Chapitre 2.

      «Красота – как те капли, что постепенно образуют сталактит, как дрожь Земли, возводящая горы, как удары волн, стачивающие скалы. Из неистовства, из гнева, из бушующих ветров и бурлящих вод рождается что-то прекрасное – то, чего иначе бы не существовало.»

Эми Хармон

      Шершавая ладонь огладила белокаменную стену женского монастыря. Игуменья Жюган, строгая и холодная старушка, погружённая во мрак рясы, спускалась по крутым ступеням, иногда заглядывая в кельи воспитанниц и желая им доброго утра. Опираясь на клюку и стены, она кашляла и крестилась, пока монахини спешили после ранней службы во двор или кухню, чтобы скорее заняться хозяйством и приготовлением завтрака. Игуменья щурилась, останавливала сестёр, выслушивала их просьбы и задумчиво глядела в центр поперечного нефа, где стояла долго-долго, прежде чем выйти на улицу, где во всю благоухала летняя красота графства Руссильон. Солнце ласкало собравшихся во дворе монахинь и послушниц, что затеяли стирку. Рядом расположились те, кого более интересовало садовое убранство: не щадя нежных пальчиков, совсем юные сёстры обрывали траву между каменными плитами дорожки, таскали вёдра с водой и поливали ею цветущие ирисы и лилии, аромат которых волновал и будоражил сердца.       Каждое утро Жюган наведывалась к самым ценным обитательницам руссильонского монастыря – графиням де Руссель, чья семья являлась обладательницей всего этого чудесного графства. Мать и дочь пребывали здесь долгие годы, в особенности, Диана-Жаклин, девушка, выросшая под сводами обители Господа, подобно цветочку, которого тщательно оберегали от чужих дерзновений. Обе они прятали лица за плотной кружевной вуалью и лишь иногда снимали её, чтобы утереть пот со лба и припудрить нос, чтобы было менее жарко работать на палящем солнце. К ним относились с особым уважением и опускали голову, если те желали ответить.       Дело было в поверье, которое существовало вокруг женщин из их рода. Поговаривали, что прабабушка Зое-Лакрес Бланш, матери Дианы-Жаклин, была рождена от союза простой смертной и херувима, посему всякая дева, произошедшая от её крови и плоти, была наделена такой неистовой красотой, что подчиняла себе волю любого. Люди побаивались, почитали и любили их, однако находились и те, кто питал откровенную ненависть. Поэтому с того времени стало традицией отдавать девочку в монастырь в возрасте трёх лет и держать её там до собственной кончины. Однако, таковое происходило, если её отец и братья не могли отыскать ей достойного мужа, который способен любить её всем сердцем и выкупить её свободу за приличные средства. — К сестре Диане и сестре Зое прибыл посетитель! — воскликнула вдруг монашка, отошедшая от садовой калитки в тот момент, когда к ней верхом на коне подскочил молодой граф де Руссель. Его светлые кудри развевались на ветру, по рельефной груди скользила влага, питавшая ткань рубашки. Его внешний вид несколько напугал мать, которая тотчас же бросила жестяной таз на траву и всплеснула руками, подзывая к себе дочь. Игуменья Жюган покачала головой. В отсутствии отца Килиана в монастыре творилось богохульство – к некоторым монашкам смели заявляться мужчины, что после закрывались с ними в кельях под предлогом проведения священной беседы, во время которой послушница слёзно молилась за здравие и успех гостя. Однако, то было иным случаем. Господину Руссильона было дозволено часто посещать монастырь, и тот делал это с размахом: привозил сестре и матери подарки, угощал диковинным яствами, рассказывал свежие новости из дворцовой жизни. Тем не менее, его сегодняшнее появление встревожило всех. На нём не было шикарного камзола и напудренного парика. Он приехал верхом, а не в роскошной повозке, да и не было с ним никаких сундуков с украшениями и нарядами. — Диана! — вскричал он, спрыгивая с коня, — мама! Нам нужно