13 - Сияющие осколки.

Городской ритм Нью-Йорка уже подхватил летнюю волну. Июль ворвался в город, раскрасив его яркими красками и наполнив его теплом. Нью-Йорк купался в летнем зное, залитый солнцем и оживленный своим вечным движением. Но Чонгук чувствовал себя оторванным от этого праздника жизни. В его душе, словно в осеннем саду, опадали последние посеревшие от холода листья. Его жизнь превратилась в бесконечный цикл: съёмки, квартира, алкоголь. Единственное, что хоть как-то менялось, — это марка виски, которую он выбирал каждый вечер. Это была не тоска и не печаль, скорее, ощущение серости, полной пустоты. Все казалось бессмысленным, лишенным той самой искры, без которой жизнь стала унылой рутиной, которую Чонгук ненавидел. Даже солнечный свет, пробивавшийся сквозь окно, казался тусклым, словно мир потерял свою яркость вместе с ним. Теперь его дни сводились лишь к удовлетворению базовых потребностей — еда, сон, редкие и короткие визиты в агентство. Социальные сети замерли на последнем посте, опубликованном более трёх месяцев назад, новых предложений о работе больше не поступало, вся его жизнь словно встала на паузу. И так продолжалось уже шестьдесят три дня. Тысяча пятьсот двенадцать часов. Девяносто тысяч семьсот двадцать минут. С тех пор, как улетел Тэхён. Смотря на отражение в зеркале, на изможденное лицо, на потухшие глаза, он не узнавал себя. Где тот Чонгук, которого обожала камера, который смеялся до слез, который верил в будущее? Теперь осталась лишь оболочка, пустая и безжизненная. Он пытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал что-то, кроме этой всепоглощающей апатии. Может быть, когда Тэхён… Тэхён… Так или иначе все мысли Чонгука стремились к нему. Очередное воспоминание нахлынуло внезапно. Балкон, вечерний воздух, старый плеер, проводные наушники одни на двоих и их общий смех, такой искренний и заразительный, над какой-то совершенно пустяковой вещью. Чонгук курил, а Тэхён просто смотрел на него, и в этом взгляде было всё: и тепло, и тихая радость, и что-то неуловимое, что делало тот момент особенным. Эти воспоминания были как осколки стекла, острые и болезненные, но единственное, что напоминало ему о том, что он когда-то жил. Вернувшись тогда из аэропорта, Чонгук по собственной воле стал затворником. Сам поставил свою жизнь на паузу. Поступил так, как когда-то сделал Чимин. Однако, в отличие от друга, его решение было продиктовано не страхом, а полным отсутствием желания видеть кого-либо. Ни шумные вечеринки, ни новые знакомства, ни образ сердцееда, ни общественное мнение, и уж тем более ни слава и богатство не могли оправдать того, через что пришлось пройти Тэхёну. И поэтому потеряло для Чонгука всякую ценность. Тот был прав — Чонгук виноват! Если бы он не настоял на посещении той роковой вечеринки, если бы не подтолкнул к подписанию контракта с «Territory of the First», если бы не проявил такую глупость и наивность… Так много «если»… Чонгук винил себя и в том, что сделал с Чимином. Он ведь видел, что происходит с другом. Стоило поднять тревогу ещё тогда, когда Чимин униженно встал перед ним на колени. Но Чонгук предпочёл отвернуться и уйти. Теперь ушёл Тэхён. А ещё через месяц — единственное осязаемое доказательство того, что Тэхён когда-то был рядом, что их жизни были переплетены. Маргаритки угасли на его глазах. Они увядали медленно. Словно каждый день без Тэхёна вытягивал из них последние силы. Чонгук смотрел на них, и в каждом увядшем лепестке видел отражение собственной опустошенности. Он брал в руки один из увядших бутонов, ощущая его хрупкость, и тихо шептал имя, которое теперь звучало как эхо в пустом пространстве его души. Он вспоминал, как Тэхён любил эти цветы, как радовался, когда они распускались, наполняя комнату своим нежным ароматом. Теперь же их тихий уход был лишь очередным напоминанием об утерянном, а на том месте, где стоял горшочек маргариток, была пустота, которая казалась Чонгуку настолько неподъемной, что он чувствовал, как мог бы выдержать на своих плечах весь мир, но только не это безмолвное отсутствие. Выйдя из ванной, он вновь вспомнил о них и, подойдя к журнальному столику, опустился на корточки, словно пытаясь найти хоть какой-то след, хоть лепесток, хоть крошку земли, напоминающую о том, что здесь было. Пальцы коснулись холодного паркета, гладкого и бездушного. Ничего. Лишь пустота, звенящая в ушах тишиной. Тэхён доверил их Чонгуку. Но Чонгук не справился. Он не смог защитить ни цветы, ни любимого. Маргаритки были последним напоминанием о нём, не считая поношенной футболки, в которой когда-то уехал Чонгук. Она уже не хранила запах Тэхёна, но он упрямо отказывался её снимать, словно цепляясь за последние ниточки прошлого. Домработница по незнанию постирала её, с тех пор и жизнь Чонгука, и его жилище пришли в запустение. Даже этот последний слабый след исчез, оставив за собой горькое осознание того, что он не смог уберечь самое ценное. Телефон, что много дней холодно молчал, вдруг зашелся громкой мелодией. Пронзительный звук разре́зал тишину. Чонгук вздрогнул. Сердце забилось быстрее, словно пытаясь догнать этот внезапный ритм. Чонгук огляделся, пытаясь понять, откуда исходит этот настойчивый зов, который казался чужеродным в привычной ему тишине комнаты. На полке для телевизора, наполовину скрытый коробкой из-под пиццы четырёх или шестидневной давности, тускло мерцал запылившийся экран. Незнакомый номер. После того, как свой старый телефон Чонгук утопил в Гудзоне, новый