XXVI. о матери

      Лучшее время для размышлений – ночь, Росинанту удалось в этом убедиться неоднократно. В тишине и покое.       Наедине с собой, когда слышно лишь, как тьма поступью мягких лап пробирается в каждый уголок, окутывая сумрачным покровом все, всех и вся. Когда от случайных и едва ощутимых порывов воздуха опасно дрожит язычок свечи, рискуя погаснуть в следующую секунду. На стенах и потолке пляшут причудливые тени от невольного танца пламени.       Пятно света на столе не такое уж и большое, но его достаточно, чтобы выхватить из темноты пару листов бумаги, исписанных размашистыми и аккуратными буквами. Нижние уголки отчетов немного помялись под локтем, по неосторожности писавшего их, но это не столь важно до тех пор, пока можно прочесть записанные данные. Росинант поправил лезущую в глаза челку, немного взъерошив светлые пряди, и откинулся на спинку стула со вздохом, едва не опрокинувшись на пол – слишком опасно стул назад накренился. Судорожный взмах руками в попытке ухватиться за воздух, дикое выражение осознания, что блондин, кажется, сейчас наведет в сонном царстве знатного шуму, и неожиданности от близящейся встречи с половицами на лице, жалобный скрип дерева и… цепкая хватка пальцев, впившихся в край столешницы. Чудом удержанное равновесие.       В голову лезут непрошенные мысли, отвлекая от записи полученной информации и мешая сосредоточиться на этом деле. События минувшего дня, прошедшей недели – синяк под ребрами все еще неприятно саднит от глубоких вдохов, – воспоминания, давно забытые и под грифом «лишний раз не возвращаться». Стоит сделать перерыв.       Здание безмолвно, пока его обитатели путешествуют по владениям Морфея, давая телу законный отдых в позднее ночное время. Даже у брата свет не горит последний час, как и не слышно, чтобы Дофламинго был занят чем-то и перемещался по комнате. Вероятность быть замеченным за «неположенным» делом ниже, нежели днем.       Донкихот младший сдвинул незаконченную документацию и ручку в сторону, чтобы не помять листы еще больше своим последующим действием, и, отодвинувшись немного на стуле, закинул ноги на край стола, блаженно вытянув обе конечности. С кем поведешься как говорится.       Пламя зажигалки осветило на миг шутовскую улыбку ало-бордового цвета на лице; щелчок колесика прорезал ночные звуки: скрипы, будто стены мерно дышат каждой своей частичкой – кирпичом, сквозняки по дальним коридорам, случайно оброненные кем-то из членов семьи слова в дреме, больше похожие на бормотание. Погасла все же свеча, и воцарился мрак. Ненадолго. Тушить шубу от пламени, перекинувшегося на перьевой ворот с кончика сигареты, уже давно стало делом привычным и набившим оскомину. Хотя и случаются эксцессы, если одновременно с возгоранием местного масштаба кубарем прокатиться по земле. Тут уж веселее становится; неискоренима неуклюжесть.       Расправившись с очагом воспламенения и обратно расслабив мышцы в теле, Росинант запрокинул голову, невидящим взглядом пялясь в потолок, отнюдь не из-за отсутствия источников света. Перед глазами – кинолента прошлого в расплывчатом фокусе, будто незримый оператор плохо настроил камеру перед съемкой. Голоса, лица, звуки и запахи – резко стало четче воспоминание, накрыв сознание подобно морской волне, стремительно разбивающейся на брызги и шипящую пену о каменный утес.       «– Дофламинго! Росинант! – мягкий, но звонкий голос матери звучит с крыльца особняка во внутреннем дворе, проносясь по саду. – Мальчики!..»       – Коразон.       Голос брата, раздавшийся в непосредственной близости, звучит отрезвляюще. Видно, сама судьба этой ночью хочет, чтобы Росинант оказался на полу. За окликом следует грохот падения деревянной мебели и почти трехметрового тела. «Фуфукающий» смешок Молодого господина через секунду, ничуть не удивленного привычным шоу.       На лице младшего Донкихота отразилась смесь ужаса с внезапным пониманием – чертов не дописанный отчет остался на видном месте у дальнего края стола. Лишь на пару мгновений, прежде чем выражение приобрело обыденную хмурость, присущую Коразону в обществе кого-то из семьи. Волнение никуда не делось, но не стоит подавать виду, раз старший Донкихот не заметил пока ничего подозрительного. Росинант решил подняться на ноги для начала, под снисходительным взглядом родственника из-под очков. Наивно было полагать, что тот уже уснул.       Казалось однако, что лидера семьи не интересует ни окружение в комнате младшего, ни он сам особо. В темноте не так хорошо видны все предметы глазу.       Дофламинго, без своей неотъемлемой розовой накидки на плечах, молча прошел вглубь и опустился на кровать, растягивая губы в улыбке. Издали жалобный металлический звук пружины матраса.       – Ты помнишь нашу мать, Коразон?       Названный отряхнулся от собранной пыли и поставил обратно стул, оперевшись бедрами о стол после и прикрыв своей фигурой оставленные бумаги. До которых дела брату и так не было. Вопрос прозвучал неожиданный. Может, это семейное – одновременно ностальгировать по прошлому?       Ответом молчание и краткий утвердительный кивок.