срочно обо всём переговорить. — Гюстав-Базель размахивал треуголкой, призывая родных людей обратить на него внимание. Отряхнув изумрудное платье и поправив наспех воланы на нём, Зое-Лакрес убрала за ухо седую прядь, взяла дочь за руку и отправилась с детьми в монастырь. Ни о чём они не говорили, пока поднимались по винтовой лестнице в их покои. Обеспокоенные женщины молили Всевышнего о том, чтобы их милый Гюстав не принёс им страшные вести об ухудшении самочувствия отца или о его смерти. Отворив тяжёлые двери, втроем они вошли в просторную комнату с двумя мягкими кроватями и иконами в углу. Кроме того, у окна стояло трюмо, в зеркале которого отразилась юная мадемуазель, встревоженно чесавшая запястья мраморных рук.       Граф не знал, с чего ему начать. Дрожь проходилась разрядами молний вдоль всего мускулистого тела. Он не давал себе сесть в кресло – всё ходил из стороны в сторону, мелькая подтянутыми бёдрами в тёмных кюлотах. Мать глядела на него сквозь вуаль, вот-вот намереваясь поднять её и наградить сына хмурым взором. Впрочем, вуаль ей была уже ни к чему. Женщина считала красоту своим проклятием ещё в молодости и после рождения второго ребёнка стала приобщаться к тяжёлой работе, всячески подготавливая себя к жизни вдали от светского общества. Она избегала длительное принятие ванн, где дам по обыкновению растирали омолаживающими мазями и кремами, даже временами уплетала цитрусовые, из-за которых её лицо теряло свежесть, покрываясь нездоровыми алыми пятнами. Зое-Лакрес стремилась к тому, чтобы её перестали считать прелестницей, но, увы, силы херувима, который по легенде подарил жизнь всему их роду, были настолько прочны, что некоторая очаровательность в ней сохранялась, несмотря на множество манипуляций. — Отец Всевышний, Гюстав! Расскажи уже, что стряслось. — взмолилась мать, тоже не находившая покоя. От нервов она вытащила из соседней вазы ромашку и жадно уничтожила соцветие, выдернув из него все лепестки. Молодой человек застёгивал пуговицы на манжетах и не сводил глаз с сестры, отчего та даже почувствовала себя так неудобно, что прикрыла лицо ладонью поверх вуали. — Я нашёл сестре мужа. — буднично объявил он, и его мать восторженно хлопнула в ладони, разом разорвав звонким хлопком неестественное молчание в комнате. Диана напряжённо выдохнула, явно не собираясь безудержно скакать на месте от счастья. Вместо этого девушка отвернулась к окну, подложила кулачок под щеку и принялась разглядывать монастырский садик, в котором усердно трудились монахини. — Кто он, Гюстав? Заплатил ли он отцу выкуп за свободу Дианы? Как скоро приедет за ней? — нетерпеливо задавала вопросы женщина. Её быстрое дыхание колыхало шторку на морщинистом лице, хотя и достаточно вытянутом у скул, — это очень сложный и важный процесс. Будто сам Господь подсказал тебе этого человека!       Но граф де Руссель не спешил всего рассказывать. Он подошёл со спины к младшей сестре, повёрнутой к нему своим нежеланием выходить замуж, коснулся её худенького плечика, на котором уложены были красивыми изгибами золотые локоны, скрученные на затылке и подхваченные шпилькой. Именно она скрепляла волосы очаровательной графини с шляпкой и вуалью на лице. Неожиданно он опустился пред ней на колени и потянул за подол небесно-голубого платья. Та отрицательно покачала головой. Этот жест не мог призвать её к замужеству. — Милая моя девочка, мы все вынуждены возложить себя на алтарь продолжения нашего рода. Если твой муж окажется честным человеком, то он ни за что на свете тебя не обидит. А все мужчины выдают нас только за таких господ. Традиция велит нам мириться с судьбой, терпеть муки, как их терпел Христос. И тогда нас будет ожидать награда… — мягко объясняла ей мать, внушая спокойствие, — повернись, пожалуйста, не заставляй брата унижаться. Мы любим тебя безмерно, но таковы правила. — Я