знали только Джессика и Хард. Поэтому видеть на экране неизвестный номер было неожиданно. Чонгук не хотел брать трубку, но какая-то часть его сознания надеялась, что звонит кто-то важный. Кто-то вроде Тэхёна. Тревога смешалась с любопытством, заставляя его руку дрожать, когда он потянулся к телефону. Звонок казался все требовательнее, словно пытался пробиться сквозь толщу времени и забвения. Чонгук наконец взял трубку, и в этот момент тишина, казалось, снова сгустилась, ожидая, что скажет голос на другом конце. — Алло? — осторожно и с трепетом в груди спросил он. — Чонгук, наконец-то я смогла до тебя дозвониться. Услышав женский голос, Чонгук почувствовал легкое разочарование, его пальцы сжали телефон. Он уже собирался прервать звонок, но узнал этот голос. — Саманта? — нахмурился он. — Что случилось? — Чонгук, ты… — связь обрывалась. -… Приехать. Я тут совсе… Бам. Я не… Ты живёшь. Алло! Алло, Чонгук, ты слышишь? Помехи на том конце резали ухо. Чонгук посмотрел на экран и включил громкую связь. — Саманта! Я ничего не понял. Повтори всё… — Чонгук, ты можешь приехать? — прокричала женщина. В её голосе слышались нотки отчаяния. — Конечно, я приеду. Сегодня же. Прямо сейчас. Никуда не уходи. Чонгук, словно подхваченный невидимым ветром, вылетел из квартиры и бегом устремился к парковке. Последний раз он садился за руль так давно, что даже не сразу вспомнил, где именно стояла его машина. Глаза лихорадочно скользили по рядам автомобилей, пока наконец не остановились на знакомой эмблеме. Он быстро забрался внутрь, ощущая возбуждение и легкое волнение. Подземная парковка с ее приглушенным светом и запахом бензина казалась отдельным, замкнутым миром. Но стоило ему повернуть ключ зажигания, как этот мир начал отступать, уступая место солнечному городу, который ждал снаружи. С легким рывком машина тронулась с места, и Чонгук помчался прочь, оставляя позади бетонные стены и тишину. Он надел очки, представляя себе яркий, пульсирующий мир, однако, когда выехал из туннеля парковки на улицу, его встретила совсем другая картина. Небо было затянуто плотными серыми облаками. Пасмурная погода словно отражала его собственное, еще не рассеявшееся состояние. Чонгук нажал на газ и устремился вперед. Туда, где его ждали. Он несся по трассе без оглядки и лишних вопросов в голове. А после, когда подъехал к воротам заповедника, снова ощутил этот укол вины. Тропа ко входу поросла высокой травой. Чонгук совсем забыл, что у Саманты кроме него никого не было. Забыл о Саманте, отгородившись ото всех. Забыл о своём обещании. И вдруг в груди ёкнуло, чувство стыда захлестнуло его; он ведь с пустыми руками приехал. Раньше, если не удавалось вырваться из графика, он делал Саманте перевод или оформлял доставку, и более чем на две недели не пропадал. Но его не было два месяца. Чонгук начал двигаться к входу, под ногами шелестела трава. В голове крутились мысли о том, что могло произойти за эти два месяца, пока он был погружен в себя. Он не мог избавиться от ощущения, что что-то было не так. «Почему так тихо?» — вдруг пронзила его мысль. Он остановился и прислушался. Раньше, едва он покидал салон автомобиля, его встречал приглушённый, но непременно радостный хоровой лай любимых пёсиков. Боми и Хаын прыгали на ограждение и радостно рычали, учуяв запах своего любимого человека. Теперь же Чонгука никто не встречал. Испытав беспричинный страх, он со всех ног помчался к домику Саманты. На ходу влетел внутрь и замер; в гостиной на полу около обеденного стола, поскуливая, лежал Бам. Чонгук хотел было подойти к собаке и потрепать за ухом, но тот, слово обидевшись, отвернул морду и не двинулся с места. И Чонгук бы поверил, что пёс затаил на него обиду, если бы не запрыгавший по полу кончик хвоста. И тогда Чонгук впервые за время отсутствия Тэхёна улыбнулся. Он сделал ещё несколько шагов к собаке, твёрдо намереваясь во что бы то ни стало её погладить, но взгляд его зацепился за множественные картонные коробки, которыми была заставлена гостиная. — Приехал? — улыбнулась Саманта, выходя из кухни с очередной коробкой в руках. Она была настолько тяжёлой, что женщине пришлось остановиться и опустить её на пол, так и не дотащив до остальных. — Я помогу, — поспешил к ней Чонгук. — Что тут происходит? Некогда фарфоровая кожа её лица сейчас пылала здоровым румянцем, словно холст, расписанный кистью летнего солнца. Чонгук заметил капельки пота на лбу и висках, свидетельство перетаскивания не одной коробки за сегодня. Но вместе с этим он не мог не заметить, как преобразилась Саманта, словно бутон, распустившийся под лучами тепла. — С чего же начать? — прозвучал её вопрос, наполненный оттенками растерянности, укора и изнеможения. — Может, с объяснения этой звенящей тишины? И почему Бам свободно разгуливает по дому? — спросил Чонгук. Саманта решительно кивнула, словно ждала этого вопроса. — Пойдём, — сказала она и повела его прочь из дома, мимо опустевших вольеров и загонов, к калитке, ведущей к озеру. Саманта шла впереди, её шаги по гравию звучали непривычно громко в этой внезапной тишине. Чонгук следовал за ней, его взгляд скользил по опустевшим вольерам. Там, где ещё недавно резвились тигрицы, теперь царила пустота, лишь ветер шелестел в сухой траве. Загоны, обычно наполненные суетой и разговорами о птичьем, казались мёртвыми, словно их обитатели исчезли без следа. Сердце Чонгука сжималось от предчувствия чего-то необратимого. Саманта остановилась у калитки, ведущей к озеру. Её плечи поникли, и