***

      Голос матери, зовущей детей по именам, разнесся по благоуханному саду, минуя кусты роз и высокие травы. Росинант обернулся через плечо на оклик, отвлекшись от игры с братом, и потянул Доффи за край рукава рубашки, обращая его внимание, что их ждут. А большой жук, пойманный старшим и заточенный в лабиринт из камушков и веточек, где есть один выход, может и подождать немного.       На белых сорочках и шортах до колен у обоих мальчишек зеленовато-коричневые пятна от сока травы и земли, у Росинанта их больше из-за спотыканий и падений почти на каждом третьем-четвертом сделанном шагу. Дофламинго на его фоне выглядит немного чище, но все же тоже измазался за время утреннего досуга. Приветливо светит солнце на небе, чистом и безоблачном, игривыми лучами касаясь щек детей и оставляя блики в светлых волосах на макушке; отражаясь от блестящих глянцем линз темных очков старшего из наследников Хоминга.       Молодая женщина с аккуратно собранными волосами за ушами парой прядей мягко улыбается, сложив перед собой руки и ожидая, когда к ней подбегут сыновья. Первый – Дофламинго; Росинант запутался в ногах и грохнулся носом в траву почти под ноги матери.       – Роси, ты – неряха! – старший мальчик недовольно пыхтит, сжимая в кулаках подол юбки мамы, ласково приобнявшей сына за детские плечи.       – Ну-ну, Доффи, не обижай брата, – речь плавная и тихая, кроткая даже в чем-то. Голос – самый родной и добрый для обоих мальчишек. – Роси, ты в порядке? Вставай же, сынок, – женщина чуть наклонилась вперед, протянув руку младшему, чтобы помочь подняться на ноги. Росинанта иногда посещала мысль, что у их мамы очень мягкие и нежные ладони, а когда держишь ее за руку – чувствуешь себя уютно и защищенно.       Зная про отличительную черту и немного досадную особенность одного из своих детей, мама мальчишек подхватила второго сына на руки, бережным жестом смахнув пыль со щеки.       – Как же вы испачкались. Идемте купаться и переодеваться, Доффи, Роси, – придерживая одной рукой под коленками обнявшего ее за шею Росинанта, второй рукой молоденькая женщина легко увлекла за собой в дом и Дофламинго. Чуткая и светлая улыбка, тронувшая губы, осталась неизменна.       Что бы ни учудили сыновья – она их ни за что не ругала, лишь иногда обращаясь с легкой укоризной в голосе. В крайне редких случаях. В остальные дни женщина относилась к детям с должными пониманием и присущей материнской любовью, прощая испачканную одежду, случайно разбитую вазу и каждый раз дуя на разбитые коленки, пока обрабатывала их с помощью растворов и мазей, чтобы не так больно было и скорее все прошло. Казалось, что этой добротой, исходящей от всего естества хрупкой женской фигуры, можно укутать, как пушистым пледом, и согреть до самого сердца. Почему отец полюбил маму – такого вопроса даже не возникало и не могло возникнуть в детских сознаниях.

***

      – Помнишь, ей нравился чай с жасмином? Или ее любимый сервиз, из которого ты разбил одну из чашек. С золотой каемкой по краям и изогнутыми тонкими ручками. Ты всегда такой неуклюжий, Коразон, – Джокер лег на спину поперек кровати, подложив руки под голову и ухмыляясь в своей манере; с показной легкостью, как показалось Росинанту, вспоминая некоторые факты. В таком положении немного видно прикрытые под очками глаза. Младший из братьев Донкихот уперся взглядом в макушку старшего, не издавая ни звука и почти не выдавая, кроме как дыханием и деревянным звуком от сжавшихся пальцев на столешнице, своего присутствия. О родителях Дофламинго с ним заговорил впервые.       – Она всегда и во всем была покорна отцу. Следовала за ним неотступно… – Молодой господин поморщился, кривя губы в еще более жуткой усмешке; в голосе послышались язвительные нотки. – Не смела и слова против сказать, со всем соглашаясь. Глупая женщина… которой попался недостойный идеалист и мечтатель, – последние слова старший Донкихот желчно «выплюнул», сведя брови к переносице.       – Не думаешь ли ты тогда, Коразон, что она это заслужила? – Дофламинго запрокинул голову с этим вопросом, смотря в глаза младшего и ища в них ответ. Росинант был бы рад отвернуться, не дать себя прочесть. Повисло молчание.       – Ты так похож на нее, Коразон, – возможно, удовлетворившись чем-то увиденным во взгляде брата, старший разорвал зрительный контакт и устроился поудобнее вновь. – Волосы, губы, кожа… Характер. Такой же покорный и послушный, – выражение лица Донкихота смягчилось, став смешливым в издевательской манере.       – Это хорошо, что ты присоединился к семье, Роси, фу-фу-фу… Оставайся на моей стороне, – рывок тела, и Дофламинго принял сидячее положение, давая понять, что беседа окончена, и он потерял интерес к обществу непутевого младшего. Желаемое уже было озвучено.       Поднявшись с постели, мужчина почти бесшумно прошел к дверному проему, обернувшись через плечо на младшего брата: – Доброй ночи, Коразон, – лидер семьи выделил интонационно звание и обращение, будто ненавязчиво подчеркивая, чей Росинант брат, кто он, и где его место. «Сердце» вновь кивнул в спину удалившемуся старшему, оставшись наедине с собой и своими мыслями.       В душе плескались гнев, не получивший выхода, и болезненная грусть – слишком пошатнули спокойствие слова кровного родственника и обрывки воспоминаний, все еще маячившие на задворках сознания. Снова захотелось курить. За спиной ждет не дописанный отчет.       Что бы Дофламинго ни говорил и ни считал – Росинант не был с этим согласен.       Потому что их мать была самой доброй и светлой женщиной в его жизни.