XXXXIV

В аббатстве мягко сияли сотни свечей. Казалось, что весь Вестминстер сегодня был воплощением благочестивой молитвы к небесам. В воздухе висел густой запах ладана, смешанный с ароматом пчелиного воска и нотками сырости. Протяжно и торжественно звучал орган, словно сами стены отзывались памятью о минувших коронациях и сражениях. Хор певчих подхватил этот величественный напев в благоговейном «Veni Creator Spiritus». Слова древнего гимна, звучавшие при венчаниях королей на царство задолго до Хэла, поднимались высоко над головами собравшихся, словно взывали о небесном покровительстве для будущего правителя. Гарри, вошедший в аббатство, шествовал в центре процессии: впереди него несли высокий крест и Евангелие в золотом окладе, позади колыхались хоругви. Шаги священнослужителей отдавались под сводами приглушённым эхом, а сердце Хэла с каждым шагом билось всё чаще. Пение проникало глубоко в его душу. Он вспоминал, как подростком участвовал в коронации отца, видел и слышал все происходящее. Но если тогда он мог зевать, украдкой рассматривая платья дам, то сейчас он воспринимал каждый миг, каждый шаг и каждое слово так остро, точно это было впервые. «Accende lumen sensibus…» — пел хор. Гарри невольно вздохнул — как же нужен этот свет! Нужен, чтобы не ослепнуть от собственной власти и не забыть того, что каждого короля делает человеком. Он поднял глаза и позволил себе окинуть взглядом собравшихся дворян. На будущего короля смотрели лорды Совета, придворные дамы, его настороженно изучали послы. Французы глядели так, будто каждый уже взвешивал цену возможных битв и перемирий; расчетливые бургундцы, судя по их виду, подумывали о пользе союзов с Англией. Горделивые кастильцы в золоте и бархате словно хотели ослепить корону блеском; гонцы же от Папской курии вели себя нарочито скромно. И среди них особняком стоял граф де Сен-Жермен, чьё внимание к наследнику престола было слишком личным для простого посла. Хэл отвёл взгляд от француза, чувствуя, что в этом море чужих лиц ему нужна поддержка близких. Потому, проходя через толпу, он ненадолго остановился там, где находились его младшие братья, Джон и Хамфри. Движение замерло вместе с ним, подчиняясь воле наследника — несшие крест, Евангелие и хоругви ждали, когда он сделает следующий шаг. — Я по-прежнему ваш друг и брат, — тихо сказал Хэл, чуть наклонившись в сторону братьев. — И никакой трон этого не спрячeт. Джон встретил его взгляд с вызовом и так же вполголоса, склонившись вперёд, проговорил: — Еще бы, братец. Попробуй теперь спрятаться за золотом трона. Для меня ты всё тот же Хэл. Помню все твои грешки и взлёты. Хамфри, напротив, смотрел на старшего так, будто боялся дышать. Его голос дрогнул, но слова прозвучали ясно: — Даже под сенью короны ты останешься моим братом, Гарри. Их короткий диалог длился всего несколько мгновений. Но Хэл знал: обещание, которое он хотел дать, братья услышали. Заметив паузу во время шествия, толпа зашепталась, но никто не понял причины: для посторонних это была лишь заминка, для братьев — тайная клятва верности, запечатлённая в сердце. Времени задержаться дольше не было и принц двинулся вперед. Легкой слабостью в теле вдруг напомнила о себе прошедшая ночь, кольнула глаза, заставив болезненно поморщиться. «Infirma nostri corporis…» — певчие в это время точно вторили состоянию Хэла. И он понял причину этой слабости: будто с каждым шагом по Вестминстеру он все сильнее ощущал вес короны ещё до того, как она коснулась чела. Дай силы — нести её не только ради Англии, но и ради Лилиан. Ради всех них… Ближе к алтарю навстречу ему вышли прелаты в белых и золотых облачениях. У самого же великого алтаря, прямо возле скамьи смирения, Гарри встретил архиепископ Кентерберийский в бело-золотых ризах. — Сын мой, — провозгласил он, и голос его разнёсся под сводами, как гул колокола. — Сегодня ты переступаешь порог новой судьбы. Хэл в ответ почтительно