с этим вопиющим безобразием, исполнилась серьезной вежливости: — Этот разговор утомил меня, и я вынуждена вас покинуть. До завтра, — она нарочито присела, сжав губы в тонкую линию: на лице брата не было не то что капли раскаяния — он открыто насмешничал, по ее мнению, посылая недвусмысленные взгляды. — Сама себе и воля и темница — покончить в силах с ней лишь смерть одна, недуг, что от лекарств не исцелится… — слышала она вслед, убегая по коридору не то от брата-выдумщика, не то от самой себя…

***

      Воскресное утро, несмотря на раздор накануне, проходило спокойно, хоть началось и рано: еще вчерашним днем брат с сестрой условились до мессы посетить небольшое фамильное кладбище, до которого от замка было десять или пятнадцать минут ходом. Шли они молча по той же узкой тропе, где недавно прогуливались, вспоминая детство, но в мыслях не было даже отголосков того особого счастья. — Вы все еще дуетесь, сударыня? — Жан не оставлял попыток разрядить обстановку, однако Луиза, сполна получившая пищу для ночных размышлений, была бледна и недовольна. — Я не имею к вам претензий, пока вы не изволите цитировать Ронсара или Кеведо. — О, да будет вам! Надула губы как дитя! — Ничего я не надувала! Я просто думаю. И не о вас, увольте. — О ком же? — молодой человек прищурился, впрочем, не надеясь получить серьезный ответ, но стремясь немного позлить сестру — вспомнить юность. — Ни о ком, — твердо сообщила она, не планируя распаляться. — И, право, не могу я размышлять о чем-то неодушевленном, о погоде, например? — В таком случае, даже не берусь предположить, чем она вас так огорчила. — Шутите-шутите, сударь, — недобро пробормотала Луиза, глядя под ноги: в лесу в столь ранний час еще можно было увидеть росу, отчего подол платья становился влажным.       В густой тени деревьев, за кованной оградкой притаились старые надгробные плиты, поросшие плющом, над прибраными могилками. Они приходили сюда пару раз в году и реже теперь, когда приезжал Жан-Франсуа, чтобы навестить умерщвленных оспой сестер: Марию, Шарлотту и Жанну. — Как славно было вместе, не правда ли? — каждый раз Луиза произносила одну и ту же фразу, но отчего-то это забывалось. Однако вовек не забыть, как угасали жизни — одна за другой, словно ветром задувало свечи. Почему Господь решил, что они с братом достойнее, она не знала, но всегда благодарила его в молитвах за то, что после очередной темной ночи им был послан дар — проснуться.       Скорбь позволила забыться и вспомнить одновременно. Луиза не задумываясь коснулась пальцами едва заметного шрама на лбу, пытаясь отличить в воспоминаниях голоса сестер, но время стирало их почти бесследно… Она протянула руку к брату, но тот стоял поодаль, у могилы их отца, маркиза де Лавальер. Оба они знали, что батюшка непременно бы гордился их успехами, и потому не произнесли и слова, подарив друг другу нежную улыбку.       Лишь на обратном пути Жан-Франсуа начал разговор, словно моментально осененный некой мыслью. — Кстати говоря, забыл рассказать вам, кого повстречал на пути в Блуа. Виконта де Бражелона собственной персоной! Удивлен, каким образом наши дороги пересеклись, когда оба мы с визитом ненадолго… — Кого? — на милость Луизы, ее удивление было принято за замешательство. — А, вы, верно, его забыли. Рауль, наш сосед, мы проводили вместе время. Семьи наши, правда, — он иронично усмехнулся, — мягко говоря, недолюбливают друг друга, но поди разбери в толпе детей, кто с кем дурачится. Все равно не помните? — Да, да, припоминаю, — пробормотала девушка, пытаясь успокоить сердце. — Его рано устроили в армию, да и я уехал через год. Как бы то ни было, мы вели переписку, изредка, и вот встретились — волею случая. — Да… Матушка поминала его добрым словом недавно, — отрешенно вспомнила Луиза, лишь повеселив брата. — Это наша матушка умеет!..       В церковь они прибыли раньше обычного, однако прихожане уже стягивались к вымощенной площади. Не найдя никого из близких знакомых снаружи, мадам де Сен-Реми сообщила, что ей жарко и благоразумнее будет дождаться начала мессы внутри. Господин де Сен-Реми готов был примириться с любой ее прихотью и последовал за супругой, что, впрочем, сделали и их дети, переглянувшись за маменькиной спиной ужасно неподобающе. В прохладных стенах церкви пахло свечами, тихие голоса собравшихся отражались от них, заставляя оглянуться: людей было больше, чем обычно. Появление маркиза де Лавальер сосредоточило внимание некоторых из их соседей, и уже спустя пять минут их обступили с приветствиями и любопытствами относительно его устройства в жизни. Все подряд лестно отмечали, как возмужал молодой человек и интересовались заграничными делами, как если бы политические вопросы Италии решались в военной академии. Во время его рассказа Луиза скромно держалась за его локоть и считала, сколько девушек строило ему глазки из-за материнских спин. Помнится, еще недавно он бегал за ними с лютней, но теперь, кажется, все совсем иначе. Ах, как хотелось бы ей, чтобы невесту брат привез из Италии — на зло всем этим заурядным девчонкам! Как было бы интересно пообщаться с кем-то, у кого на уме не только деревенские сплетни да чаяния о замужестве… Однако по одобрительному взгляду матушки она поняла, что та желала женить сына на местной девушке, которая наверняка привязала бы его к дому. Конечно, Луиза тоже всем сердцем скучала по брату, но куда сильнее желала ему счастья, даже если оно было далеко. Размышляя об этом, девушка не заметила, как они остались втроем около