32. Старший брат

      В аккаунте Сокджина были сплошь красивая еда и редкие пейзажи. Он довольно долго смотрел на одну из загруженных фотографий: их с Намджуном фигуры в отражении водной глади пруда с лотосами, но оставил её. В конце концов, как бы он не охранял приватность личной жизни, это фото ни о чём не говорило. Сокджин нажал на кнопку «опубликовать», и красивое фото появилось ниже снимков последнего десерта Чимина и ссылки на сайт ресторана.       Звонок со скрытого номера поступил в привычное время — поздно вечером, когда многие рестораны уже были закрыты. Стоило Юнги снять трубку, знакомый ему голос произнёс:       — Здравствуй, как ты там?       Голос был знакомым, а вот интонации — совсем нет, да и слова; никогда таких слов от родного брата Юнги не слышал.       — У тебя что-то случилось? — отвечать вопросом на вопрос было невежливо, этому ещё в детстве учили, но должна была произойти национальная катастрофа, которую Юнги, видимо, пропустил где-то в ласковом покое почти семейной жизни, чтобы самый близкий по крови, но бесконечно далёкий ему человек задавал такие вопросы. Тем более после сказанного при последнем звонке.       — У меня всё замечательно, — едва не пропел тот, — но я волнуюсь за тебя и даже соскучился. Вот, думаю, может, мне приехать? У вас там такая красота, судя по фото, как в раю…       — Каким фото? — опешил Юнги. — Зачем тебе приезжать?       Он тряхнул головой, осознав, насколько отвратительно это звучит. Может быть, тот действительно соскучился? Они и правда давно не виделись, да и каждая их встреча была короткой.       — Давай встретимся на новый год? — предложил он мягко. Могила родителей — отличное место для встречи.       — А может, я бы хотел увидеться и с Сокджином? — усмехнулся собеседник на том конце связи. — Давай встретимся, — согласился он. — Ты сам ко мне приедешь? Я пришлю адрес.       — С чего это ты вспомнил о Сокджине? — Вот тут у Юнги сдержать шипение не получилось. — Забудь о нём, не морочь ему голову! — Ему потребовалось глубоко выдохнуть, чтобы спокойно сказать: — Я приеду, высылай адрес.       — Не забудь взять с собой уважение к старшему брату, — насмешливо прозвучало в ответ.       В трубке послышались гудки — привычное дело, но спустя пару минут в сообщении прилетел адрес места встречи и очередная колкость:       «И деньги, что ты мне должен. В качестве подарка на новый год».       «Со всем уважением — обойдёшься без подарка, — быстро напечатал Юнги. — Мы не обговаривали сроки, всё в обороте. Я обязательно верну в течение следующего года. Не выкручивай мне руки, мне не найти такую сумму».       «Выслать денег на билеты?» — предложил старший. И даже в этом, казалось бы, заботливом вопросе чувствовалась издёвка.       «Не переживай, я как-нибудь доберусь», — пообещал Юнги.

***

      — Мне нужно будет уехать на новый год, — сонным голосом сообщил Юнги после позднего ужина, перебирая пальцами волосы Чимина. Они устроились на диване, любуясь вечерним ритуалом — Хосок заваривал чай.       — Куда? — спросили оба его парня одновременно и улыбнулись друг другу.       — Надолго? — добавил Хосок, засыпав в прозрачный чайник красивейших цветов и трав, заставляя их раскрываться в кипятке.       — В мой родной город, навестить могилу родителей, — мягко ответил Юнги. — Дня три вместе с дорогой, не больше.       Хосок присел на диван с другой стороны, обнимая их обоих сразу, потому что Чимин плотнее прижался к Юнги.       — Ты уедешь на сам праздник? — спросил он, заглядывая в лицо.       Традиция требовала от Юнги именно этого, но не всё ли равно его давно погибшим родителям, когда он появится? А вот его парням не всё равно, праздник есть праздник.       — Следующим утром, — решил он, касаясь своими самых горячих губ.       — Тогда не будем слишком много пить, — улыбнулся Хосок, конечно, в шутку говоря это.       В их краях, в принципе, не так уж и принято было отмечать сам новый год. Встретить рассвет у океана, пожелать друг другу счастья и загадать желание — вот и весь праздник. Но то, что Юнги останется встретить с ними рассвет — это очень приятно.       — Мы будем очень скучать, — мурлыкнул Чимин, подставляя свои губы для поцелуя. — И очень ждать твоего возвращения.       Хосок вручил им горячий ароматный чай, способствующий самому сладкому и приятному сну.       — Я вернусь как можно быстрее, — пообещал Юнги.       Там было его прошлое: тени, голоса, звуки. Здесь — два его совершенных парня, друзья и любимая работа.

***

      — Ты издеваешься? — убито спросил Сокджин, когда Юнги между делом сообщил, что ему нужен короткий отпуск. — У меня Тэхён с Чонгуком в одно время просятся в отпуск… Ещё и ты…       Он и сам хотел на несколько дней выбраться куда-нибудь с Намджуном, но теперь эти планы можно было смело отменять.       — В оправдание могу сказать, что еду один, — мягко сказал Юнги. — Если это тебя утешит.       — Извини. — Сокджин поймал его руку и сжал пальцы. — Ты заслужил отдых. Поезжай, конечно. Я поменяю график смен, не переживай.