она глубоко вздохнула, словно собираясь с силами перед тем, как произнести что-то тяжёлое. Озеро, обычно сверкающее под солнцем, сегодня казалось тусклым, его поверхность была покрыта лёгкой рябью, отражающей пасмурное небо, которое, казалось, сгустилось над этим местом. Бам, обычно такой игривый, теперь тихо следовал за ними, прижав уши и хвост, его взгляд был направлен куда-то в даль, словно сквозь людей. — А вот и Ёнтан, — наконец произнесла Сандра, указав на один из бугорков около массивного ствола конфетного дерева. — А это, — она указала на второй, гораздо больше первого, — наш Старина. Саманта медленно повернулась к Чонгуку. В её глазах, обычно искрящихся жизнью и озорством, сейчас плескалась лишь глубокая, всепоглощающая печаль. Он смотрел на неё, не в силах подобрать слова. Её слова оглушили его. Дыхание вдруг остановилось, словно кто-то сдавил грудь, а в голове противно загудело. Обрывки воспоминаний забрезжили в сознании, причиняя боль его сердцу: смешной, неуклюжий щенок, который с такой радостью встречал его после долгих съёмок. Его звонкий лай, который всегда казался музыкой для уставших ушей. Его теплый бок, прижимающийся к ноге, когда он нуждался в утешении. Маленький шерстяной комочек нежности с добрейшим глазами. Он был частью жизни Чонгука, частью их с Тэхёном будущего, частью той теплоты, которую они хотели создать вместе. А теперь и его нет. Внезапно небо прорезала яркая вспышка молнии, осветившая их лица мертвенно-бледным светом. За ней последовал оглушительный раскат грома, заставивший хрупкие плечи Саманты невольно вздрогнуть. В этот момент казалось, что сама природа скорбит вместе с ними. — Саманта… — наконец произнёс Чонгук, и это одно слово, казалось, передало всю глубину его чувств. Ветер завыл, и дождь начал падать, словно небо тоже плакало. — Почему ты не сказала мне? — спросил он, его голос был хриплым. Саманта перевела взгляд, полный тоски и укора, с могил на Чонгука, и ответ потерял всякую свою значимость. Чонгук всё прочитал во взгляде. Она посмотрела на озеро, на его неспокойную, серую гладь. Протянула руку и погладила Бама по голове. Пёс лизнул её ладонь, словно понимая её боль. Чонгук почувствовал, как его собственное сердце сжимается от сочувствия. И в этой тишине, нарушаемой лишь шелестом ветра и плеском воды, он чувствовал, как в нем самом зарождается новое понимание: что пора выбираться из этой скорлупы, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается, и что есть люди, которые нуждаются в его поддержке, в его присутствии. — Прости, — уже громче и решительнее произнёс он. — Я зациклился на себе, своей боли и отвернулся от всего мира. Но я не хотел отворачиваться от вас. Я просто… — он не находил слов. Признаться, что попросту забыл о своих обещаниях, он не отважился. — Я чертов эгоист, — он виновато опустил голову на грудь. — Чонгук, — она положила руку на его плечо и ободряюще погладила. Бам сочувственно заскулил. Перед псом не извинялись, но он словно уже простил Чонгука. — Понимаю, у тебя тоже что-то произошло. Я ни в чём тебя не виню. Не нужно извиняться, — спокойным и тихим голосом произнесла она и убрала руку, засунув обе в карманы джинсовой юбки. — Наш заповедник выкупили. Я ничего не могла предпринять, да и никто бы не смог. Дело сделано. Птиц забрали в зоопарк, а собак собирались расселить по питомникам. Лишь тигриц удалось лучше всего пристроить. Мне пришлось потратить все твои деньги на то, чтобы отправить их в заповедник в Африке. Там им будет лучше. Саманта замолчала, вероятно, ожидая вопросов, но Чонгук лишь кивнул на её слова. Как бы тяжело ни было на сердце от того, что он больше никогда не увидит своих девочек, он понимал, что сам упустил шанс попрощаться с ними. — Около двух месяцев назад, — продолжила Саманта, — Тану стало хуже, приступы участились, лекарства перестали помогать. Он мучился, я видела слёзы в его глазах и безмолвную мольбу. Мне были невыносимы его страдания, и тогда я… — её голос сорвался, она с трудом сглотнула и сказала то, что Чонгук уже боялся услышать: — И я приняла решение. Она снова посмотрела на Чонгука, в её глазах, полных печали и раскаяния, стояли слёзы. — Я не могла смотреть, как он умирает в муках. Я не могла позволить ему страдать так долго. И я помогла ему уйти. Я… — её голос дрожал, речь становилась всё более динамичной, словно она пыталась убедить не только Чонгука, но и саму себя. Она едва сдерживала плач, и в каждом слове звучало отчаянное оправдание. — Иди ко мне, — Чонгук притянул женщину к себе и крепко обнял. — Ты поступила правильно, не вини себя, — шептал он, нежно приглаживая её волосы. — Он ушёл тихо и без боли. Ш-ш-ш… Его объятия были полны сочувствия и понимания, словно он хотел впитать в себя всю её боль и облегчить её страдания. Он знал, что никакие слова не смогут полностью исцелить её рану, но надеялся, что его поддержка поможет ей пережить этот трудный момент. Он и думать не хотел о том, какое время Саманта жила наедине с этим грузом вины. Иначе они оба утонут в этом болоте сожаления и боли. Теперь он будет рядом и больше никогда не исчезнет. — Пойдём в дом, — продолжил он, — иначе мы ещё и заболеем. За окном разыгрывалась настоящая симфония стихии. Дождь, словно тысячи крошечных барабанных палочек, отбивал свой ритм по крыше, создавая настойчивый, но уютный стук. Каждая капля, падая на землю, вызывала мелодичный шёпот, который сливался с гулом дождя. Ветер подхватывал дождевые струи и швырял их в окна, оставляя за