того ряда, где обычно они занимали места. — Фи, только полюбуйтесь! Мы будто в их салоне, а не в церкви! — негромко возмутилась мадам де Сен-Реми, искоса глядя в другую сторону, ближе к алтарю. — Мама, Бога ради, — с улыбкой вздохнул Жан, — не создавайте проблем из воздуха. Разве есть вам разница, кто и с кем беседует? — Разумеется! — мадам вскинула тонкие брови, дернув носом. — Что за самоуправное разделение — на избранных и униженных!.. — Мама, но ведь и вы когда-то были против нашего с виконтом общения, в виду тогдашнего его статуса, — напомнил с едва заметным упреком молодой человек, и тогда-то Луиза вздрогнула, отпуская занимавшие ее мысли. Сердце в груди забилось об ребра, почти до боли, требуя обернуться вопреки страху, сковавшему плоть. — Ах, ну что за упрямство, сын? Вот, что становится с детьми, когда отпускаешь их во взрослую жизнь. Сплошные упущения, — их мать недовольно сморщила губы и с показательною холодностью покинула их компанию, дабы присоеддиниться к подругам. — А раньше она винила в моем характере отца, — весело хмыкнул Жан, но смерил удивленным взглядом Луизу, которая не разделила с ним подобной иронии, как в прошлом. — Что с вами, сестра? Вам стало дурно от ладана?       Девушка, ощущая, как покрывается под плащом мурашками, осторожно обернулась и без труда отыскала глазами того, кого редко можно было наблюдать в столь публичных местах. «Отныне не появляйтесь здесь», — звучало в голове голосом, по которому так тосковала она эти дни, и сердце сжалось так, что перехватило дыхание. — Нет, сударыня, мне ясны мотивы матушки, но вам-то куда? — снова воспринял все иначе Жан, блеск в глазах расценив за гнев. — Либо мне все чего-то недоговаривают, либо, — молодой человек присмотрелся внимательнее, — лично вы. — Молчите, брат, молю вас… — прошептала Луиза, тяжело задышав, ибо никогда она не испытывала такого — странной сладостной боли, тревоги в месте, где душу должны отпустить все печали и наполнить спокойствием… Так было с ней всегда, до этого момента, когда она увидела в кругу достопочтенных людей, которые привыкли занимать первые ряды на Богослужении, графа де Ла Фер. Вид его был спокоен и величественен, пока он о чем-то степенно рассказывал своим слушателям, и голос его, отдававшийся эхом от каменных сводов, без труда можно было отличить, прислушавшись. В руке он держал темную шляпу с широким пером, из-под парадного плаща виднелся эфес шпаги, ненавязчиво поблескивавший в тусклом свете церковных огней. Рядом с ним стоял высокий молодой человек, показавшийся Луизе добродушным: им, вероятно, и был виконт де Бражелон. — Ау, сударыня, — произнес прямо над ее ухом Жан, — вы меня слушаете? Может, потрудитесь объяснить, что вас так потрясло? — Они редко здесь появляются, — едва шевеля губами, промолвила девушка. — Это с тех пор, как Рауль ушел в армию. Я бы посоветовал тебе, — он прочистил горло и снизил тон, загадочно улыбаясь, — не пялиться столь откровенно, — только он произнес эти слова, граф замолчал, и все взгляды приковались к виконту, покуда тот продолжил рассказ. — Я же говорил: теперь их сиятельство смотрит на нас, — сообщил Жан, и действительно, на несколько мгновений взгляд графа задержался на их фигурах, а если не лукавить, то в основном на Луизе.       Бесстрастный прежде он блеснул чем-то недоступным, тоскливым, но до ужаса живым — неспокойным. Граф знал, что видеть ее снова будет больно, и все равно пришел, полностью осознавая последствия. Быть рядом, но словно по разным берегам пропасти, было куда труднее, чем быть далеко во всех смыслах. И ей было больно, он видел и верил — как странно это было… Осознание обожгло стальное сердце, а ведь он долгие годы был тверд в мысли, что никому не по силам причинить ему страдания, кроме сына. Но разве можно было не поверить ее глазам, глубоким, столь красноречивым и без слов?.. Светло-синий плащ, скрывший тонкий стан, выявлял их голубой цвет — он был словно неспокойное море в последних лучах солнца перед грозой. Нет, положительно, не было в них ничего тайного, преступного, лукавого. Верить им было не трудно: тоскующее сердце делало свое дело — однако разум без апелляций обрекал трепещущий огонек чувства на мучительную гибель. — Ах, прошу простить меня, — донеслись до него последние слова виконта, который, не найдя в глазах отца ничего против и откланявшись, приблизился к Лавальерам. Граф стал слушать начавшийся рассказ одного из придворных герцога Орлеанского, однако быстро обнаружил себя мыслями с сыном…       Внезапным своим визитом Рауль, которого всегда ждали дома, тем не менее удивил графа, пусть и приятно, но в первую очередь заставив обеспокоиться: не болен ли, не ранен? Однако молодой человек был вполне здоров, и лишь чуткое сердце отца уловило невысказанную тревогу — ни тогда, ни теперь, а ведь на душе у Рауля было неспокойно, граф был уверен. И был прав, не ведал лишь того, что сам являлся причиной. — Рад снова видеть вас, месье, — тем временем приветствовал Рауль с поклоном. — Взаимно, господин виконт, — Жан поклонился в ответ, улыбаясь, а вслед за ним в книксене присела Луиза. — Помните ли вы мою дорогую сестру, мадемуазель Луизу? Если нет, я напомню: она та самая девчонка, что бегала за нами, умоляя взять в свои забавы!.. — Не врите хотя бы в церкви, брат, — выдавила девушка, краснея от его слов. — Разумеется, я помню мадемуазель де Лавальер, — также смутившись, произнес Рауль и поклонился ей. — Мое почтение, сударыня. Позвольте возразить вашему брату: ваше общество нисколько не было в тягость, и за многое мы вам благодарны. Но разве могли мы в свои годы что-то понять? Теперь остается лишь признать собственную глупость и принести вам извинения.       