XXXIX

Этот приём был первым торжеством после не до конца прошедшего траура по Генриху IV. Тяжёлые чёрные ткани ещё висели на некоторых стенах, но поверх них уже развевались пурпурные и золотые знамена Ланкастеров. Близилась коронация нового короля, и казалось, сама жизнь стремилась затмить смерть, оттесняя скорбь в дальние углы дворца. В огромном зале, освещённом сотнями свечей, воздух был наполнен запахами вина, воска и первых весенних цветов, которые распорядители дворца с осторожностью расставили вдоль стен. Мягкий гул голосов, звон бокалов и тихие переливы лютни создавали ощущение, что двор пытался вспомнить, как это — радоваться, смеяться и кружиться в танце. Лилиан выглядывала из-за колонны, наблюдая, как приближаются французские и генуэзские послы в богато украшенных одеждах. Французы — в глубоких синих и винно-красных бархатных нарядах, с вышитыми лилиями на плащах, — держались с той выверенной любезностью, что полагалась вежливому врагу, пришедшему с мирными речами. Генуэзцы же, в длинных тёмных капах с серебряными цепями купцов и корабельных магистров, казались чуждыми иным придворным нарядам, словно морской ветер всё ещё тянул их за подолы одежд. Лили привлекала изысканность их нарядов, чужая манера держаться, безукоризненность жестов — и вместе с тем всё внутри противилось: она не доверяла ни этим людям, ни тому миру, что они представляли. Ей было любопытно и вместе с тем неуютно — слишком яркий свет, слишком звонкий смех, чужая игра. А еще… еще юная леди Мортимер прекрасно помнила своё место при английском дворе — зыбкое, как лёд на мартовском пруду. После всего, что случилось, её положение казалось не укреплённым, а вывернутым наизнанку. Она была теперь не просто наследницей знатного рода — но кем? Свидетельницей под защитой регента? Нежеланным символом скандала? Зал пестрел цветами, как поле после зимы, но даже эта красота не могла отвлечь от ощущения, будто всё здесь было маской, шелковой пеленой, натянутой поверх пороховой бочки. В каждом жесте, в каждом взгляде и иностранцев, и англичан читались политика, обещания, брачные намёки. И все это вселяло в саму Лилиан не то странные предчувствия, не то тоску на грани разлуки. И только один взгляд из другого конца зала мог бы вернуть Лилиан ощущение земли под ногами. Жаль, что этот взгляд не повиновался первому же зову ее сердца — и по крайней мере, не сейчас. — Волнуешься? — тихо спросила появившаяся рядом Мэг. Лилиан передернула плечами и нервно улыбнулась вместо ответа. — Я бы тоже волновалась, — продолжила Мэг, поправляя складку на своей юбке. — Столько свечей, что можно растопить всё северное побережье. Столько французов, что хоть «Аве Мария» пой. И ещё этот Бэйлис, который смотрит так, будто примеряет тебя к интерьеру своего замка. Лилиан попыталась изобразить улыбку, но это вышло слабо. — Не бойся, я рядом. Если что — уроню поднос с вином прямо ему на камзол. Или... наступлю на ногу послу. Ты же знаешь, как у меня с танцами. — Мэг… — Лилиан покачала головой, пряча улыбку. — А если уж совсем всё пойдёт наперекосяк, просто вспомни выражение лица Его Высочества, когда он увидит, как кто-то другой подаёт тебе руку. Уж он-то одним взглядом точно сдвинет пару звёзд с небес. Или пару гостей из зала. Лилиан многозначительно закатила глаза, а потом перевела внимание на свой веер. — А теперь, — Мэг подмигнула подруге, — держи спину прямо, голову — гордо, и помни: ты не только леди, ты ещё и та, на кого все смотрят. Даже если они делают вид, что не смотрят. Особенно если делают вид. В другом конце зала Гарри рассеянно слушал лорда Уикхема, давя зевоту. — …я конечно, стар, но не слеп. Всего лишь говорю, Ваше Высочество, что мир с Францией вещь хрупкая, как стекло. Один неудачный взгляд, один неосторожный тост — и всё рассыплется в прах. А эти послы… у