собой причудливые мокрые узоры. За окном мир превращался в размытое полотно, где звуки дождя смешивались с шорохом ветра, приминающего траву, заставляя ее склоняться под натиском влаги. Небо было живым, постоянно меняющимся. Огромные серые тучи медленно плыли по небесному простору и то сгущались, скрывая солнце и погружая мир в сумрак, то вдруг рассеивались, пропуская робкие лучи света, которые на мгновение освещали мокрые деревья и блестящую от влаги тропинку. А внутри дома, в маленьком, тихом убежище от бушующей природы, царила совсем другая атмосфера. Саманта и Чонгук сидели за столом, держа в руках теплые чашки с чаем. Бам дремал у их ног, изредка навостряя уши из-за громких звуков за окном. — Расскажешь, почему пропал так надолго? — деликатно поинтересовалась Саманта. — Что у тебя стряслось? И Чонгука прорвало, словно дамбу, давшую трещину. Всё, что накопилось за шестьдесят три дня молчания, хлынуло наружу. Вполне вероятно, что если бы не Саманта и её поразительно вкусный чай, всё так и осталось бы нетронутым, со временем покрылось толстым слоем пыли и поросло могильным мхом. Чонгук рассказал всё. От Саманты можно было ничего не скрывать, открывать душу без страха и опасений. Он говорил и говорил, выплёскивая из себя все чувства, включая и те, о которых не подозревал. Он говорил о том, как ненавидел себя за то, что не мог взять себя в руки и заставить двигаться дальше. Рассказывал о давящей пустоте, о чувстве вины, которое грызло его изнутри, о бессонных ночах, наполненных кошмарами и прекрасных снах о Тэхёне, о страхе перед будущим, которое казалось ему беспросветным туманом. Он говорил о том, как потерял себя, как перестал понимать, кто он и для чего существует. Чем дольше он говорил, тем легче становилось дышать. Слова, словно камни, вываливались из его груди, освобождая место для свежего воздуха. Чем больше он говорил, тем больше понимал, что молчание было его главной ошибкой. Молчание душило его, отравляло его изнутри, не давая возможности исцелиться. А сейчас, когда он наконец-то заговорил, когда он поделился своей болью с другим человеком, он почувствовал, как тяжелый груз начинает спадать с его плеч. Он говорил, пока голос не охрип, пока в глазах не защипало от слез. Говорил, пока не почувствовал, что в нем больше не осталось ни единого слова, ни единой эмоции, которую он не высказал бы. И когда он наконец замолчал, в комнате повисла тишина, наполненная облегчением и надеждой. Тишина, которая больше не давила, а успокаивала. Тишина, в которой он наконец-то мог услышать себя. Саманта слушала молча, не перебивая, лишь изредка подливая ему чай. Её взгляд, полный сочувствия и понимания, был единственным, что удерживало его от полного погружения в пучину отчаяния. Она не осуждала, не давала советов, просто была рядом, позволяя ему выговориться, выплеснуть всю боль, которая накопилась внутри. — Не удивительно, что ты решил спрятаться, — тихо начала Саманта. — Я не стану винить или осуждать тебя за то, как ты это переживал. Я понимаю, — взяла его руку в свою и посмотрела с нежностью и решимостью, пытаясь выразить поддержку. — Ты можешь быть грустным, эгоистичным и скрытным. Никто не в праве обвинять кого-либо в его чувствах. — Спасибо, — тепло улыбнулся Чонгук. Его влажные щеки чуть дрогнули. — Чувствую себя пустым. И в то же время переполненным болью. Я ведь раньше не понимал и усмехался над пафосной фразой о разбитом сердце и осколках, — горько улыбнулся. — Но я чувствую, как будто что-то внутри меня просто… разлетелось. Вот тут, — указал на грудную клетку. — Этих осколков много, они такие мелкие, такие острые. Я боюсь пораниться ещё сильнее. Боюсь, что и другие от них могут пострадать. Мне страшно, Саманта, — он накрыл её ладонь своей второй рукой. — Я боюсь, что не смогу их собрать… — Не собирай! — тихо, но уверенно произнесла Саманта. Чонгук задумчиво и слегка обескураженно сдвинул брови, безмолвно удивляясь столь неожиданному совету. Но женщина, больше не произнеся ни слова, встала из-за стола и куда-то ушла. Спустя несколько минут она вернулась с потрёпанным блокнотом в руках. А затем, так же молча, положила его на стол перед Чонгуком. — Что это? — произнёс тот. — А ты не узнаёшь? — улыбнулась Саманта и беззаботно отхлебнула из своей кружки. Чонгук снова взглянул на бледно-зеленый блокнот с практически стёртой надписью, а после решил пролистать. Спустя несколько страниц он поднял на Саманту полные восхищённого удивления глаза и вновь вернулся к страницам. — Это… — задыхался от нахлынувших чувств Чонгук, его голос дрожал от волнения. — Ты… — смотрел то на блокнот, то на Саманту. — Ты сохранила их, — с восторгом выговорил он, не веря собственным глазам. — Помнишь, как ты назвал этот сборник? Чонгук задумчиво посмотрел на чашку с остывающий чаем и внезапно лицо его просияло. Конечно! Надпись, что стала едва читаемой на бледно-зеленой обложке! Чонгук уже не смог разглядеть буквы, но отчётливо помнил название: «조각 들». — Осколки! — с восторгом произнёс он. Саманта с улыбкой кивнула: — Думаю, пора заставить твои осколки сиять. В тот же миг глаза Чонгука засияли звёздами, а грудь наполнилась благодарностью к Саманте за то, что она не только сохранила его стихи, но и вернула частичку самого себя, которую он, казалось, потерял в вихре жизни. Блокнот. Старый, потрепанный, но такой родной. В нем жили его первые, неуклюжие, но искренние стихи. Стихи, написанные до славы, до камер, до бесконечных съемок. Стихи, рожденные из мечтаний