Вежливость, умение держаться на высоте, не глядя свысока, и добрая улыбка Рауля вызывали безоговорочную симпатию, и Луиза наконец припомнила его лицо, которое она знала еще юношеским, по-детски наивным. — Я принимаю их, сударь, — девушка скромно улыбнулась, но глаза не были столь послушны. — Однако брат мой в развитии не многим отдалился от того времени… — Теперь вы видите, виконт, кому здесь достается больше всех!.. — весело подвел Жан, и молодые люди тихо рассмеялись, стараясь не вызвать лишнего интереса.       Толпа прихожан стала рассаживаться, что стало сигналом начала литургии. — Позвольте пригласить вас на охоту в наших угодьях, сегодня в три часа пополудни, — прежде чем покинуть их, сказал Рауль, взглядом подчеркивая, что имеет в виду не только молодого человека. — Мы с удовольствием примем предложение, — Жан-Франсуа благодарно поклонился, пока Луиза сверлила его вглядом, не решив для себя, как относиться к подобному. Ибо предложение выглядело странным в свете отношений, сложившихся между соседями. Жан, к ее удивлению, тоже умел соображать. — Только при условии, что их сиятельство граф не будет против. — О, на этот счет будьте покойны: граф не будет против моих гостей и не откажет вам в гостеприимстве. Я приезжаю слишком редко, чтобы отказать себе в удовольствии видеть добрых друзей. — Благодарю вас, сударь, но боюсь, матушка не отпустит меня, — Луиза опустила голову, сникнув. — Оставьте это мне, сестра, — уверенно ободрил ее Жан. — Все-таки вы не одна туда собираетесь, а в моем сопровождении.       Едва Рауль их оставил, матушка кинула строгий взгляд со скамьи, где ее развлекали беседами.       Луиза держала раскрытым в руках маленький молитвенник, слушая проповедь священнослужителя, но не в силах погрузиться в молитву целиком. Дабы себя не скомпрометировать, она лишь изредка и ненадолго поднимала взгляд, устремляющийся на спину графа, несколькими рядами впереди них. Сбитая с толку его внезапным появлением и приглашением Рауля, она не знала, что и думать. Наконец увидеть его было потаеным желанием ее души, но это так ранило, что Луиза отказывалась понимать свое сердце. Разве можно хотеть того, что причиняет боль?..       Лавальеры покинули церковь в числе первых и их экипаж вскоре подъехал ко входу, растолкав остальные. Оглянувшись в последний раз, Луиза так и не увидела того, кого хотела, но боль никуда не ушла.

***

      За обедом Жан-Франсуа объявил об их с сестрой планах на остаток дня, и ожидаемо на него посыпались возражения мадам де Сен-Реми. Супруг ее остался молчалив, однако во взгляде читалось неодобрение. Луиза также молчала, стараясь не наедаться перед скачкой — в искусстве убеждения брата она была уверена, и вера эта оправдалась: пусть и с оскорбленным видом, но мать завершила спор, заявив, что не намерена более пытаться образумить сына. Они вот-вот должны были отбыть, и Луиза дожидалась брата на подъездной дороге, поправляя упряжь Фебы. На сей раз она была уверена в том, в чем собиралась принимать участие, и состояние этого уверенного, серьезного спокойствия вытеснило все, что прежде так изводило ее дух. Тогда ей вспомнилась суть последнего разговора с графом, и настрой на миг пошатнулся. «Нет, поистине, ведь это был лишь совет, а не руководство к действию, — размышляла она, подтягивая ремни. — И уж если бы он ясно дал понять, что запрещает, то уж тогда нет сомнений — и ноги моей на его землях не было бы! Без веского повода, разумеется… Ласковых слов он не подбирает, стало быть, сообщил бы, если бы не желал меня видеть. Да и визит этот сугубо по приглашению виконта. Отказать было просто невежливо!»       Попытки разубедить себя в очевидном завершились с появлением Жана, уже снаряженного к небольшому походу. Пока он крепил к седлу сумку с патронами, Луиза с препечальным вздохом взглянула на свое, женское, и во всех красках представила эту прогулку, полную лишений и неудобств. А как прекрасно было карьером мчаться через лес в нормальном седле, позволявшим как нельзя больше слиться с лошадью! Увы, сегодня она этого не узнает. — Ладно вам, сударыня, — Жан не пропустил мимо глаз ее внутреннюю борьбу с укладами, — вот состаритесь и будете ездить, как вам будет угодно! Никто вам и слова лишнего не скажет, а если и скажет, того я непременно вызову на дуэль!       Девушка повеселела от его слов и приняла его помощь, поскольку взобраться в подобное седло в платье с изяществом и скоростью едва ли было возможно. Усевшись, она накинула на голову капюшон и с усмешкой произнесла: — Боюсь, любезный брат, вы будете столь ветхи в описанное вами время, что рассыпетесь, едва сделаете первый выпад. — Вы, право слово, жестоки, сударыня, — молодой человек со смехом покачал головой. — И дурного мнения о моей физической форме! Военные люди до гробовой плиты крепки рукой. — До той самой, к которой вас приведет дуэль? — Искренне сочувствую вашему будущему супругу — с вами невозможно разговаривать! — Жан пожал плечами, разводя руками и качая головой, но Луиза ничуть не обиделась и с игривой улыбкой пришпорила Фебу, догадываясь, что догнать ее брату не составит труда.       