них глаза ястреба и улыбка паяца. Подозреваю, они уже прислали донесения своим королям, не дожидаясь, что мы скажем хоть слово. Хэл слегка поморщился: — Помилуйте, друг мой — но при всем понимании ситуации, скажу вам, что опасность может быть гораздо ближе, чем вы себе представляете. — Тоже верно. Но я и говорю, — повторил Уикхем, снизив голос, — граф Бэйлис, например, нынче оживлён до неприличия. А ведь всего неделю назад при голосовании в Совете его кандидатура… хм… не нашла нужной поддержки. Не забыли, как он при этом улыбался? Слишком спокойно, попомните мое слово. Хэл посмотрел на старика повнимательнее. — А теперь глядите, — продолжал Уикхем, словно размышляя вслух, — этот хлыщ сидит у камина с герцогом Эксетером, кивает французам, шепчется с епископом — и будто между делом глаз не спускает с леди Мортимер. Смотрит точь-в-точь как покойный Генри Болингброк на корону своего кузена. Едва ли это случайность. Иногда, милорд, шахматисты ставят не короля, а ферзя под удар, чтобы отвлечь. А потом делают ход конём. Принц тихо выдохнул. — Думаете, он ищет реванш? — Я думаю, что мужчина, потерявший влияние, но сохранивший амбиции, опаснее, чем любой из этих французов. Те хотя бы играют по привычным правилам. А вот у графа, полагаю, в рукаве совсем иные карты. Хэл хотел что-то возразить, но в этот момент две заботливые ручки скользнули по его плечу, касаясь сползающей тёмно-синей перевязи с вышитым золотым девизом — знаком Ордена Подвязки, которым гордился каждый из лордов Совета. — Ваше Высочество, — раздался за спиной принца кокетливый голос. — позвольте придать вашему великолепию больше блеска… — Миледи Жакетта, — Хэл коротко кивнул Уикхему и развернулся в сторону говорившей, отвесив сдержанный полупоклон, — метите на пост главного церемонимейстра, я полагаю? Жакетта Кентская, статная изысканная красавица, ответила мелодичным смешком, а веер ее на мгновение качнулся, как крыло бабочки — и снова замер. — Что вы, милорд, как я могу? Хотя, если бы у меня был выбор, то я бы подменила куда более важную должность. Например, — она заговорщицки понизила голос и наклонилась в сторону Хэла, словно доверяя тому важную тайну, — должность той дамы, которая станцует с вами первый танец. Говорят, это честь. И хорошая примета на будущее. Он наклонился, чтобы ответить, но в его взгляде было больше вежливости, чем желания. Он знал, как отвечать таким женщинам. Но знал и то, кого он хотел бы держать за руку, когда никого рядом не будет. — Удивительно. Я полагал, леди вашего круга полагаются на расчёт, а не на суеверия. — спокойно парировал принц, глядя прямо на собеседницу. Жакетта игриво улыбнулась, поправив выпавший из прически темный локон. От этого движения на Хэла повеяло чувственно-терпким запахом пиона. — Мы верим только тем суевериям, что счастливо исполняются, Ваше Высочество, — Жакетта точно невзначай провела пальчиком по розе, украшавшей лацкан камзола Хэла. — что вы думаете о французских послах? Говорят, их визит несет опасность… — Не более, чем шипы роз, — Гарри мягко отстранился, — осторожно, миледи может уколоться. Сказав это, он улыбнулся вежливо, посмотрев куда-то мимо красавицы герцогини — туда, где один взгляд из-за колонны был дороже всех танцевальных предсказаний. Лилиан по-прежнему находилась на своем месте и делала вид, что любуется гобеленом, изображавшим льва на охоте. На самом же деле она наблюдала за Гарри и Жакеттой, которая вела себя с таким самодовольством, точно уже была облачена в королевскую мантию и корону. Она так весело смеялась, прикасалась к нему, говорила с ним… Хэл, наклоняясь к ней, кажется, улыбнулся. Да, дежурно и сухо, но улыбнулся — от этого у Лилиан неприятно заныло под ложечкой. «Это абсолютно ничего не значит, — сказала она себе, — просто правила хорошего тона.» Но почему тогда