не пойду замуж. Я дала слово быть верной Господу. Моя нога не переступит порог. Я останусь здесь до конца жизни. — мелодичный голос Дианы никак не мог смириться с жестоким тоном, какому она хотела придать свои слова. Она нечасто спорила, обычно соглашалась, но когда разговор касался женитьбы, то она становилась просто невыносимо упрямой. Так или иначе, она понимала, что это – её удел; как бы она ни выказывала озлобленность, отец и мать не оставят её в покое, пока старший брат не разыщет ей достойную партию. — Деточка, мы ничего не можем поделать с тем, что существует давно. Не мы придумали этот устав. Не нам его менять. — Зое-Лакрес встала с места, огладила платье и подошла к детям. Её худая рука легла на плечо сына, и тот поднялся с колен. В её взгляде читалась лишь бесконечная привязанность к людям, которым она подарила жизнь. Безусловно, она чувствовала боль дочери, но, к несчастью, ничем не могла ей помочь. — Всё обстоит гораздо интереснее, чем вы думаете! — признался вдруг Гюстав с некоторым смехом, который мать расценила как попытку скрыть волнение, столь не характерное для её смелого графа. — Мальчик мой, ты и без того нас напугал своим нетипичным появлением. Приехал на лошади, одетый, словно за тобой гнались! Как же так? Что на этот раз стряслось? — она была готова схватиться за голову, но держала марку, чтобы не тревожить и далее дочь. Диана и так была настроена категорически против того, чтобы брат вообще молвил любое слово. Гюстав соорудил из влажных губ трубочку, вздёрнул густые брови и стал тереть друг о друга широкие ладони, явно не зная, какие слова могли бы сгладить острые углы. Он отошёл от женщин, взял с узкого стола графин с прохладной водой и, не воспользовавшись чашкой, сделал прямо из него несколько больших глотков. После такой бешеной езды его сердце продолжало забиваться, а в горле точило. — Я задолжал... О, я сильно задолжал одному достопочтенному господину! И тот поклялся, что лишит меня жизни, если я сполна не выплачу свой долг... — выпалил Гюстав на одном дыхании, ставя с грохотом графин обратно на стол. Его мать взялась за сердце и так и упала в кресло, свободную руку приложив ко лбу. Тут уже не смогла смолчать и Диана. Дева развернулась к брату, потянулась к вуали, чтобы сорвать её, но вовремя остановилась, занеся руку над его головой. Он вжал её в плечи с улыбкой, полной извинения. — Ты решил меня продать? Ах, ты предатель! Ты снова сделался щеголем и решил играть! — девушка сокрушалась от несправедливости судьбы, божась, что запрёт себя в подземелье монастыря и ни за что не станет разменной монетой. Гюстав удивился – как неузнаваемо его сестричка преобразилась. Обладавшая кротким нравом и благоразумием, она едва не прихлопнула его, словно мешавшую мошку. А ведь её все вокруг именовали изящным ангелом! — Я не играл, — с обидой сообщил он, обхаживая матушку, которой было так плохо, что она еле могла закатывать глаза, невидные за вуалью, — мой долг перед ним – доказать, что я человек чести, что мои слова – истина. — Гюстав, ты ему солгал, посему он жаждет твоей кончины? Братец, — Диана прислонила замочек из бархатных ручек к молодому бюсту, вздымавшемуся так скоро от бессилия, — что же ты натворил, дорогой? — Диана! Я сказал в споре, что моя сестра красивее Афродиты. И этот господин назвал меня лжецом, ибо не существует на всём свете такой красавицы, чтобы та затмила богиню. Он велел казнить меня, но я дал слово, что привезу тебя и докажу свою правоту! Ему ничего неизвестно о женщинах де Руссель, потому что мы скрыли эту тайну за стенами монастыря. Но если он убедится в правдивости моих речей и увидит тебя, то не пожалеет таких денег, которые нам даже и не снились. — так корыстно граф ещё никогда не рассуждал. Он был умным мужчиной, почти гениальным. К нему за советом спешили многие при дворе, нарекали