Правда, остальной путь Луиза держалась строго позади Жана, поскольку ему было лучше известно, какой дороги держаться, дабы попасть в леса Бражелона, предназначенные для охоты. И по мере приближения волнения все пуще одолевали душу девушки, не смогшую до конца расстаться с ощущением, будто появлением своим она нарушает несуществующий запрет. Когда где-то вдалеке раздалось эхо голосов и собачьего лая, они столкнулись с компанией малознакомых попутчиков, обменялись приветствиями и продолжили путь вместе.       Путь занял больше времени, чем планировалось, и они прибыли, когда охота уже началась. На лесной поляне они обнаружили разбитый лагерь из двух шатров, в тени которых стояло вино с закусками, и еще с дюжину вельмож, которые вели беседу или же готовили оружие. Были среди них и дамы, со скучающим видом осматривавшие ландшафт, и Луиза удивилась, зачем их притащили за собой, если ни природа, ни охота не входили в список их интересов. На земле же слуги суетились с припасами. Собак видно не было, но звонкий лай доносился из лесу. — Вот и вы, господа! — оставив других гостей, к ним подъехал виконт де Бражелон, что привлекло внимание со стороны. — Добро пожаловать! — Стоит отметить, за столько лет ваши леса стали лишь роскошнее! — Жан-Франсуа поклонился, прижав ладонь к груди. — Благодарю, друг мой. Мне вот напротив — грезится, что в юности деревья были выше. Прошу, если вы готовы, присоединитесь к охоте: собаки взяли след нескольких оленей. Следуйте вон в ту сторону, не ошибетесь. — Я, пожалуй, останусь здесь, — тихо обратилась к брату Луиза. — Мне будет, чем занять себя.       К охоте девушка была равнодушна, не питая в ее отношении ни страстей, ни жалости: к развлечению этому подходили все же серьезно, отслеживая популяцию зверей — где следовало оставить их воле Господа, а где уменьшить численность, уничтожающую траву, что не успевает вырасти. Однако наблюдать кровопролитие Луиза не хотела, планируя развлечь себя общением с тем малым кругом местных дам, которым была представлена подругой герцогини Орлеанской, сразу узнавшей мадемуазель. Спустя четверть часа светских бесед в шатре Луиза поняла, что зря не поехала с братом — в конце концов могла бы прикрыть глаза рукой! Не желая умирать от скуки в обществе снобов в юбках, пытавшихся плести интриги, она откланялась и стала искать новое занятие. Лес был красивым, но не настолько, как тот, где случались их с графом встречи. Птицы пели, но будто нехотя, откуда-то взялись назойливые комары, кроме главной дороги иных не было — только густой кустарник. — Что? Мне тоже не нравится, — адресовала Луиза своей лошади, недовольно мотавшей головой и хвостом.       Впрочем, ждать долго не пришлось: вскоре кавалькада охотников с несколькими борзыми вернулась, объявив, что следует сменить дислокацию, поскольку дичь скрылась через брод, который не могли преодолеть лошади. Как бы Луиза ни старалась не привлекать внимания, находясь где-то позади остальных, граф заметил ее сразу, смущенную, но все еще такую гордую, хрупкую, но никому не позволявшую усомниться в своей силе. Справедливо будет сказать, что мужчина желал ее видеть столь же сильно, сколько убрать с глаз долой, ибо смотреть на нее, недоступную, им самим запрещенную, было пыткой. И посему граф, возглавлявший кавалькаду, поспешил в путь. Они проделали маршрут таким образом, чтобы небольшое стадо оказалось в западне — меж гончими и бродом, перейти который во второй раз им вряд ли удалось бы. Те, кто ехал впереди всех — заядлые охотники, возбужденно улюлюкали, подгоняя лошадей и собак, глаза их горели огнем скорой наживы: они плотно сели на хвост загнанным оленям, которые вот-вот либо выбьются из сил, либо зайдут в тупик. Однако граф, оторвавшись от вспыльчивых мужей, заметил вдалеке среди деревьев отставшее от сородичей животное, что незаметно увильнуло в сторону. Он свернул туда, затаившись с мушкетом наизготовку, чтобы найти оленя снова. Терпение вскоре оправдало себя, и шевельнувшиеся кусты были взяты на прицел. Граф по привычке задержал дыхание, но пропустившее удар сердце не позволило нажать спусковой крючок, раньше глаз предвосхитив непоправимые последствия.       Лавальер же не заметила его ни интуитивно, ни как-либо еще, как ни в чем не бывало следуя по заросшей, но такой чудесной тропинке! Солнце освещало ее сквозь густую сень платанов, птички заливисто щебетали, и лишь где-то пела кукушка, как бы предвещая, настораживая. И действительно: по мере того, как граф нагонял беззаботную душу, атмосфера становилась мрачнее… Его, появившегося из зарослей столь внезапно, не ожидала даже ее чуткая лошадь, испуганно встрепенувшись в сторону, не говоря о самой Луизе — еще секунду назад столь умиротворенной, и схватившейся за сердце теперь. — Месье, вы нарочно меня пугаете? — потрясенно выдохнула она, обернувшись к мужчине с неподдельным выражением страха на лице. — Я пугаю вас? — грозно спрашивал он, чувствуя, как в груди пылает. — Вы, сударыня, в своем уме? Я едва не выстрелил в вас, приняв за оленя! — Вы полагаете, я похожа на оленя? — Луиза нахмурилась, пропустив всю суть, ведь немыслимо — он уже и с дичью ее сравнивает! — Бог мой, — выдохнул граф, взывая к остаткам терпения, и объехал ее с тем, чтобы преградить путь и остановить. — Вы оказались в смертельной опасности и думаете о таких несусветных глупостях! Почему вы не со всеми, сударыня? — Я просто… прогуливалась. Слышала ведь, как вы уехали, и лай был далеко от этих мест… — Это еще ничего не значит, мадемуазель! Охота вам не конная прогулка, здесь никто не витает в облаках. Право, я полагал, вам это известно, раз вы приняли участие в подобном мероприятии. — Я не хотела помешать, — Луиза, чувствуя