о другом мире, из первой любви, из боли потерь. Каждое стихотворение, каждая строчка, написанная в те беззаботные дни, когда он еще не знал, что станет известной моделью, возвращали его к тем моментам, когда он искал себя, когда слова были его единственным утешением. Он чувствовал, как в груди разгорается огонь восторга, смешанный с легкой грустью. Эти строки были не просто словами — это были его мечты, его страхи, его надежды. Ностальгия нахлынула волной, смывая с лица все печали и проблемы прошедших месяцев. Чонгук почувствовал, как слезы наворачиваются на глаза. Он не мог поверить, что Саманта сохранила этот кусочек его души, этот фрагмент его жизни, который он думал, что оставил позади. В каждом стихотворении он чувствовал себя уязвимым, но в то же время сильным — это были его слова, его чувства, его история. — Ты даже не представляешь, что сделала для меня, — Чонгук не мог держать себя в руках. Восторг и радость так и сочились из него. Не сдержав порыв, он вышел из-за стола, бросился на крыльцо и подставил разгорячённое лицо холодным каплям дождя. Ещё некоторое время назад он не знал, как унять тоску и боль в сердце, теперь же он чувствовал в груди зарождение чего-то нового. И это что-то придало ему невероятные силы и вдохновение. Он вернулся в дом и решительно заявил: — Я понял! — выкрикнул он так, что Бам подскочил на лапы. — Ты права, Саманта, мои боль и переживания, мои осколки — нет смысла тосковать о разбитом и утраченном. Надо действовать! — И что же ты предпримешь? — с былым озорством поинтересовалась Саманта. — Как ты и сказала, заставлю свои осколки сиять, — загадочно произнёс Чонгук и в предвкушении чего-то невероятного улыбнулся. — Это мой мальчик! Воу! — поддержала его Саманта ободряющим возгласом, сопровожденным аплодисментами. Даже Бам, почувствовав изменение атмосферы, завилял хвостом и присоединился ко всеобщему ликованию. Разве это случайность? Разве это просто совпадение? Судьба… Какая она? Капризная девчонка, бросающая кости наугад? Или мудрая, всевидящая особа, плетущая сложный узор из наших жизней? Она, как опытный врач, точно знает, когда и какое лекарство нам нужно. Она видит наши страдания, наши метания, и в нужный момент протягивает руку помощи, посылая нам людей, которые способны залечить наши раны, вдохнуть в нас новую жизнь. Чонгук. Два месяца он тонул в тоске, в одиночестве, в воспоминаниях, которые жгли изнутри. Два месяца мир казался серым и безжизненным. И вот, когда он уже почти потерял надежду, когда решил, что выхода нет, судьба послала ему тот звонок. Не раньше и не позже. Именно тогда, когда он, сам не ведая, больше всего нуждался в тепле и поддержке. Саманта уехала. Чонгук дождался вместе с ней грузовик, помог загрузить вещи и обменялся адресами. Он настоятельно попросил её наведаться к ним с Бамом, как только она обустроится, или же пригласить их к себе. Чонгук был твёрдо намерен сохранить их дружбу и поддерживать прежние отношения. Уезжая из заповедника, Чонгук уже не чувствовал себя пустым. Внутри поселилось приятное волнение и надежда. Он мчался по трассе, с нетерпением предвкушая, как вновь возьмётся за карандаш, откроет старый блокнот на неисписанных жёлтых страницах и украсит их новыми «осколками». В голове уже рождались строки, мелодичные и яркие, но он старательно тормозил себя. «Не сейчас, — шептал внутренний голос, — иначе все ускользнет, как песок сквозь пальцы, и будет так обидно потом, когда забудется каждая драгоценная мысль». Он мчался домой, словно ветер, предвкушая тот самый момент, когда сможет наконец-то погрузиться в мир слов и рифм. А на заднем сиденье, смирно устроившись, сидел Бам, любопытно и внимательно вглядываясь вдаль. Стоило Чонгуку переступить порог дома, как, ни о чем не думая, он бросился к столу, схватил ручку и блокнот. Слова полились сами собой, словно долго сдерживаемый ручей. Это был не просто процесс письма, это было настоящее сражение с самим собой, с мимолетностью вдохновения. Каждая строчка давалась с трудом, требовала переосмысления, поиска той самой, единственно верной интонации и рифмы. Казалось, что слова сопротивляются, но Чонгук был настойчив. Прошло меньше часа, и несколько листов блокнота оказались исписаны свежими чернилами. Чонгук перечитывал, исправлял, добавлял новое и убирал слишком личное. Каждое слово, каждая метафора должны были быть тщательно подобраны, чтобы не выдать слишком много, но при этом заставить того, кто будет их читать, почувствовать всю силу и нежность, вложенные в них. И вместе с тем Чонгук хотел, чтобы его строки были универсальными, чтобы каждый мог найти в них что-то свое, что-то, что отозвалось бы в сердце. В последний раз пробежавшись по строчкам своих сумбурных мыслей, Чонгук остался доволен. По-хорошему было бы лучше отложить их и вернуться позже с новыми мыслями и чувствами. Тогда подредактировать и довести до ума, но Чонгук больше не мог и не хотел ждать. Ибо иначе он попросту мог передумать. Вынул свёрток из пространства между шкафом и стеной, бережно положил на пол и принялся разворачивать. Это была старая акустическая гитара его сестры, которую та подарила ему перед вылетом в Штаты со словами: «Не получится в модельном, хоть без заработка не останешься». Чонгук тогда обиделся на сестру, но теперь с теплотой вспомнил о ней и в глазах защищало от грусти. На его счастье, струны были ещё целы. Чонгук освежил в памяти те несколько аккордов, которым его научила сестра, и поудобнее устроился перед компьютером.