склонил голову. Архиепископ повернулся к собравшимся: — Народ Англии! Хотите ли вы, чтобы Гарри из Монмута был вашим королём? Ответом на этот вопрос была краткая тишина, какая обычно бывает в предгрозовом небе до первого раската грома. — Fiat, fiat! — отозвались затем люди, и этот крик, повторённый сотнями голосов, зазвенел высоко под сводами аббатства. И хотя Хэл знал: не все дворяне простили ему годы разгульной юности и дерзкое регентство, в этот миг толпа восклицала единым голосом, признавая его своим. Тогда архиепископ вновь повернулся к Гарри: — Ты готов принести клятву Господу и Англии? В ответ принц решительно шагнул к ступеням алтаря. Синий плащ скользнул с его плеч на руки оруженосцев. Те бесшумно отступили, оставив его в одной белой тунике — практически нагим. Он выпрямился, задержал дыхание — и медленно опустился на колени, ощутив холод каменного пола. Это заставило его сосредоточиться и прийти в себя. Так, протянув руку, Хэл коснулся Евангелия, и тиснёная кожа переплёта показалась тяжелей стали. — Клянусь быть верным Богу и Церкви, — громко и отчетливо произнес он, — клянусь защищать бедных и сирых, вершить суд праведно и миловать достойных милости. Клянусь быть верным сыном Англии, дабы имя её было славно и нерушимо. Голос его дрогнул лишь на слове «миловать». Он подумал о Лилиан — и холод камня стал ещё тяжелей. Хор же смолк, и в аббатстве стало так тихо, что можно было услышать треск свечей. Несколько аколитов подошли ближе к Хэлу и подняли над ним богато вышитый балдахин. Теперь он был скрыт от взглядов приближенных — ведь все, чему надлежало произойти, было предназначено только Богу. В это время архиепископ сделал знак дьякону, и тот поднёс золотой сосуд с миррой. Запах ладана смешался с терпкой сладостью масла — ароматом, в котором слышались и нотки олив Святой земли, и смола неведомых восточных деревьев. — Господи, укрепи помазанника Твоего, — произнёс архиепископ и коснулся пальцами масла. Гарри опустил голову. Белая туника натянулась на плечах, и он ощутил, как сердце гулко ударило в груди. На миг слабость и холод рассеялись, сузившись до одного момента настоящего. Сначала архиепископ мазнул его лоб, и Гарри невольно вздрогнул от ощущения холодных капель на коже. Потом масло коснулось его груди, прямо над сердцем. Тёплый, вязкий след лег на тело сквозь тонкую ткань туники. Хэл прикрыл глаза: ему почудилось, что это Лилиан приложила руку к его сердцу, чтобы убедиться — оно бьётся только ради неё. Следующий мазок архиепископ сделал на обеих ладонях. Пальцы будущего короля блеснули в свете свечей, и капли стекли между ними, будто тягучая нить связывала его с алтарём. — Этими руками ты будешь судить и миловать, — услышал Хэл. — Пусть они не поднимутся на неправду. Толпа затаила дыхание, не видя действа, но ловя каждое слово. Архиепископ в последний раз коснулся миррой темени Гарри. Масло стекло по его волосам, и в ту же секунду он ощутил, будто все события его жизни сошлись в одно: ночи в пабах, крики на поле брани, смех друзей и шёпот любимой — теперь было скреплено клятвой, которую невозможно отменить. Священную тишину вновь нарушил первый тягучий аккорд органа. Следом за ним вступил хор торжественными переливами «Firmetur manus tua». Словами, обращенными к Богу, благословляли также и королей — и сегодня этот гимн касался Гарри, стекая по сердцу словно капли мирры, которые он все еще ощущал на коже. В этот миг он был не только принцем, не только сыном Генриха IV, но и человеком, которого Бог отметил особым знаком. И всё же глубоко внутри, по-прежнему склоняя голову, он шептал только одно имя: Лилиан. Балдахин все еще шуршал над головой Хэла, эти звуки едва пробивались сквозь бешеный стук сердца. Но пауза не была долгой: архиепископ воздел руку и к принцу приблизились диаконы. Они осторожно облачили Гарри поверх льняной туники в далматику — тяжелое одеяние с золотым узором и рукавами до запястий. Он