себя полностью отчитанной и обиженной по нескольким пунктам, слегка пришпорила лошадь и подалась вперед, но маневр не удался. — Просто немного отъехала в сторону от лагеря и слегка… заблудилась, — пытаясь сохранить лицо, девушка дернула подбородком, но противостоять суровому взгляду графа было едва ли возможно. — Слегка? — Да, месье, думаю, мне не составило бы труда найти обратную дорогу. — Я не доверяю вашим способностям к навигации, сударыня. Потому следуйте за мной, если желаете оказаться на верном пути. — Вы не вернетесь к охоте? — спросила Луиза и склонилась, причмокнув на ухо Фебе, чтобы та тронулась с места. Вопрос остался без ответа, и девушка догадывалась, что вовсе не по причине слуха. — Прошу, не сердитесь, господин граф, — она проглотила обиду и смягчила голос с тем, увы, чтобы направить его всего лишь в спину. — Простите мне мою неловкость, я сорвала вам засаду… А оленя вашего я видела краешком глаза… — Сударыня, вы до сих пор не поняли, что дело вовсе не в сорванной засаде и не в упущенной дичи? — наконец, заговорил граф, будто не в силах боле внимать ее словам. Тон его хоть и был спокоен, Луиза ощущала не успевший утихнуть гнев. — Я поняла, месье, но и в мыслях не было, что вы где-то поблизости. Думала лишь над тем, как выбраться отсюда. — Вам следовало бы сократить прогулки: слишком часто вам приходится попадать в беду. — Хотите сказать, лучше бы меня здесь не было? — растеряв все силы на терпение, Луиза стиснула губы, дабы с них не сорвалось что-нибудь еще более неподобающее, и приударила бок лошади в попытке сравняться. — Все, что я хочу сказать, сударыня, я немедленно говорю, посему не стройте пустых догадок. Сейчас же в очередной раз жизнь убедила меня в том, что данный совет человеку нужен лишь для того, чтобы не последовать ему, — правдивые слова, произнесенные так же холодно, как тем самым днем, незамедлительно перенесшие Луизу в тот миг, охладили ее пыл, но углубили пропасть из обид и недопонимания. Но до того… Каким особенным был воздух, когда гуляли они по лесной дороге Бражелона, как пронизывающе было безотчетное, волнительное счастье в ее сердце, как смотрел на нее граф… — Господин виконт пригласил нас — отказать было просто невежливо, — девушка пожала плечами, и его, и себя стараясь убедить в сказанном. — Сегодня утром, помните? — Припоминаю, — вынужден был подтвердить удрученный фактом граф. — В противном случае, вы бы меня здесь не увидели.       Ответить было нечего: все же по своей вине он пропустил мимо ушей слова Рауля. Да и отказывать ему, испросившему короткий отпуск, только чтобы увидеться, справиться о его делах, сердце не позволило бы. Сперва виконт казался ему обеспокоенным — неведомо чем, но как рад он был предложению созвать местный свет на охоту, тем более что в Бражелоне давненько ничего подобного не устраивалось. Увы, в мероприятиях такого масштаба от женского участия было не отвертеться: в самом деле, не приглашать же каждого с помаркой «строго без жен, сестер и дочерей»! Однако присутствие немногочисленных амазонок не омрачило сей старой забавы, если, конечно, не брать в счет особу, что ехала с ним рядом и не испытывала ни крохи вины! Напротив даже — будто и сама находила, в чем обвинить его!.. С каждым разом поступки ее все хуже и хуже поддавались логике графа, и не за горами, видимо, был день, когда он и вовсе отчается анализировать их! А ведь он едва не выстрелил… Конечно, на все воля Господа, но смог бы он жить с еще одним грехом? Да, мысли о роковой охоте преследовали его с тех пор, как он увидел среди гостей ее. Сколько бы времени ни минуло, как бы жизнь его и он сам ни поменялись, Атос все еще мог воспроизвести те яркие воспоминания. И, разумеется, в том было, кого обвинить! — Поторопимся, сударыня, дабы не породить волнения собравшихся, — он насильно присек свои мысли, не сулившие ничего хорошего, и пришпорил коня.       Луиза, переполненная невысказанными возмущениями, словно этого и ждала, пустилась галопом по петлявшей лесной дороге, что было, пожалуй, даже лучше: так ее было проще контролировать. Кто знал, на что это создание готово в обиде!.. Граф ехал следом, увереннее и точнее входя в повороты, однако тревоги никак не желали оставлять душу. Ведь тоже охота, тоже лето, тоже лилии… То есть ирисы, черт бы их побрал! Последовавшие далее сравнения девушки с бывшей женой и вовсе помутили рассудок. Он знал, что Луиза не такая, другая, а там, где не знал, чувствовал, но воображение — злая штука, необремененная принципами. А что замыслила против него судьба, и вовсе было страшно представить: столько совпадений! Стало быть, не ровен час как лошадь понесет, и девица окажется на земле без чувств?.. Боль, ярость, непонимание одолевали графа, до темноты в глазах, до головокружения, и внимание ослабло, когда за очередным поворотом оказалось размашистое дерево, отчасти перекрывшее путь: точным ударом в голову ствол выбил графа из седла.       