***

На шумный Нью-Йорк опускалась ночь. В бездонном небе, словно маленькие искорки, замерцали первые звёзды. Улицы Бруклина погрузились в тишину, лишь изредка нарушаемую приглушённым лаем соседского пса или звуками проезжающих автомобилей. Весь день Юнги не находил себе покоя. Сведе́ние не клеилось, заказы срывались, из рук всё валилось. Он впервые за много лет в течение всего дня не выпускал телефон из рук. Даже сейчас, сидя на кровати в доме своего отца на 77 Avenue, он смотрел в тёмный экран и ждал, что ему перезвонят. Даже после всего, что произошло, после стольких разочарований, стыда и боли, Юнги думал об отце. Человек, чьё имя вызывало странную смесь отвращения и тревоги, который сломал не одну жизнь и доставил самому Юнги кучу проблем, исчез. Он не был близок с отцом. Никогда. Их отношения были скорее чередой конфликтов и взаимного непонимания. Но он всё равно волновался. Это ведь отец. Родной человек, как бы Юнги ни старался от него откреститься. И это волнение, это беспокойство, которое он испытывал, казалось ему предательством самого себя. Он знал, что сделал всё правильно, отправив отца туда, где он не смог бы больше причинять вред. Но знание и чувство — это разные вещи. С каждой неделей неведения Юнги всё чаще начинал сомневаться, правильно ли поступил, когда согласился помочь Намджуну наказать своего отца. СМИ трубили о пропаже Джона Варватоса, известного модельера. Все искали его, но никто не знал, где он. А Юнги знал. Или, по крайней мере, думал, что знал. Но теперь даже эта уверенность таяла, оставляя лишь пустоту и нарастающую панику. Отбросив смартфон на чёрное шёлковое покрывало, расшитое золотой нитью, Юнги закрыл глаза, пытаясь успокоить бурю в душе, а после отошёл, чтобы заглянуть в бар отца. Переносить столь острую эмоциональную встряску на трезвую голову было непросто. Вот уже пять недель он не мог связаться ни с отцом, ни с Намджуном. Юнги чувствовал себя потерянным. Он был сильным, он всегда справлялся со всем сам, но сейчас эта ситуация выбивала его из колеи. Он не мог контролировать это, не мог повлиять. И это было самое страшное. Он был причастен к его заключению, но теперь, когда хотел узнать о состоянии отца, его отстраняли, как будто он был чужим. «Никакой информации!» — холодный голос непоколебимой сотрудницы психиатрической лечебницы каждый раз провоцировал приступ злости. «Как это никакой? Я его сын!» — кричал Юнги в трубку, но после его слов звонок всегда обрывался. А сколько раз он обивал пороги директора, чтобы получить хотя бы знание того, что его отец в порядке и как минимум жив. Но и этого Юнги никто не давал. Наконец, телефон зашелся тихой мелодией. Юнги выронил из рук стакан, камни и осколки стекла разлетелись по полу. Он бросился к кровати. Это был Намджун. — В чём дело, Юнги? — недовольный тон голоса ничуть не удивил Юнги. Иной он и не ожидал. — Это ты мне скажи, в чём дело? Почему я не могу ни увидеться, ни поговорить со своим отцом? — Юнги тоже не собирался церемониться. — Ты всё ещё называешь этого гнилого ублюдка отцом? — усмехнулся тот и замолчал, вероятно, в ожидании ответа. Юнги слышал его ровное дыхание, и это спокойствие раздражало до глубины души. — Это тебя не касается. Отвечай, где мой отец? Я не могу до него дозвониться. Меня не пускают в клинику. Что происходит? — Успокойся, — раздражённо прорычал Намджун, и в его голосе не было ни тени беспокойства. — Всё под контролем. — Под контролем? Как под контролем? Он там, где должен быть? Или его уже выпустили? Или… что, Намджун? — Юнги почти кричал. — Он там, где ему и место, — ответил Намджун, и в его словах прозвучала холодная уверенность. — А то, что ты не можешь дозвониться, это нормально. Ему не положено общаться с внешним миром. Да и для тебя так будет лучше. — Мы так не договаривались. Ты сказал, что он просто полечится там несколько месяцев, затем я смогу его забрать. Намджун, он ведь мой отец, — Юнги чувствовал, как его охватывает отчаяние. — Ты его сын, который помог мне отправить его туда, где он не сможет больше причинять вред, — спокойно напомнил Намджун. — И я благодарен тебе за это. Но сейчас это не твоя забота. Его судьба решена. — Решена? Что?.. Что ты с ним сделал? — Юнги сжал кулаки так, что побелели костяшки. — А что он сделал с Тэхёном? — голос Намджуна стал жёстче. — Намджун! Ты… Что ты задумал? — едва слышно произнёс Юнги. — Сделай вот что — забудь о нём. Оставь прошлое в прошлом. Он заслужил всё, что с ним произойдёт. Юнги знал, что неспроста ему не позволяли связаться и увидеться с отцом. С ним что-то сделали или собирались сделать. Он почувствовал, как внутри закипает гнев. Юнги не мог понять, как Намджун мог быть таким холодным. В его сердце, казалось, не было места для сострадания. Юнги знал, что его отец сделал, но это не отменяло того факта, что он был его отцом. Он молчал, слушая ровное дыхание Намджуна. Спокойствие того казалось ему жестоким. Но где-то глубоко внутри он понимал, что Намджун прав. Он сделал то, что должен был. И теперь оставалось только ждать. Ждать, пока это прошлое, которое так сильно его тревожило, наконец, перестанет быть частью его настоящего. Звонок оборвался. Юнги опустил телефон, чувствуя, как напряжение медленно отступает, оставляя после себя лишь опустошение. «Оставь прошлое в прошлом». Слова Намджуна эхом отдавались в его голове, но не приносили утешения. Юнги подошел к окну и посмотрел на ночной город, залитый неоновым светом. Он переживал, но не мог позволить себе поддаться панике. Он должен был быть сильным. Ради Тэхёна. Ради себя. Ради всех жертв своего отца. Он знал, что Намджун прав. Отец — это прошлое. И он должен научиться жить с этим прошлым, не позволяя ему разрушать его настоящее. Юнги не мог забыть, что к такому итогу привели его собственные бездействия. Он чувствовал себя виноватым, хотя понимал, что это не его вина. Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Уже не мог ничего изменить, но мог позаботиться о своих близких и пострадавших от рук его отца людях.