ощущал ее так, словно на его плечи легла сама тяжесть справедливого суда и милости. Далее последовала парчовая супертуника, даже в свечном свете сиявшая так, будто Хэла одели в само солнце. И венчал все это алый хоупленд, расшитый золотом. Балдахин убрали, а принцу помогли подняться с колен. Складки одеяний ниспадали до самого пола — Гарри предстал перед своими подданными уже как помазанник Божий и властитель земной. Антифона завершилась и певчие смолкли в преддверии чего-то по-особому важного. И тогда Хэл двинулся в сторону трона Эдуарда Исповедника. Теперь его уже вели не диаконы, путь подсказывало его сердце. Поднимаясь по ступеням, он знал, к чему идет. Знал, что отныне, опускаясь в кресло, принимает на себя всю страну, которую ему надлежит сплотить. Стать супругом короны, братом Англии, объединив ее в новом порыве… По знаку архиепископа внесли королевские регалии — кольцо, скипетр, державу и меч. Металл сверкал в золотистом свете свечей, точно ожидал той крепкой руки, что овладеет им. Хэл вновь принял меч, думая о битвах и крови. Какие еще предстоят? Хорошо бы мир и процветание… Когда же на палец надели кольцо, взор Гарри невольно устремился в толпу перед ним. Не отдавая себе в этом отчета, он искал взгляд той, с кем хотел соединить свою судьбу так же прочно, как ныне с короной. Но в море лиц ее отыскать было сложно. В это время в ладони тяжело легли скипетр и держава. Вместе с ними Гарри почувствовал, будто держит в руках не холодное золото, а хрупкий мир, зависящий лишь от его одного слова и взгляда. Наконец, архиепископ взял поднесенную ему корону и поднял ее над головой Хэла. — Господь всемогущий, — провозгласил он громко, — венчающий королей и благословляющий народы. Перед лицом Твоим и светлыми ангельскими ликами возлагаю эту корону на голову Генриха Пятого. Благослови его силой Давида, мудростью Соломона и верой Эдуарда Исповедника. Да будет так. В толпе кто-то вздохнул. Какая-то женщина благоговейно перекрестилась, некий старый лорд всхлипнул от избытка чувств. — Народ Англии! — продолжил архиепископ, — отныне сей муж есть ваш король и помазанник Господень. Будете ли вы верны ему, как верны Англии? В этот момент Гарри поднял голову, наблюдая за золотым обручем, замершим над ним. Люди оживились: — Да! — донеслось откуда-то слева. Этот крик подхватили еще несколько человек, передавая дальше. Вскоре, казалось, аббатство восклицало, как одна душа: — Vivat Rex Henricus! Да живет король Генрих! Хэл медленно опустил голову, ощущая возлегшую на нее тяжесть короны. Толпа взорвалась торжественными восклицаниями. Ненадолго новоизбранному королю померещилось, словно вместе с подданными ему воспевают тысячи голосов прошлого — Вестминстер хранил память о каждом монархе, когда-либо коронованном под сенью этих стен. Золотой обруч давил голову, напоминая о себе, и на какое-то время Гарри… нет, Генрих подумал, что чего-то не хватает. Он стал королем, вся страна сегодня простиралась перед ним, но любой король прежде всего человек за всей парчово-золотой роскошью. Он поднялся с трона и сделал шаг вперед. Потом еще один. Еще два. Крики стихли. Собравшиеся гадали: к кому он сейчас обратится? К лордам? Иностранным послам? Архиепископу? Но похоже, молодой монарх собирался делать то, что не было записано ни в одном церемониале. Он приблизился к той половине аббатства, где находились женщины. В толпе прокатился легкий шепот — Генрих шел так уверенно, кажется, даже не собираясь скрывать цели своего пути. Там, чуть поодаль от фрейлин, стояла Лилиан в сопровождении матери. — О Господи… — пробормотала Кэтрин, поправляя на рукаве дочери какую-то несуществующую складку. — только не вздумай выделяться. Но было поздно: король смотрел прямо на них. Его поступь звучала всё ближе, и Лилиан ощутила, что сердце готово выскочить из груди. Дамы рядом с ними зашептались: кажется, только женщины Мортимеров посмели прийти на коронацию в