Лавальер же, нескольким раньше увернувшись от причудливой формы древа, продолжала путь, пока не заметила отсутствия сопровождения. Пыл, двигавший ею, вмиг растаял. Оглянувшись, сопровождение она таки увидела, только взволновалась пуще прежнего: все же лошадь без всадника — явно дурной признак… Впрочем, нашелся он достаточно скоро, и вот, девушка обомлела от ледяного страха, когда картина предстала пред ее взглядом. По спине пробежала дрожь, предшествуя импульсу забытой боли, что отозвалась в воспоминаниях. Неэлегантно спешившись, Луиза сделала несколько неуверенных шагов, опустилась подле графа, разумеется, показавшегося ей бездыханным... — Боже праведный, что же это… — вымолвила она дрожащими губами, похолодевшими вдруг пальцами потянулась к его побледневшему лицу и тут же одернула их, не зная, что и делать. А чувствовать себя беспомощной Луиза не любила особенно сильно! Взяв себя в руки, она осмотрелась и, выяснив, что камней на лесной тропинке не торчало, немного успокоилась: выходит, основной удар пришелся от дерева, а это не самое страшное. Было бы неплохо, впрочем, если бы пострадавший забыл обстоятельства их крайней встречи в лесу, когда очнется… И Луиза была в ужасе от туманности последнего. Ведь были случаи, когда после падения с лошади не вставали, и в тот момент она как раз припомнила парочку таких историй, бродивших по их краям из уст в уста.       К ее счастью, этот случай не вошел в их число, и спустя некоторое время Атосу стало возвращаться сознание. Сперва в нос ударил резкий травянистый запах, возможно, приятный, если бы не в такой насыщенности, а что-то эфемерное внутри него потянулось на зов нежного, взволнованного голоса. Затем он уже различил слова, и следом вернулась способность видеть, пускай и не столь четко, как до злосчастного дерева. Тем не менее, ничто из этого совершенно не прояснило ситуации, а лишь ввело в недоумение. — Месье, вы меня слышите? — Луиза замерла, не дыша, отняв руку со смоченным в прохладной воде из фляги платком. Но потом добавила, осторожнее, тише: — Вы меня помните?..       К черту все те глупые, малодушные помыслы! Пусть помнит все ее огрехи... Только бы он не забыл… — Вас? О да, сударыня, вас я помню даже слишком явственно…       Пересилив удивление от столь внезапного выбора слов, что лишило ее саму на несколько мгновений дара речи, Луиза продолжила: — Вы имели неосторожность упасть с лошади. Точнее, это дерево, вон там, впереди, вас… несколько сбило. — Сударыня, — проговорил он, едва улавливая суть. Свет казался слишком ярким, звуки — громкими, всякая часть тела отдавала ноющей болью, но мысли были так необыкновенно пусты, словно ударом из него выбило все тревоги и суеверия. — А я уж было подумал, что вы в пылу несогласия пошли до конца в доказательстве своей правоты… — Что?! Да как вы… — она отшатнулась, задыхаясь от возмущения. — Да я бы никогда!.. Позвольте, чем же я заслужила подобные домыслы? — хоть вид ее и был крайне требователен, ответов Луиза не получила, однако намерения графа подняться вмиг вытеснили все претензии. — Постойте, что вы?.. Вам нельзя двигаться, господин граф, вдруг повредили что-то!.. Я сейчас кого-нибудь… — Сударыня, бога ради, не кричите, — поморщившись от звона в ушах, он оттолкнулся от земли под беспомощным и встревоженным взглядом Лавальер, поднявшейся следом. — Благодарю вас за беспокойство, однако все уже прошло. — У вас кровь, месье! Ведь это не шутки, это все в крайней степени серьезно, как вы не понимаете…       Граф тронул освобожденной от перчатки рукой лоб и действительно обнаружил подтверждение ее словам, к тому же чувствовал легкое головокружение, в чем, однако, никогда бы не признался пытливому существу напротив. Поэтому он вздохнул и слегка развел руками: — Сударыня, ваши волнения чрезмерны. Видите — я вполне здоров. — Вы этого можете и не понять! Пожалуйста, пусть лекарь вас осмотрит... — В последний раз прошу, оставьте свои тревоги, мадемуазель. Поверьте, в моей жизни были падения и пострашнее.       «И не всегда с лошади, — добавил он про себя, мрачно усмехаясь, — и не всегда я поднимался». — Простите, — осознав, что наговорила много лишнего, Луиза отвернулась, погладив морду Фебы. — Простите, месье, мне так страшны эти несчастные случаи…       «Вот ведь угораздило! Имея за спиной опыт участия в таких опаснейших предприятиях, кончившихся как нельзя удачней, врезаться в дерево! Вы, господин граф, либо стареете, либо…» Подняв с земли перевязь со шпагой и валявшийся в траве неподалеку мушкет, граф отряхнул костюм от пыли и окинул взглядом не на шутку взволнованную свидетельницу. Удивительным образом с каждым разом злиться на нее становилось все сложнее. А уж после разлуки, показавшейся долгой, после бессонных ночей и пустых дней глаза то и дело тянулись взглядом к ней, пусть принять некоторые из ее слов и поступков он никак не мог. То ли почувствовав это, то ли услышав его поступь, девушка обернулась и протянула ему вновь смоченный свежей водой платок, в безмолвной настойчивости, а сие, нужно признать, стоило ей нелегких трудов. Она пыталась скрыть накатившие слезы, почти не поднимая глаз, и граф признал, что был незаслуженно с нею резок. — Что-то произошло с вами или с вашими близкими? — спокойно поинтересовался граф, когда они пошли вперед по лесной дороге, дабы отыскать его лошадь. — Со мной, месье. В нашей конюшне был конь, отец незадолго до своей погибели приобрел его, еще совсем молодого и необузданного, потому и проданного с небольшой уступкой. Батюшка так и не успел объездить коня, и я подумала, что получится. Сейчас прошу, месье, не браните мое благоразумие, оглядываясь, я и сама понимаю… Для своих лет я отлично держалась в седле, и со временем нашла к нему подход, однако случилось что-то, что трудно объяснить — судьба или злой рок — как вам будет угодно. Матушка была в ужасе: врач с прискорбием вынес, что я не смогу ходить. В сущности кроме болей от длинных променадов да хромоты мне ничто не напоминает об этом.       