он позволил ей поправить перевязь? Ту самую, которой Лилиан касалась несколько часов назад? От этой мысли внезапно стало нечем дышать, будто корсет сдавил ребра сильнее чем прежде. Она вспомнила, как осторожно провела пальцами по плотной ткани, перебирая вышитые буквы — Honi soit qui mal y pense — точно читала заклинание. Тогда в комнате было тихо, свеча потрескивала в глиняной чаше, а он стоял слишком близко, с расстёгнутым воротом. Лилиан просто поправила перевязь — жестом, что мог бы быть братским, если бы не дрожь в её пальцах и не то, как замер Хэл на долю секунды, будто от прикосновения стало слишком уютно. Теперь же другая женщина коснулась той же ткани, с тем же правом. Или даже с большим. На людях и без стеснения. Будто между ними ничего и не было. — Мда уж, — раздался рядом голос Мэг, — кажется, если бы она наклонилась к нему еще ниже — им бы понадобился священник. Или ширма. — Мэг, — пробормотала Лилиан хрипло, но подруга даже не думала униматься. — Ревнуешь? Не говори, что нет, потому что я начну ревновать за тебя. И в этой ревности я думаю, что хорошо бы случайно было скинуть на нее подсвечник неподалеку… — Не стоит, — Лилиан болезненно усмехнулась, — мне просто будет хватать ее проигрыша. В это время глашатай громко озвучил прибытие его превосходительства Анри де Сен-Жермена, особого посланника французского короля. Разговоры стихли, словно чей-то невидимый жезл опустился на гостей, и все взгляды обратились к входу. Тяжёлые двери распахнулись, впустив в зал порыв холодного воздуха и троих человек, двигающихся с безукоризненной выправкой. Посередине шагал высокий вельможа в чёрном камзоле с золотыми пуговицами и накидке с опушкой из горностая, украшенной гербом с тремя лилиями. Его жесты были сдержанны и шаг — точен. Он держал осанку, какую имели те, кто знал: каждое слово может быть оружием. Слева от него шел невысокий темноволосый мужчина в одежде менее пышной, но не менее изысканной. Вероятно, это был толмач Сен-Жермена, судя по внимательному взгляду и готовности вмешаться. Спутник справа от особого посланца французской короны был облачен в бургундский камзол, украшенный цепью посла на груди: возможно, это был сопровождающий от Бургундского дома, союзника Франции. Они шагали по залу, не склоняя голов, с тем самым вежливым высокомерием, что отличало дипломатов. Хэл выступил им навстречу, сопровождаемый лордом Уикхемом и другим дворянином в алом плаще с серебряной шпорой. Со своего места Лилиан уловила, как плечи принца едва заметно напряглись, а рука, поправившая перевязь, сжалась так, точно легла на эфес меча. Хэл смотрел на француза не как на гостя, а как на сильного соперника за доской, где ставки слишком высоки. Лилиан склонилась вперёд, чувствуя, как в зале меняется воздух. Всё вокруг — свечи, музыка, даже шелест платьев — будто бы отодвинулось на второй план. Потому что теперь на этом приёме вошёл тот, ради кого были сияли улыбки и наряды: враг или союзник, который решит, будет ли этот мир… или новая война. Сен-Жермен и Хэл встретились на середине зала. Посланник короля французского произнес короткую фразу на своем языке, глядя на английского визави так, точно сошелся с ним в поединке. — Мой господин приветствует вас, Ваше Величество, и выражает заверения в вечной дружбе и привязанности… — тихо перевёл толмач, низко кланяясь. — Мой французский достаточно хорош, — перебил Хэл с убийственно мягкой вежливостью, — чтобы понять, когда меня хотят убедить, не говоря всей правды. Переводчик растерялся. Бургундец напрягся, Сен-Жермен же едва заметно усмехнулся. — Ваше Величество, — продолжил он с лёгким поклоном, — король Франции посылает вам свою дружбу, мир и… надежду на родство между нашими домами. Зал затих. Даже музыка, казалось, на миг стихла. А Лилиан ощутила, как в груди что-то сжалось.