***

Экран монитора светился в полумраке комнаты, отражая задумчивое лицо Чонгука. Внутри того боролись два чувства: трепет перед неизвестностью и острое желание поделиться. Желание излить душу, выплеснуть все, что накопилось за эти недели, на суд тех, кто ждал. С глубоким вдохом он нажал кнопку включения трансляции. Мир замер на мгновение, а затем на экране появилось его лицо. Улыбка, немного робкая, но искренняя, осветила его черты. Он дождался первых зрителей, увидел, как стала расти цифра с количеством людей, а затем — комментарии и тысячи сердец. — Привет всем, — прозвучал его голос, немного хриплый от волнения, но такой узнаваемый. — Прошло немало времени, я знаю. Простите меня за долгое отсутствие. — Он склонил виновато голову. В его словах не было оправданий, лишь простое, честное признание. — Знаете, я долго думал, как начать этот разговор. Как объяснить, куда я пропал, что со мной происходило. Это не было простым решением — просто исчезнуть. Но иногда жизнь подкидывает такие моменты, когда нужно остановиться. Взгляд скользил по экрану, улавливая мелькающие комментарии, словно крошечные искорки в темноте. Каждое «мы скучали», «мы ждали», «добро пожаловать обратно» отзывалось в его груди теплом, смешанным с легкой тревогой. — Простите меня ещё раз. Я знаю, у вас много вопросов, но я должен отключить комментарии, — и тут же сделал это. Затем легким движением он взял в руки гитару. Пальцы нашли свое место на струнах, и комната наполнилась музыкой. Каждый аккорд, каждая нота были наполнены смыслом, каждая строчка — его личной историей. Момент откровения, момент единения, когда музыка стала мостом между его сердцем и сердцами тысяч людей, которые с замиранием сердца слушали его исповедь.

Все эти дни и недели

Я сидел у себя в квартире.

В тот день, когда ты не остался,

Я позволил себе сломаться.

О причинах не смел никому рассказать,

Но теперь я готов закричать:

Я так сильно скучал!

Экзамен, прости, не сдал.

Робкие касания, поцелуи в губы,

Мурашки по коже от пары глаз глупых.

Но в один миг непредвиденно ночью

Он растерзал всё это в клочья.

Мне казалось, я выжил из ума.

В зеркалах не узнавал себя.

По ночам на дороге валялся.

Машины, к сожалению, так и не дождался.

Разбил ему лицо, а тебе — сердце.

Ты же перед чувствами хлопнул дверцей.

Моё сердце сломалось, но оно ещё бьётся.

Но я верю, однажды взойдёт моё солнце.

Мне стало нравиться долго молчать,

Искать в музыке скрытую печаль,

Не бояться свою слабость показать.

Только бы тебя не потерять.

Плевал я на смену бессмысленной ночи.

В темноте прятал боль свою между строчек.

А потом в беспамятстве спал.

Я устал! Я устал! Я устал!

Робкие касания, поцелуи в губы,

Мурашки по коже от пары глаз глупых.

Но в один миг непредвиденно ночью

Он растерзал всё это в клочья.

Мне казалось, я выжил из ума.

В зеркалах не узнавал себя.

По ночам на дороге валялся.

Машины, к сожалению, так и не дождался.

Вечерами мёрзнул на балконе.

Утопал в твоём одеколоне.

Сигаретами лёгкие рушил.

После шестой рвались бабочки в душу.

Я мучительно и долго умирал.

Пред зеркалами в пол коленями стоял.

До сих пор не уверен, что дружу с головой.

Просыпаться неприятно после снов с тобой.

Как ты мог позабыть то, что долго цвело?

Бросил всё, бросил всех и меня одного.

А я водил пальцем по сухим губам,

Рыл могилу нашим общим мечтам.

Робкие касания, поцелуи в губы,

Мурашки по коже от пары глаз глупых.

Но в один миг непредвиденно ночью

Он растерзал всё это в клочья.

Мне казалось, я выжил из ума.

В зеркалах не узнавал себя.

По ночам на дороге валялся.

Машины, к сожалению, так и не дождался.