***

      Время до праздника пролетело быстро: в работе, разговорах, любви, прогулках по кромке воды и нечастых уроках готовки для Намджуна.       Новый год они встретили весело, собрались все вместе, много и душевно говорили, смеялись и слушали прекрасное пение Тэхёна.       А на следующее утро Юнги расцеловал своих возлюбленных и отправился взглянуть в глаза своему прошлому.       В том городе, куда он прибыл тем же вечером, зима тоже была относительно тёплой, но куртку всё-таки стоило застегнуть — с моря дул прохладный ветер.       Украшенные праздничными гирляндами домики на окраине весело подмигивали Юнги в сумерках, словно приветствовали или предупреждали. Ему ни разу не доводилось видеть дом своего старшего брата, в котором тот жил последние годы. Хотя разумнее было бы назвать это не домом, а поместьем или усадьбой: большой участок, защищённый от посторонних глаз высоким забором, несколько построек на нём, в том числе двухэтажный коттедж из серого клеёного бруса, современный, стильный, новенький и весьма уютный. Похоже, кое-кто не терял времени, чтобы обустроить себе хорошую жизнь.       Ухоженная плиточная дорожка петляла между клумбами и садовыми фонариками, лампочки, развешенные на террасе, загадочно светились, как маячки, на которые стоило ориентироваться, а скоро перед Юнги приоткрылась входная дверь, даже раньше, чем он успел подойти — в ворота пришлось позвонить, чтобы те открылись. Хозяин дома идеально точно рассчитал время, когда пора открывать, зная, что младший брат не будет бесцельно проводить время в саду.       — Здравствуй. — И улыбка вышла такой приветливой, словно Юнги здесь ждали всю жизнь, не имея к нему никаких претензий, только принятие и любовь. — Заходи.       — Здравствуй, — заворожённый этой незнакомой улыбкой, откликнулся Юнги, переступив порог, и склонился в почтительном поклоне. — С праздником, старший брат.       — И тебя с праздником, младший, — кивнул тот.       Объятия не последовало, всё же это было неуместно, непозволительно между ними, настолько далёкими друг от друга, несмотря на общую кровь.       — Я ещё вчера отпустил прислугу домой на праздники, так что готовил сам. Надеюсь, тебе понравится. Ты же голоден? — Движением головы он указал гостю дорогу в столовую, когда тот снял обувь.       Внутреннее убранство тоже оказалось вполне уютным: свежая мебель, аккуратно подобранная под цвет стен и пола, приятные глазу формы, много воздуха и почти идеальный порядок.       Но кухня-столовая резанула Юнги ножом по сердцу — почти до каждой мелочи повторяя ту самую, где они когда-то давно ужинали большой семьёй.       — Присаживайся. — Хозяин дома кивнул на стул, принимаясь хлопотать для того, чтобы на столе появилось что-то съедобное. — Как добрался?       Юнги потёр виски, опускаясь на место, где он всегда сидел раньше: между братом и матерью.       — Нормально, но утомительно, в праздники всегда проблема с транспортом, — рассеянно сказал он. — Я немного перекусил по дороге, не волнуйся.       Словно брат хоть когда-то за него волновался…       Незнакомость ситуации выбивала Юнги из колеи: непривычное радушие, до детали знакомая столовая в чужом доме, предложенная еда. Он не рассчитывал, что его здесь покормят, не удивился бы этому предложению даже у самых дальних родственников, с которыми не виделся с десятилетие, но здесь и сейчас сидел с таким видом, словно решал сложнейшую задачу.       — Ну, праздники же. — Старший послал ему улыбку через плечо.       И словно не замечая чужого смятения, выставил на стол первое блюдо.       Отваренный белый рис в большой широкой миске, сверху которого разноцветьем разложились рыба, орехи, половинки яйца и овощи: тёртая редька, красный лук, морковь и огурец, символизируя здоровье и долголетие. Все ингредиенты в этом салате по традиции что-то значили. Красная слабосолёная рыба с маринованным имбирём — деньги. Арахис — золото, а яйцо — целостность.       Лапша из батата с мраморной говядиной тоже была готова, достаточно было лишь подогреть, хотя она и в холодном виде была очень вкусной.       На стол отправились подогретые шашлычки на шпажках: в основном, креветки, кальмары и гребешки. И, конечно, «рисовый» суп, когда в подогретый говяжий бульон хозяин дома положил тонкие лепестки рисовых клёцок, нарезал овощи и мясо соломкой, присыпал кунжутом, разлив суп по двум глубоким мискам.       — А пить что будешь? — спросил он, вручая младшему ложку.       — Сливовое вино, пожалуйста, — попросил Юнги. Дождался, когда старший сядет за стол, и опустил ложку в суп, пробуя.       Ни он сам, ни Сокджин никогда не пытались повторить вкус еды своего детства. Даже если брали за основу старые домашние рецепты, создавали из них что-то новое, знакомое, но совершенно другое. Вкус угощения отшвыривал Юнги на двадцать лет назад, он был точно таким же, и от этого почему-то хотелось закрыть лицо руками и взвыть.       