философом; тот славился своим прирождённым мистицизмом и нелюдимостью, к которой так мечтали прильнуть нескромные дамы, в том числе и принцессы Франции. И пока в его душе томился выбор – кому же из них отдать предпочтение, его сестра была уверена в том, что она создана для служения Богу, а не для ублажения мужского господства. — Как ты мог ему такое сказать! Это было нашим секретом. Никто не должен был знать о моём существовании. Никто, кроме достойного человека… А я сомневаюсь, что он достойный. — с горечью подытожила девушка и вновь отошла к окну, которое тотчас же распахнулось от резкого порыва ветра, ворвавшегося в их покои без всякого приглашения. Её тонкие руки, спрятанные под лёгкую ткань платья, осторожно поймали дверцу окошка за витую ручку и прикрыли его. На улице продолжало сиять солнышко, отливая яркими лучами в стёкла монастыря. Монашки закончили наводить порядок в саду и стали мести дорожки. Стирка также кончилась, и теперь на растянутых верёвках во дворе висели мокрые пододеяльники, нижнее девичье бельё, полотенца и прочие тряпки, которыми пользовались в монастырском обиходе. — Гюстав, скажи мне только одно, кто этот человек? — обратилась к нему Зое-Лакрес, горестно поглядывая исподлобья на сына. Тот стряхнул что-то с жабо, поспешно до этого застегнув свободную рубашку, достаточно взмокшую от пота. Диана снова любовалась пейзажем, надеясь, что все просто забудут о том, что она тоже находится в комнате и дышит с ними одним воздухом. — Тебе следует поехать со мной, Диана, спаси меня от погибели! Мне назначили казнь! Самую настоящую. — он хотел было поймать её руку, но она невзначай увернулась. Девушка стала часто моргать, благодаря свою вуаль, которую ранее только и делала, что горячо проклинала. Она с детства дорожила своей миссией – нести свет далёкого херувима в мир, но чем старше она становилась, тем всё ярче осознавала, что общество никогда не оставит её. Всем будет любопытно сорвать с неё эту маску, узреть истинное лицо, поработить, нарушить её тайну, отобрать невинность. Она жила в страхе, с содроганием ожидая дня, когда приедет отец или брат и сообщит ей о скорой женитьбе. К сожалению, этот день всё-таки настал. — Сын мой! Единственный, кто вправе назначать казнь в нашей стране, – это король! Не стоит грешить и гневить Господа. Не навлекай на себя беду, Гюстав… — слова матери его раздражали. Он любил её очень сильно, но порой она просто выводила его из себя. Зое-Лакрес вела себя, подобно курице, постоянно следившей за своими цыплятами. Порой он даже обнаруживал себя крайне радостным, когда понимал, как же славно всё получилось: мать, дождавшись его совершеннолетия, улизнула обратно в монастырь, к Диане, которой на тот момент едва исполнилось четырнадцать. — Мама! — непозволительно прикрикнул граф на женщину, отчего она стушевалась, — Вы правы, Вы как всегда исключительно правы. Ночью я присутствовал на званом ужине Его Величества. Главная фаворитка, графиня Дюбарри, стала инициатором сего празднества без особой на то причины. Король исполняет всякую её прихоть… — мужчина скрестил на груди руки, одну из двух положив себе на предплечье, — завязалась беседа на повышенных тонах о красоте дам. И я решил, что настало наше время. Я рассказал о Диане кругу господ, и моё признание услышал Его Величество. Он не поверил, потому что вся семья, все приближённые к нам люди, монахини этого монастыря, его игуменья и святой отец – абсолютно все скрывают сестру от всего мира. — Почему ты сказал, что Диану выдают замуж? — мама обнимала себя за плечи, будто ощущая холод, которого не было среди летней жары, скопившейся в покоях. — Это мой план, мама, — задорно засуетился Гюстав, — Диана неотразима. Весь двор ожидает, когда Дюбарри покинет Версаль, но король так к ней привязан, что, кажется, она никогда не уедет. Поговаривают, что ей особо и не нужны его чувства. Бывшая куртизанка мечтает стать единоправящей королевой Франции. Пока это только завистливые слухи, но что-то мне подсказывает, что это правда. Нам следует вмешаться ради нашего Отечества. Кроме того, мы окажемся в выигрышном положении. Как мы вознесёмся, если отдадим ангела за великого правителя!       