Граф задумался, не замечал ли он этого недуга, и сделал вывод, что девушка научилась его скрывать. — Тем не менее, происшествие не отвратило вас от езды верхом, — констатировал он, не коря, но пытаясь понять ее. — Боюсь, отвратить меня от этого может лишь смерть, — Луиза улыбнулась. — Порой то, что нас ранит, приносит свободу. Матушка в гневе приказала избавиться от бедного животного, выпустив тому кровь. Но разве справедливо это? Дожен ли он был нести вину за меня? Тогда вмешался брат, уговорил ее подождать, подумать, пока сам искал кого-то из местных, кто мог бы выкупить коня за бесценок и имел достаточный доход для его содержания. — И нашел? — Нашел, месье. Я слегла и потому не знаю всех подробностей, однако надеюсь, что Ферзь обрел то, что заслуживал. Если так и есть, он, должно быть, уже вырос и обрел опыт. Как славно было бы видеть его в расцвете сил, когда мощь и ум действуют сообща… Но, увы, с нравом его справиться мне было не дано.       Едва она закончила свою мысль, дорога свернула, и показалась лошадь графа, что щипала молодые листочки с деревьев, к которым так сложно было дотянуться. — Ваша история удивила меня, сударыня. — Отчего же? — Лет десять тому назад я выкупил чистокровного андалузца у графа де Клермон, если имя это вам о чем-то говорит. — Конечно… Но постойте, — Луиза смущенно взглянула на него, — не хотите ли вы сказать, что… — Граф де Клермон предложил его сам в связи с тем, что нравом конь был не покладист и волновал всю его конюшню вместе с конюхом. Я как раз тогда лишился хорошей лошади в ходе одного предприятия, ему стало известно об этом, и так состоялась сделка.       Луиза посмотрела на того, о ком шла речь: конечно, спустя столько лет она не признала животное, к тому же, ей бы никогда и в голову не пришло искать в коне графа образы прошлого. — Неужели, месье, это он и есть? — С большой вероятностью, мадемуазель, — граф кивнул и повелительно дернул за сбрую, отрывая коня от трапезы. — Сколько лет минуло с того дня, и до сих пор он надежно служит, — он похлопал по мощной, слегка выгоревшей на солнце темно-коричневой шее и посмотрел на девушку, догадываясь, как непросто ей было столкнуться с тем, что так ранило однажды. Ее светлые глаза блестели так, словно вот-вот прольются слезы, однако Луиза улыбалась. Она отпустила свою лошадь, чтобы несмело приблизиться и, с вопросом поглядев на графа, тронуть красивую, жилистую морду. — Точно, он, месье! — легкий смех сорвался с ее губ, когда животное недовольно вырвалось из ее рук, замотав головой с воинственно прижатыми к ней ушами. — По-прежнему недолюбливает меня. — Не думаю, что причина лично в вас, сударыня: он мало кого подпускает к себе, глядя на всех свысока, — произнес граф, слегка улыбаясь. Луиза перевела нечитаемый взгляд на него и подумала о том, что никогда не посмела бы озвучить. — Да, конечно, — она кивнула, сдержав усмешку, и погладила коня по гладкой шерсти на шее, блестящей в солнечных лучах, пока граф придерживал его под уздцы. — Но я узнаю этот взгляд, — Луиза вновь улыбнулась, восхитившись тем, каким стал некогда принадлежавший им жеребец. — Он все такой же своенравный, стихийный… Такой, что сердце замирает от страха… Благодарю вас, месье, — ее влажные глаза исполнились признательностью и чем-то еще, едва уловимым. — Как хотелось мне всегда верить, что подобную жизнь он и получил, и как приятно осознать, что вера была ненапрасна. — Разве может вера быть напрасной? — граф чуть склонил набок голову, не догадываясь, как дрогнуло бедное сердце, и сам взволнованный вопросом. Быть может, он задавал его, дабы получить ответ, быть может, нет, ибо уже получил самый твердый ответ из возможных сегодня, и от кого — не иначе, как от Всевышнего. Как бы то ни было, звучал он поучительно, что смутило Луизу одновременно с поздним осознанием, как близко они стояли — можно было коснуться, едва протянув руку. — Я… Я не знаю, — слова дались ей с трудом, и голос немного подвел.       Земля словно уходила из-под ног, когда она думала о том, во что ей хотелось верить в последнее время. Ах, как запутано, как непонятно все стало в ней с появлением графа в ее жизни! Что даже самой себе Лавальер не могла объяснить этот волнующий трепет в груди, когда он смотрел, как похож он был на страх, но разве, будь это он, не стремилась бы она избегать его общества?.. Нет, напротив, стоя рядом сейчас она не жалела о том, что приняла приглашение виконта, пусть этот день и мог обратиться трагично — она имела недолгую возможность видеть его, слушать, говорить, да просто находиться рядом, и тем окупались все риски. Сердце беспомощно страдало в груди, обливалось кровью, но молило о том, чтобы время замерло в этом лесу. Как странно все же было ей это чувство, боль и желание, смешанные воедино, но как взаимно — она и вовсе не смела предположить…       Откуда-то издалека раздалось эхо голосов: кликали имя Луизы — и взгляды были разорваны, мгновенно обращенные в ту сторону чащи. — Это меня ищут, — нарушила тишину она, спрятав глаза. Значит, пора была найтись, предвосхитив брата, а Лавальер, казалось, все на свете отдала бы сейчас, чтобы все-все про нее забыли хоть на несколько минут! Все, кроме графа, конечно же...       От него невозможно было что-то скрыть, и безошибочно он разобрал в дрогнувших ресницах, опустившихся плечах, нервно сжавших удила руках, что Луиза вдруг не питала радости, а ее ведь хватились, стало быть, волнуются. И мог ли он уже что-то поделать с этим? Находилось ли это все еще в его воле?       