Песня подходила к концу. Последние аккорды замирали в воздухе, оставляя после себя тишину, наполненную эхом его чувств. Чонгук опустил гитару, его пальцы все еще ощущали вибрацию струн. Он посмотрел в камеру, и его улыбка была всё такой же робкой. Он чувствовал, как грудь освободилась от чего-то тяжёлого. От облегчения веки сами опустились. Такого удовольствия Чонгук не испытывал уже давно. — Спасибо, — прошептал он, и в этом простом слове, казалось, было всё: и извинение, и признание, и обещание. Но вот кому это говорил Чонгук?.. Но вскоре он вспомнил, что не один. — Спасибо, что вы пришли. Спасибо, что ждали. Я… я много думал в последнее время, — продолжил он, подбирая слова. Он внезапно почувствовал себя таким счастливым, но в тоже время грустным, потому что Тэхёна не было рядом. Но Чонгук нашёл в себе силы собраться и продолжить. — В моей жизни кое-что произошло. Вы наверняка догадались в чём дело. И я рад, что могу поделиться этим с вами. Я не хочу вдаваться в слишком много деталей. Это моя личная история, и я ценю ваше понимание того, что некоторые вещи остаются между мной и моими близкими. Но я хочу, чтобы вы знали: я не забывал о вас ни на секунду. Вы были в моих мыслях, в моем сердце. Он сделал паузу, позволяя своим словам осесть в сердцах тех, кто его слушал. Он чувствовал, как напряжение, которое он носил в себе, постепенно рассеивается, уступая место легкости и спокойствию. Это было похоже на то, как после долгой грозы выходит солнце, освещая все вокруг чистым, ясным светом. — Я не знаю, что будет дальше, — признался он честно. — Но я знаю, что хочу продолжать. Я вернусь к вам, к работе. Вы увидите прежнего меня совсем скоро, обещаю. Спасибо, что выслушали. Спасибо, что вы есть. Я так рад быть снова здесь, с вами. И я обещаю, что больше не буду так долго пропадать. Давайте начнем всё заново. Вместе. Теперь его улыбка была более уверенной. Он говорил открыто и расслабленно. Почувствовал, что рассказал всё, что хотел и решил вновь открыть комментарии. Они стали еще более бурными, еще более восторженными. Это был не только отклик на песню, но и приятные пожелания. А так же множество вопросов, в том числе личных. Чонгук чувствовал, как в нем просыпается новая энергия, новое вдохновение. Этот вечер стал не просто возвращением, а началом новой главы, написанной музыкой и искренностью. Он был готов написать ее вместе со всеми, кто разделял с ним этот момент. И он окончательно убедился, что его возвращение было долгожданным и нужным. После того как Чонгук ответил на множество вопросов своих поклонников, он вновь взял в руки гитару. С улыбкой показал всем свой старый блокнот, в котором хранились его стихи, и исполнил несколько старых произведений. Несмотря на то что время было уже позднее, а середина недели не располагала к долгим встречам, количество зрителей только росло. Чонгук чувствовал, что не хочет прощаться с ними, ведь у него было столько всего на душе. Он хотел бы поделиться своими мыслями и переживаниями, но сдерживал себя, особенно когда дело доходило до имени Тэхёна. Внутри него бушевали эмоции, и он мечтал закричать о своей нужде в этом человеке, но вместо этого решил просто познакомить своих подписчиков с Бамом, своим пушистым другом. Чонгук выпил бутылку виски и два коктейля, а затем без музыкального сопровождения прочитал ещё несколько стихов из своего блокнота. Когда пришло время прощаться, он с лёгким сердцем завершил эфир, оставив зрителей с ощущением тепла и близости, несмотря на то, что слова о Тэхёне так и остались невысказанными. Чонгук закрыл глаза и на мгновение задержал дыхание, позволяя себе погрузиться в свои мысли. Внутри него всё ещё бурлили эмоции, и он чувствовал, как они переполняют его, как будто он был на краю пропасти, готовый сделать шаг в неизвестность. Он понимал, что его чувства к Тэхёну были глубже, чем он мог выразить словами, и это осознание давило на него, как тяжёлый камень на груди. Он хотел бы, чтобы Тэхён был здесь, рядом, чтобы разделить с ним этот момент, но вместо этого он оставался один на сцене своего эфира, окружённый виртуальными зрителями, которые не могли понять всей глубины его переживаний. Чонгук взглянул на Бама, который уютно устроился у его ног, и улыбнулся. Погладил пушистого друга по голове, и тот в ответ тихо заскулил, словно понимая, что его хозяин нуждается в поддержке. Чонгук знал, что его поклонники ценят его искренность, и это придавало ему сил. Он хотел, чтобы они знали, что за ярким образом модели скрывается человек с обычными переживаниями, который тоже иногда чувствует себя одиноким. А теперь он показал им ещё один свой талант, и был несказанно рад положительному отклику. Заряжённый энергией от самого себя и своих поклонников, Чонгук ещё долго не мог уснуть. Восторг и воодушевление переполняли его грудную клетку, словно огромный букет цветов, спрятанный в тесную коробку. Мысли о ближайшем будущем не давали ему покоя. В голове то и дело возникали новые рифмы и мелодии к ним. Но самое главное — он представлял, как завтра проснётся с ясной головой и полным сердцем, окунётся в лето так, чтобы и кожей и душой. Возобновит работу; он ведь знал, что уже многих подвёл. Вернётся в социальные сети, вновь обретёт себя в этом бурном мире. Он понимал, что время, проведённое вдали от всего и всех в каком-то смысле было ему необходимо, но теперь он был готов вернуться, полон сил и желания творить. Бам лизнул его руку и положил на влажную ладонь свою мордочку, будто понимал, что мысли человека были где-то от него далеко. Чонгук улыбнулся, погладил пса и мысленно добавил в свой воображаемый план ещё один пункт: «Чон Бам — новый член его маленькой семьи». А после прикрыл глаза и вскоре уснул. День оказался насыщенным и длинным.