Есть домашний суп в семейной столовой и не слышать ни маминого смеха, ни басовитого голоса отца было невыносимо.       Брат поставил перед ним невысокий бокал с холодным вином, налил и себе такой же, сел, наконец, за стол. Не на своё привычное место, а напротив Юнги.       Ели в молчании. Лишь только изредка пересекались взглядами под тихое позвякивание ложек и металлических палочек.       — Ну, рассказывай, — попросил старший, когда от их совместного ужина ничего не осталось, кроме вина, которое пришлось подлить в оба бокала, а затем откинуться со своим на спинку стула. — Как ты живёшь, Юнги?       Обстановка или еда настраивали Юнги на меланхоличный лад, своему старшему брату он не верил никогда, но… Разве люди не способны измениться? Разве самый страшный кошмар его юности не стоял перед ним, обсыпанный мукой, старательно надувающий щёки в попытках приготовить завтрак для Сокджина? Разве сам Юнги не оказался способен на прощение?       Люди способны измениться, но был ли способен на это старший ребёнок семьи Мин — тот, что всегда был умнее, талантливее, решительнее?       — Хорошо, — откликнулся Юнги, чувствуя приятную сытую истому. — Мне нравится моя работа. Мне нравится место, где я живу, там тоже пахнет солью. Я доволен и счастлив там. А ты? Ты многого добился, я вижу. Ты счастлив?       — Смотря, что называть счастьем. — Плечи брата чуть дёрнулись, а взгляд проплыл до широкого окна, за которым уже совсем стемнело, и обратно — к младшему. — Работать приходилось очень много. Почти круглыми сутками. Но сейчас я наконец могу позволить себе небольшой отдых, отложил все дела на какое-то время, съездил в путешествие перед праздниками, сходил в горы…       Сделав глоток вина, он продолжил, не меняя интонации, расслабленной и оттого располагающей:       — В какой-то момент было очень трудно, думал, что ничего не выйдет, чуть не потонул в долгах, но, как видишь, выбрался, выплыл и, если по уму, могу дальше вообще не работать, когда деньги работают на меня. Не знаю, правда, сколько я так смогу, я никогда не умел по-настоящему расслабляться. Хорошо, что ты доволен и счастлив, Юнги, я рад за тебя, — сказал он, кажется, совершенно искренне. — Давай оставим всё плохое в прошлом? Кажется, мне очень нужен младший брат.       — Давай… — Голос Юнги упал до шёпота, хриплого и сдавленного. — Давай оставим. Попробуем заново узнать друг друга.       Некоторое время он молчал, крохотными глотками отпивая своё вино, а потом заговорил:       — Я тебе очень благодарен за помощь. Мы бы не справились. Но сейчас, кажется, всё идёт неплохо, Сокджин умеет вести дела. Я отдам тебе долг до конца наступившего года, не сомневайся…       Юнги подскочил на месте.       — Я же тебе подарок принёс.       Формальный, дань вежливости, а не сердечности, но подарок — бутылка прекрасного японского виски.       — Я помню, тебе нравилось раньше, — неуверенно произнёс Юнги, вручая.       — Ты же говорил, что я обойдусь без подарка. — Улыбка вышла растерянной, но лисьи глаза засветились теплом и благодарностью, пока руки принимали бутылку. — Спасибо. А я приготовил тебе только ужин. Как-то совсем не знал, что ещё подарить. Хочешь, откроем прямо сейчас? Надо попробовать, давно не пил японского виски. После вина, конечно, странно будет, но хотя бы чуть-чуть, пригубить?       — Давай завтра? — предложил Юнги. — Ты же пойдёшь со мной? А вечером после попробуем. Иначе я точно до гостиницы не доберусь, — хохотнул он, сам смущённый неожиданной растерянностью старшего.       — Хорошо, завтра откроем. — Брат кивнул, отставив бутылку в сторону, поднялся, чтобы убрать посуду, и уже знакомо вредно фыркнул: — Гостиница? И думать забудь. Раз у нас теперь всё по-белому, ты останешься у меня. Комнату я тебе уже приготовил.       — Я не ожидал, — признался Юнги. — Хорошо, с удовольствием останусь.       И не лукавил ни в одном слове: рядом с таким старшим братом действительно хотелось остаться.       — Тогда, раз не надо никуда торопиться, поговорим ещё? — предложил он.       — Конечно, хоть всю ночь, — согласился тот, наполняя бокалы. — Что делает счастливым тебя, Юнги?       — Работа, — тут же откликнулся младший. — Для меня кухня — больше, чем источник дохода. И работать с Сокджином… Это ни на что не похоже, Гиюн. — Он и сам не заметил, как назвал брата по имени. — Как бы мы не уставали, как бы с ног не валились, это настолько хорошо, что словами не передать…       Он прервался, чтобы сделать ещё глоток мягкого вина.       — Так, нужно срочно куда-то деть свою вновь всколыхнувшуюся ревность. — Такого забавного смешка младший от старшего тоже давно не слышал, направленного куда-то в бокал. — Продолжай.       — Кого ты ревнуешь? — изумился Юнги и признался после недолгой паузы: — Я никогда не спрашивал, почему вы рассорились… Вы же были так дружны в юности.       — Ты прекрасно знаешь, что у меня не самый лучший в мире характер. — Гиюн слегка поморщился. — Думаю, я ревновал вас обоих. Мне долго казалось, что когда-нибудь вы точно поженитесь, уж слишком влюблённо вы друг на друга смотрели. А мне, сам понимаешь, этого не понять. Дружба — дружбой, но для любви можно и женщину себе найти, не игнорируя природный замысел. Наверное, это мне и помешало. Чем дальше, тем хуже я воспринимал вашу дружбу.       — Дружба — дружбой, — Юнги ласково улыбнулся, — мы всегда были только друзьями. Но для любви я действительно нашёл себе парней, игнорируя любой природный замысел.       И его взгляд стал тёплым и мечтательным, стоило вспомнить своих любимых, оставленных утром в согретой постели.       — Парней? — удивлённо переспросил Гиюн. — Я не ослышался? У тебя там что, гарем?       — У меня их двое, — нежно ответил Юнги и возмутился смешливо: — Ты за кого меня принимаешь? Зачем мне гарем?       — А зачем тебе двое? — Старший отставил на стол опустевший бокал. — И как это вообще получилось?       Казалось, что ему и впрямь интересно, несмотря на определённые барьеры в понимании.       — Не смогу объяснить, — признался Юнги, разводя руками. — Просто люблю их обоих.       Он посмотрел на брата очень серьёзно.       — Я никогда не был так счастлив в отношениях. Даже не думал, что так может быть.       — Они же не знают о существовании друг друга? — Тот поднялся с очень сложным выражением лица и спросил следом: — Налить ещё вина?       — Налей, пожалуйста. — Юнги протянул ему бокал. — Я всегда стремился к честным, доверительным отношениям. Они знают друг о друге. Мы практически живём вместе.       — Втроём? — Гиюн достал из холодильника свежую бутылку и ловко откупорил её, обернулся, чтобы наполнить бокалы. — Прости за грубость, но спите вы тоже втроём?       — Ужасно любопытный, — вздохнул Юнги. — Я же не спрашиваю, как ты спишь со своими женщинами! Втроём — это совершенно особые эмоции, ни с чем не сравнимые. С ними я чувствую себя таким любимым… — Доверительность вечера способствовала ласковой откровенности.       — Как ты с ними спишь, я не спрашивал, но далеко не каждый день встретишь подобное, прости мне моё любопытство. — Старший сел обратно. — А Сокджин? Что у него в личной жизни?       — Сокджин влюблён и счастлив, — фыркнул Юнги. — Лучше расскажи, как с этим у тебя? В такой прекрасный дом можно заводить семью. Когда мне ждать племянников?       Он улыбался, говоря больше в шутку, но, правда, надеялся, что у брата есть кто-то близкий.       — Да как-то не очень. — Гиюн дёрнул плечами. — Понимаешь, когда я был беден, то никому не был нужен, а теперь, когда я богат, никто не нужен мне. — Он хохотнул куда-то в бокал. — На самом деле, мои последние отношения закончились крайне неудачно, до сих пор раны зализываю.       — Понимаю, — очень серьёзно, с сочувствием кивнул Юнги. — Надеюсь, ты встретишь кого-то достойного тебя, кого-то, кому ты будешь нужен любым. Я и не думал, как это важно, пока не почувствовал на себе. Когда я уезжал, то был уверен, что в моей жизни ещё не один год не будет никаких отношений…       — Возможно, так и будет, — вздохнул Гиюн, повертев свой бокал в руке. — Или не будет. Я не пытаюсь привязать это к возрасту, папа маму тоже не в молодости встретил, но иногда думаю, что не создан для отношений. Ни разу ничего толкового не получилось. Не всем же быть счастливыми в любви, так не бывает.       — Если тебя это хоть как-то утешит, я нашёл свои идеальные отношения только прошлым летом, а возраст у нас отличается на несколько минут, — заметил младший.       — Да я не переживаю, — фыркнул старший, подняв к нему глаза, чуть захмелевшие от вина. — Времени на это не было, да и желания. Иногда, конечно, думаю, пытаюсь понять, в чём моя проблема, но это вовсе не то, о чём мне стоит переживать. А как ты проводишь свободное время? Чем, помимо работы, занимаешься?       — Гуляю, читаю, мариную вишню. — Юнги потребовалось задуматься, чтобы вспомнить, чем он занимается. — На самом деле, я очень спокойно живу. Даже не думал, что такая тихая, спокойная жизнь будет меня удовлетворять. В юности к чему я только не стремился, и невозможность это получить казалась настоящей трагедией… А потом… Не знаю, Гиюн, это не смирение, это какое-то принятие. Когда получаешь удовольствие от простой жизни.       — Это возраст, — усмехнулся тот. — Сначала бегаешь, стремишься, спотыкаешься и возмущаешься, ругаешься и пытаешься прыгнуть выше головы, а потом садишься и находишь удовольствие в спокойствии. А зачем ты маринуешь вишню?       — И знаешь, добиваешься чего-то в этом спокойствии куда вернее, чем раньше, — с каким-то удивлением сказал Юнги. — Словно начинаешь видеть больше и шире. А маринованную вишню любит мой парень.       — Конечно, когда останавливаешься, а не бежишь, то видишь куда больше, потому что мир вокруг не трясётся, — поддержал Гиюн с лёгкой улыбкой. — Парень… — повторил он запоздалым эхом. — Это мило. Может, и мне парня завести? Буду ему тоже что-нибудь мариновать! — Он хрипло рассмеялся. — Ты ещё не устал? Показать тебе комнату?       — Заведи того, кто заставит твоё сердце петь, — искренне пожелал Юнги. — Покажи, пожалуйста, день был долгим…       Он поднялся на ноги, прикрывая зевок ладонью. Старший проводил его на второй этаж.       Там в зале стоял красивый чёрный рояль, блестящий и величественный, а за ним на стене висел семейный портрет, написанный чьей-то очень талантливой рукой: чета Мин с двумя сыновьями.       — Вот здесь ванная, можешь пользоваться всем, что найдёшь, зубная щётка новая, бритва тоже, — показал Гиюн, открыв дверь. — А вот твоя комната. Если проснёшься раньше, смело можешь хозяйничать, я последние дни раньше десяти утра не поднимаюсь, хоть и ругаю сам себя, весь режим себе сбил.       — Хорошо, — согласился Юнги. Внутри было тепло: его и правда ждали. — Сделаю тебе завтрак. Гиюн, — он коснулся пальцами локтя брата, — ты ещё играешь?       — Бывает, — ответил тот, — хотя уже не так бегло, как раньше, но стараюсь не терять этот навык. А ты?       — Мы все были уверены, что тебя ждёт большое будущее в музыке. — Младший улыбнулся. — Ты всегда был талантлив. Хорошо, что ты не бросил музыку… Я не такой старательный, время от времени беру в руки гитару и всё.       — Я поиграю тебе завтра, — пообещал Гиюн. — А в следующий раз приезжай ко мне с гитарой.       — Хорошо, — согласился Юнги и пожелал: — Доброй ночи.

***

      Он плохо спал той ночью: неожиданное поведение брата хоть и радовало, но изрядно выбило из колеи. Юнги совсем отвык спать один, тихих звуков дыхания обоих парней рядом отчётливо недоставало. Эта мысль заставляла улыбаться.       Однако утром Юнги чувствовал себя отдохнувшим; распахнул окна, вдыхая прохладный солоноватый воздух с моря, позвонил Чимину, что сегодня уже был на работе, поговорил с ним, жмурясь от звуков нежного голоса, и спустился на кухню, чтобы приготовить обещанный завтрак.       Юнги постарался вспомнить старые домашние рецепты с максимальной точностью, не привнося в них никакого влияния кантонской или японской кухни.       Гиюн спустился где-то около одиннадцати утра. И у Юнги была уникальная возможность увидеть себя со стороны: мрачного и призрачного, пока в организме не окажется порция кофе.       Полностью игнорируя завтрак, старший брат уселся с чашкой в руках и пока не выпил её содержимое почти до конца, даже не говорил.       — Такая ересь всю ночь снилась, — пожаловался он, наконец открыв рот.       — Поешь немного и поспи ещё, — предложил Юнги, поставив перед ним кашу и яичные рулетики с овощами. — Мы никуда не торопимся сегодня. Поспи, я посижу с тобой…       — Нет. — Гиюн помотал головой. — Если я снова усну, то совсем испорчу себе режим, а потом невероятно сложно будет выправить его обратно.       Он протянул младшему опустевшую кружку:       — Лучше сделай мне ещё кофе.       — Если позовёшь меня снова, — Юнги вернулся к плите и снова поставил джезву, — я привезу тебе кофе. В наших краях нашёл прекрасный сорт, бодрящий и мягкий. Ты же не любишь кислинку, ничего не поменялось?       — Да, кофе не должен быть кислым, — подтвердил старший. А попробовав кашу, чуть просветлел лицом. — Вкусно получилось. Не зря ты работаешь поваром.       Юнги усмехнулся и вскоре поставил на стол две чашки ароматного напитка.       — Ты и сам очень неплохо готовишь, — заметил он. Сам он ел немного, но каша и правда была хороша. А вот к кофе отчаянно недоставало круассанов Чимина.       После завтрака братья снова готовили, уже вместе. Юнги не зря приехал именно в эти дни: новый год, отмечаемый большей половиной земного шара в ночь с 31 декабря на 1 января в их семье был особенным праздником. Свадьба родителей пришлась именно на первый календарный день года. Такая дата тоже не была случайностью: во-первых, она случилась ровно через год их знакомства, а во-вторых, по стечению судеб отец родился 31 декабря, в то время, как мама — 2 января на девять лет позже.       Они с неизменными улыбками обсуждали эти совпадения и хотели, чтобы дети родились в тот самый день — первый день нового года, но судьба распорядилась немного иначе, подарив им сыновей только в марте.       Сегодня братья готовили вместе впервые за очень много лет, складывали в контейнеры любимые блюда родителей, действуя удивительно слаженно и ни разу не поругавшись в процессе. В основном, конечно, потому, что Гиюн был молчалив.       — Ты был у них за эти годы? — спросил он уже в машине, плавно выведя её из гаража. — Приезжал без меня?       — Каждый год. — Юнги с удивлением посмотрел на него. Зачастую он приезжал одним днём, чтобы тем же вечером вернуться обратно.       — В январе? — уточнил Гиюн. — А я всегда приезжал в августе.       — Да, в январе. — Юнги опустил ресницы. От приездов в августе он отказался на третий или четвёртый год, иррациональное чувство собственной вины было слишком сильным.       В семейной усыпальнице было прохладно и чисто, не зря оба брата, независимо друг от друга, платили местным работникам: на поверхностях не было ни пылинки, цветы обновлялись еженедельно. На могильной плите белого каррарского мрамора были выгравированы имена и даты жизни родителей.       Глава семьи Мин происходил из древнего, знатного рода, что и было основной причиной захоронения в таком красивом, отдельном склепе. Всякий раз, оказываясь в усыпальнице, Гиюн размышлял о том, что однажды они с братом тоже будут покоиться здесь, рядом с родителями. Жаль, конечно, что на этом их род и прервётся: о детях не думали ни старший, ни младший сыновья.       В молчании они расставили заготовленные блюда, в молчании опустились на пол. Гиюн лишь коротко посмотрел на младшего, передавая ему зажигалку, чтобы тот поджёг тонкую палочку благовоний.       Обычно Юнги не был так молчалив здесь. Даже в плохие годы, в самые трудные, отчаянные, он разговаривал с родителями. Рассказывал им новости, вспоминал что-то из детских дней, делился планами или просто переживаниями. Сейчас он молчал, глядя на плиту, и ощущал брата рядом с собой как отражение. Просто удивительно, как они были похожи.       Сейчас их отличали только стиль одежды (хотя цвет был одинаково чёрный) и причёска: волосы старшего были чуть длиннее, в большинстве случаев он тщательно их укладывал, но сегодня оставил без фиксирующих средств, самые длинные пряди падали на лицо, когда Гиюн склонял голову.       В остальном же братья были совершенно одинаковы — монозиготные близнецы с идентичным разрезом глаз, формой носа, контуром губ и овалом лица. Возможно, у Гиюна был чуть другой тембр голоса. Иная манера разговаривать. Но при желании можно было сделать так, что сторонний наблюдатель не отличит их друг от друга. Даже родителям не всегда удавалось, что в детстве было одним из развлечений Гиюна. Простая шалость: притвориться младшим братом и получить двойную порцию угощения.       Как и для многих счастливых детей, для Гиюна родители были всем — центром его мира, примером для подражания, строгость отца он любил также сильно, как и ласковые руки мамы.       В ту жуткую для всех августовскую ночь, когда их семейный дом пожирало пламя, а мать Сокджина — их верная экономка — таки сумела вытащить из пожирающего всё вокруг огня двух одинаковых мальчиков, сохранив им жизнь, Гиюн замолчал на много месяцев вперёд — он просто сорвал себе голос, кажется, что выкричал все внутренности, он не был особо разговорчив и после, когда всё-таки смог хоть что-то произнести. Ничего хорошего он не говорил.       Всю ненависть, всю злость и боль Гиюн выплёскивал на младшего брата, на Сокджина, когда-то считавшимся его лучшим другом, на его мать. Ему было плевать, что окружающие люди ни в чём не виноваты — боли было слишком много, она не закончилась и по сей день.       Но сейчас старший брат Юнги, словно его подменили, был спокоен, в каждом его движении прослеживалась уверенность и вместе с тем — умиротворение. Словно боль наконец улеглась внутри, а на выжженной душе прорастало что-то новое, свежее и трепетное.       — Я поздороваюсь с госпожой Ким, — сказал Юнги, когда они вышли из усыпальницы. — Можешь подождать меня в машине, если устал.       Мать Сокджина была похоронена на том же кладбище. У неё не было красивой усыпальницы, скромная, аккуратная могила, на которой Юнги почтительно опустился на колени. Он не провёл там много времени, сказал несколько благодарных слов и пообещал в следующий раз обязательно приехать с Сокджином.       Вернувшись домой, братья опять вместе готовили, занимаясь обедом. Много разговаривали в процессе готовки и за столом.       Гиюн рассказывал младшему о своём бизнесе, о сложных этапах его становления, о долгах, из которых ему еле удалось выбраться, после чего он научился грамотно управлять финансами. Спрашивал у Юнги, казалось бы, незначительные мелочи из его жизни: о парнях и друзьях, о ресторане и месте, где он живёт.       И даже обещал всё-таки как-нибудь приехать, когда будет время.       «Нужно же мне познакомиться с людьми, о которых ты говоришь с такой нежностью», — увещевал он с лёгкой усмешкой, будто готов был принять выбор младшего и не осуждать даже за двух парней.       Перед ужином Гиюн играл ему на рояле, а за столом открыл ту самую бутылку виски.       — Бесподобно, — похвалил он, пригубив напиток. — Вот это я понимаю — алкоголь!       — Рад, что тебе нравится, — улыбнулся младший. — И, знаешь, я действительно рад, что приехал. Это очень необычное чувство близости, но оно мне нравится.       Странно было это признавать. Юнги никогда не мог бы сказать, что ему не хватает старшего брата: у него был Сокджин. Но едва заметная ироничная усмешка, прищур глаз, мрачный невидящий взгляд с утра — то, что было ему так знакомо и так близко: по этому он скучал, где-то глубоко в сердце, так глубоко, что не вытащить.       — Хочешь, я тебе ещё поиграю? — предложил Гиюн, посмотрев на часы.       Стакан с апельсиновым соком перед младшим братом опустел ещё за ужином. Гиюн убрал его со стола и долил в бокал немного виски. Совсем немного, будто жадничая и оставляя большую часть содержимого бутылки для себя.       — Завтра я отвезу тебя на вокзал, — пообещал он, обернувшись через плечо, когда младший сел в кресло за его спиной, чтобы вновь послушать игру. — И спасибо, что приехал, — улыбка вышла очень мягкой, а потом скрылась за занавесом волос.       Спектакль был окончен.       «Колыбельная» Чайковского завершала его, мягкие звуки рояля погружали Юнги в глубокий, не признающий сопротивления сон.       Гиюн не обернулся, пока не доиграл произведение до конца, на последних нотах низко склонившись над клавишами. Он выбрал самый щадящий способ выключения брата из реальности, но доза снотворного была серьёзной — Юнги не суждено было проснуться от чужих рук, относящих его вниз по лестнице. Не разбудил его ни лязг тяжёлой двери, ни чьи-то голоса за ней.       Комната, в которой ему предстояло проснуться лишь на следующее утро — в той одежде, которую выдал ему брат, чтобы удобнее было находиться дома, без телефона под рукой и понимания, какого чёрта произошло — тоже напоминала склеп.       Без окон, с низким потолком и бетонными стенами. От двери в конце коридора Юнги отделяла ещё одна, с решёткой, как в тюрьме, а всё за ней утопало во мраке.       Гиюн не оставил младшему никаких объяснений или просьб простить — он знал, что младший никогда не сможет простить ему этого, но без заботливой суровой охраны, конечно, не мог его оставить. Надо же кому-то кормить Юнги и следить за тем, чтобы тот не мог отсюда выбраться, пока дело не будет доведено до логического завершения.       Старший понимал, что заставило Юнги забыть о своей кровной мести, отложить её навсегда и больше к ней не возвращаться. За эти сутки, что они провели рядом, он понял гораздо больше, чем мог себе представить, но пойти по тому же пути никак не мог.       Пусть они и были близнецами с общим грузом на сердце, дороги у них всё равно были разными.       Короткий визит в парикмахерскую — и в зеркале отражался Мин Юнги. Несколько часов тренировок, проведённых за просмотром записей с камер наблюдения в доме — и двигался он точно так же. И разговаривал. По крайней мере, Гиюну так казалось.       Он сам не спал всю ночь, хоть и пытался прилечь на пару часов, но ворочался, привыкая к ортезу на правой руке. Легенда о внезапном падении с лестницы в гостинице была продумана до мелочей и требовалась не только для того, чтобы меньше времени проводить на работе, но и чтобы два удивительных парня, о которых младший брат рассказывал с таким умиротворённо счастливым видом, никогда не увидели рубцы от ожогов на ней — ещё одно отличие между братьями.       Мин Гиюн смог уснуть только в поезде, привалившись к прохладному стеклу щекой. А к вечеру появился «дома», устало и виновато вздохнув, глядя на двоих парней, которых уже видел ранее, наблюдая за младшим лишь издалека.       — Предупреждая вопросы: жить буду, — сказал он, передавая Хосоку свою сумку, которую держал в левой. — Ерунда, срастётся через месяц.       — Почему ты ничего не написал? — возмутился тот, провожая его на кухню. — Мы бы тебя встретили!       — Если честно, то просто не хотел вас волновать, — фыркнул Гиюн и обернулся к Чимину. — Всё в порядке. Ну, подумаешь, небольшой перелом.       Тот замер с открытым ртом, тряхнул головой и всё же сказал:       — Ты же работать не сможешь…       — Какое-то время не смогу, — подтвердил Гиюн. — Нормально мыться. И водить машину. Придётся вам обо мне позаботиться, — мягко улыбнулся он.       — Скажешь тоже, придётся, — усмехнулся Хосок, — ты ужинать будешь? Сокджина уже предупредил?       — Ещё не успел, я спал всю дорогу до дома, что в поезде, что в такси. — Гиюн опустился на диван и откинулся на спинку. — И вообще не выспался. Так что поедим и лягу нормально. А уже с утра ему позвоню.       Чимин осторожно опустился рядом, глядя с плохо скрываемым волнением на его правую руку, согнутую в локте и поддерживаемую повязкой.       — Лучше сейчас позвони, — посоветовал Хосок, обернувшись от плиты. — Он не примчится, не волнуйся, потому что тоже заболел.       — Ладно, — устало вздохнул Гиюн, вытаскивая из кармана телефон. — А с ним-то что?       — Да не знаю толком, у меня только завтра смена, но девочки в чате писали, что Намджун теперь снова вместо него, а Сокджин лежит с температурой, — отозвался Хосок и снова обернулся. — Чимин, ну чего ты, это всего лишь перелом, хватит переживать, — ласково сказал он. — Помоги мне лучше с чаем, давай, ты справишься…       — Тебе было очень больно, Юнги? — мурлыкнул Чимин, придвинувшись ближе к левому боку своего парня. — Как это случилось?       — Да ужасно глупо. — Гиюн нахмурился, словно ему было стыдно рассказывать.       Отложил телефон в сторону и мягко приобнял Чимина, заглядывая в глаза.       — Оступился на лестнице, неудачно упал… Больно стало уже потом, когда пытался сделать вид, что ничего не произошло. Но это всего лишь небольшой перелом, — повторил он. — Ничего страшного.       Чимин тоже нахмурился. А затем вывернулся из объятия и встал, чтобы послушаться Хосока и заняться чаем.       Тот посмотрел на них обоих с непониманием, но продолжил накрывать на стол. Гиюн вздохнул и потянулся к телефону, набрал Сокджина и вслушивался в гудки.       Сначала он услышал кашель, а только потом голос.       — Юнги! Ты уже вернулся? Как ты съездил? — И судя по этому голосу, нос у Сокджина был заложен.       — Неудачно, — мрачно отозвался тот. — Приехал с переломом лучевой кости. Упал с лестницы. А ты как? Ты заболел? Хосок мне сказал, но я и по голосу слышу, что тебе нездоровится.       — Боже, — обомлел Сокджин. — Как это произошло? Как ты себя чувствуешь? Больше ты ничего не повредил? Не переживай за меня, это просто грипп! — Он снова тяжело, надсадно закашлялся.       — Надеюсь, Намджун следит за тем, чтобы ты принимал лекарства, иначе я ему голову откушу, — в голосе послышалась улыбка. — Ты тоже не переживай, пожалуйста, перелом — похуже гриппа, наверное, но я тоже поправлюсь. Придётся переставить смены, хотя я могу приходить на работу и делать что-то одной рукой, помогая второму повару.       — Он звонит каждый час и спрашивает, как я себя чувствую. — Даже сейчас в голосе звучала нежность. — Я сам откушу ему голову, потому что не могу нормально уснуть с этими звонками… Я позвоню Тэхёну, спрошу, не смогут ли они помочь. Ты сможешь завтра выйти или тебе лучше полежать несколько дней?       — Смогу, — решил Гиюн, недолго подумав. — Сейчас мне очень спать хочется, я всю ночь ворочался, с ортезом неудобно, но, думаю, что к утру будет легче. Рука побаливает немного, но доктор прописал мне таблетки, они помогают. Поправляйся, пожалуйста, и я тоже постараюсь.       — Спасибо, Юнги, — Сокджин засопел. — Я завтра пришлю за тобой Намджуна, ему некуда девать время и силы. Позвони мне с утра, как приедешь на работу, обсудим закупки. А теперь отдыхай, сегодня ты должен хорошо выспаться. Передавай ребятам привет.       Он вновь закашлялся.       — Обязательно, — сказал Гиюн в трубку. — До завтра, Сокджин.       Во время ужина Чимин отмалчивался, только поглядывая на Юнги, а пока Хосок мыл посуду, отвёл второго парня в ванную, где очень осторожно помог раздеться и принять душ.       Природа — удивительная волшебница, она создала идеально похожих друг на друга людей, практически неотличимых друг от друга, даже родинки разместила на тех же местах, но Чимину было как-то не по себе, и он не мог понять, почему. Что не так? Почему даже в тот момент, когда он ласково и нежно целовал Юнги, было как-то дискомфортно?       — Спасибо, милый, — негромко сказал тот, когда Чимин закутал его в мягкий халат, оставив один рукав висеть пустым вдоль тела. — Что бы я без вас делал?..       Хосок уже успел расстелить постель и, дождавшись обоих, задумался, как лучше лечь, чтобы Юнги было удобнее спать. Но Чимин улёгся первым, на правой части кровати, оставляя центр и левую сторону для них обоих. А ведь частенько он засыпал именно в центре, но почему-то не сегодня.       — Хорошо, что ты вернулся, Юнги, — проурчал Хосок, погасив в спальне свет и устраиваясь между ними. — Ложись, как удобно, и поцелуй меня уже, а?       — Да куда бы я делся-то, — проворчал Гиюн, устраиваясь у него под боком и чуть не охнув от жара чужого тела. Он очень старался целовать так, будто любит. Пришлось постараться. — Спокойной ночи, — пожелал он обоим и перевернулся на левый бок.       — Спокойной ночи, — отозвался Хосок, коснувшись губами его затылка.       Чимин промолчал.

***

      Страх пришёл через несколько часов после пробуждения. Сначала вспыхнула ярость — и на Гиюна, и на себя. Юнги знал, всегда знал, что брату нельзя доверять, как же он мог сделать эту ошибку?..       Как мог расслабиться настолько, чтобы поверить этому лису? Каким нужно было быть сентиментальным идиотом, чтобы купиться на сладкие слова, заботливый взгляд и ласковые улыбки?       Страх пришёл позже, потому что этот человек, верно, уже был в его доме. Рядом с его парнями: ничего не подозревающими, нежными, заботливыми, которые примут его самыми ласковыми объятиями. Рядом с Тэхёном, который без раздумий пустит своего друга в дом. Рядом с Намджуном, который приходит за советами перед каждым новым блюдом для Сокджина.       Рядом с Сокджином, которого Юнги второй раз продал. За ужин с братом и идиотскую веру, что люди могут измениться.       Даже дракон может измениться.       Но не Мин Гиюн.