Без слов было ясно, что девушке нужно было ехать. Граф взглянул на Луизу в последний раз, когда та уже была в седле, но бессильная к тому, чтобы попрощаться или пришпорить лошадиный бок. — Езжайте в ту сторону, мадемуазель, — указал ей граф и отвернулся, чтобы оседлать коня и скрыть эмоции, которые могли слишком многое ей рассказать. — До первого же поворота. Свернете, и дорога та приведет вас к месту, где все остановились. — Прощайте, месье, — прошептала Луиза не громче, чем встрепенулись бы крылья птицы перед полетом, не грустно и не радостно, но голос ее проникал в сердце, забывшее все данные когда-то обеты.       Граф глядел ей вслед недолго и вскоре сам отправился — в противоположном направлении, дорогой более долгой, так что пришлось скакать галопом, в процессе чего каждый удар копыт отдавался болью в голове и воскрешал приятные воспоминания о приключениях молодости.       С опушки, к которой он подъехал через несколько минут, по лесу раздавались радостные возгласы: кажется, оленье стадо все-таки настигли, и охотникам было, что отпраздновать. Слуги сновали меж лошадьми, поднося всадникам вина и закуски. Едва заметив графа, Рауль отделился от толпы и выехал ему навстречу. — Отец, все ли в порядке? Вас долго не было, я было подумал, не случилось ли чего… — Вы напрасно волновались, Рауль, — спокойно ответил ему граф, однако взгляд его неустанно искал кого-то среди людей, и стоило где-то позади мелькнуть синему плащу, он посмотрел на сына. — А теперь, друг мой, раз все перевели дух и утолили жажду, продолжим. Удалось ли кого забить? — обратился он с последним к подоспевшему герцогу де Барбье, пытаясь разделись с тем веселье. Однако виконт знал этого человека, являвшегося для него идеалом во всем, достаточно, чтобы отличить искренние эмоции от учтивых жестов, пусть и выполненных с безукоризненной естественностью. Ведомый интуицией, он поспешил вступить в беседу и тут же был вознагражден благодарным взглядом, будто вести активный диалог графу отчего-то стало трудно.       Застанный посланием врасплох, Рауль не раздумывая испросил отпуск сроком в четыре дня: королевская армия стояла неподалеку от родных мест, и дня должно было хватить на дорогу в одну сторону. Слова Гримо, который ни за что бы не стал писать, если бы случай не был крайним, были столь абстрактными, что оставляли простор воображению, и виконт, бледнея и холодея, уже как наяву видел отца при смерти в постели, в обществе молчаливого Гримо, лекаря, разводящего руками, и священника… Потому при встрече Рауль ничего не понял — сперва, конечно же. Лишь позже, когда минули теплые приветствия и живые расспросы, он стал понимать, что с графом действительно происходило нечто, описанное в письме. Он убеждался в том все больше во время прогулок по липовой аллее — в молчании, но было ясно, что в мыслях графа не было ни пусто, ни легко; слишком задумчивый в тишине, а в ходе бесед — непривычно мягкий, он вдруг ответил сыну на одно из признаний, за суть которого раньше непременно бы упрекнул: «Не казнитесь, мой дорогой Рауль. Как все мы смертны, все допускаем ошибки… Я знаю, вы всегда поступите по чести. Да, вот ваш ориентир, мой друг».       Сейчас же все было несколько иначе, и Рауль упорно не мог взять в толк, что могло произойти за столь короткий срок, чтобы из родного взгляда испарился тот эмоциональный надрыв, безмолвный, но физически ощутимый ранее… Неужто все, что требовалось, — развеяться на охоте?.. В сие было нелегко поверить, зная графа, да и устроено все было ради него, виконта, он знал… И все же что-то в нем переменилось, словно он узнал ответ на давно мучавший вопрос.       На следующее утро настала пора виконту возвращаться в армию, но то, с каким легким сердцем он попрощался, говорило, что тревоги его развеялись. В последний раз он обнял отца, получив напутствие, и выехал по платановой аллее, пока мимо, в противоположную сторону со всех ног бежал мальчишка лет десяти. Он окликнул Гримо, закрывавшего калитку, чтобы тот остановился, и передал ему объемный бумажный сверток без подписи и каких-либо опознавательных символов. На вопросы шустрый хитрец отвечал «не знаю» да «не сказали», и единственное, что тот говорил четко, поскольку тараторил заученную фразу всю дорогу, так это: «лично их сиятельству графу в руки». Едва успел Гримо взять сверток, мальчуган рванул вслед за удалявшимся силуэтом Рауля.       Проводив взглядом сына, Атос направился обратно в замок, поскольку от яркого солнца мигрень усиливалась, а каждый шаг отдавался болезненным импульсом в голове, и Гримо догнал его уже внутри. Посылка, естественно, вызвала недоумение вкупе с подозрением, но все же ее было приказано вскрыть, и, едва это случилось, граф безошибочно догадался, кто был таинственным отправителем. Внутри лежали пучки свежесрезанных, душистых трав: мелиссы, мяты, шалфея — так пахло в оранжерее, где не так давно был он гостем, но не придал значения тому, что источало подобный аромат. К аккуратно перевязанным сборам прилагалась записка, в которой не значилось ничего, кроме в деталях прописанных рецептов отваров и настоек, способных облегчить боль. Граф задумчиво всматривался в почерк, вспоминая Луизу, то, как сочетались в ней робость и настойчивость, то, как искренне она извинялась, но потом все равно поступала по-своему, и почему-то его это не раздражало, не гневило и даже не вызывало желания видеть ее другой, покладистой, но не представлявшей, каково это — иметь свое мнение; да и была бы она все еще Луизой? И стала бы она в таком случае так дорога ему, так незаменима сердцу?..