Ничего красочного Диана в словах брата не находила. Она нервничала и тихонечко плакала, иногда промакивая слёзы собственными пальчиками. Всхлипываний от неё не было слышно – она, как губочка, впитывала любые стоны, лишь бы не демонстрировать родным людям слабость пошатанного духа. Конечно, послушница понимала всю ценность своей фигуры, представляла, какой вес она имеет отныне в жизни драгоценного брата, и от этого ей становилось так тошно, что кружилась голова. Даже зелень яблонь и жерделей ей казалась нагнетавшей. От безысходности она отошла от окна, приблизилась вдруг к Гюставу и взяла его руку в свои, начав ласково поглаживать его кисть, ладонь и длинные пальцы. — Ты уверен в том, что всё будет хорошо? Мы собираемся погрузится в море дворцовых интриг. Там нам не особо будут рады. После моего приезда у тебя могут появиться новые враги. Ты лишишься друзей… — Или, наоборот, французская аристократия воспылает к нам уважением, станет боготворить и возносить над миром. Это наш шанс, Диана! — он потянул её аккуратно на себя и после заключил в тёплые объятия. Он чувствовал, что она плачет, пускай и не видел её слёз из-за вуали, которую так хотелось сорвать с её самого красивого личика, — нас будут любить, сестра, нас будут ценить, благодарить за исцеление короля от язвы по имени Жанна Дюбарри. — Отчего её так ненавидят? — спрашивает мать, медленно направляясь к дорожному сундуку, находившемуся всё это время под кроватью. Они даже не планировали доставать его оттуда, ибо Диана обещала, что останется в монастыре навеки. На её вопрос Гюстав ничего не ответил. Он молча развёл руками, многозначительно поджав губы. Никто не мог терпеть подле Его Величества грязную проститутку. Но заслуживал ли он ангела? — Впрочем, мы же просто поедем доказать твою правоту, да? Всего лишь смотрины. Нам следует заказать повозку. Боюсь, на одной лошади мы не уедем… — попробовала пошутить девушка, и её смех подхватил граф. Пока мать складывала её роскошные наряды, подаренные братом, они обменивались короткими репликами о придворных, графине Дюбарри, баронах, виконтах и маркизах. Робко она интересовалась наружностью Людовика XV и расспрашивала Гюстава о его предпочтениях в литературе и музыке, чтобы суметь впоследствии поддержать диалог.       Как оказалось, граф де Руссель распорядился предоставить пышную карету от лица богатого представителя высшего света, чтобы затмить обитателей Версаля особой вычурностью, вполне уместной для их семейства. Её подали ровно через час, к тому моменту, как он, подтвердив свои слова клятвой, выпросил у игуменьи Жюган разрешение на то, чтобы Диана покинула стены руссильонского монастыря и навестила самого короля. Женщина благословила любимицу, потянулась, чтобы поцеловать её в лобик, но, вспомнив о том, что не заслуживает её касаний, отошла в сторону. — Версаль лишит Вас крыльев, мадемуазель! — предупредила настоятельница, крестя её вслед, пока Зое-Лакрес де Руссель утирала горячие слёзы и махала платком дочери. Гюстав, ощутивший себя в привычной шикарной обстановке, расслабленно выдохнул и высунулся из окошка кареты. — Не Ваше дело, Жюган! — усмехнулся молодой граф, пряча светлую макушку в треугольную шляпу, — маман, прощайте и не лейте слёзы! Диана-Жаклин вскоре станет символом Франции!       Затем он мягко отодвинул сестру в угол кареты и занавесил окно плотной шторой. По привычке девушка натянула поверх лица край капюшона. Ей было жарко, но она храбро сносила неудобства, ещё более погружаясь в бесформенный дорожный плащ.