темном бархате, когда платья их соседок пестрели яркими оттенками. Но сплетницам пришлось расступиться, когда Генрих сделал шаг в толпу. — Миледи Кэтрин, — сказал он, приблизившись — Всевышним и народом Англии сегодня мне дарована корона. Но даже с нею я не был бы королём в полной мере. Вы воспитали дочь, чьё имя заговорщики пытались превратить в оружие, а для меня оно стало спасением. Я не прошу у вас земель или приданого. Я прошу у вас благословения — на то, чтобы её рука и сердце принадлежали мне. Этих слов хватило, чтобы даже гордая Кэтрин Мортимер ненадолго потеряла дар речи. Кажется, его речь разрушила в ее душе еще один бастион, выстраиваемый днями и неделями. Она долго убеждала себя в том, что молодой принц не может быть ни надежной партией для ее дочери, ни тем более, правителем, на которого можно положиться. А когда настал миг, доказывающий обратное, она… растерялась. Но все же взяла себя в руки. — Ваше Величество, — Кэтрин сделала реверанс, слыша, как замерли окружающие, — если моя дочь согласится на ваше предложение, я не буду ей препятствовать. Пусть она сама управит своей судьбой. Генрих перевел взгляд на Лилиан — и та почувствовала, как от ее лица отлила кровь. Но король ничего добавить не успел. — Ваше Величество, — к королю склонилась стоявшая рядом леди Бофорт, одна из дам-компаньонок двора со времен бытности при нем Жанны Наваррской, мачехи Гарри, — фрейлинам не делают столь ценных предложений. Этого места достойна лишь королева. Один из послов, судя по цветам наряда — бургундец, — подтолкнул локтем своего соседа и заметил кощунственно громко: — Интересно, что скажут французы, если королева Англии окажется не принцессой крови?… Эти слова потонули в гуле толпы. С другой стороны резко вмешалась герцогиня Кентская, мать Жакетты, и её голос прозвучал с явной обидой: — Милорд, будущая королева не находится среди фрейлин! Гул множился. Архиепископ, сделав шаг вперёд, воздел руку — но и его голос не принёс успокоения, напротив, стал вершиной возражений: — Ваше Величество, — произнёс он с нажимом, — такие решения не принимаются поспешно. Традиция велит, чтобы король сочетался достойным престола браком. Я обязан напомнить… В этот момент весь Вестминстер напоминал предштормовое море, готовое вспениться вокруг короля и унести его в пучину. — Довольно! — Генрих произнёс это так резко и уверенно, что аббатство будто содрогнулось. Голоса стихли и хор возражений рассыпался. — вы ошибаетесь. Будущая королева здесь и она стоит перед вами. Если она согласится, конечно. И наконец, он перевел взгляд на ту, которая уже так давно занимала его мысли. На щеках Лилиан выступил теперь уже легкий румянец, но глаз она не подняла. — Сегодня, — произнес он, — сегодня Англия поприветствовала своего короля. Но всякий король — фигура, обреченная на проигрыш без верного ферзя. Будешь ли ты моим ферзем, Лилиан? — Неужели могущественному королю интересно мнение простой фрейлины? — Лилиан позволила себе вежливую улыбку, хоть и внутри себя дрожала от страха. — Ты — исключение из правил, — тихо ответил Генрих, протянув руку навстречу любимой. Но та не торопилась принимать ее, словно и сама напитываясь рядом с ним королевской уверенностью. — Тогда будьте готовы к тому, милорд, — дерзко произнесла она, подняв глаза, — что ферзь также будет иметь собственное мнение… — О да… — по губам короля скользнула лукавая улыбка. — Тогда и я согласна. — и Лилиан вложила свою ладонь в руку Генриха. По рядам пронеслись вздохи и приглушённый смех — не от дерзости самой беседы, а от её искренности. Несколько дам зашептались, один из старых лордов покачал головой, но не без улыбки. Граф де Сен-Жермен прищурился, словно уже строил новые расчёты, исходя из произошедшего — или даже мысленно уже делал доклад своему королю. Архиепископ же, нахмурившись, всё же не вмешался: он видел, что в беседе двух влюбленных звучал не вызов Богу, а признание человеческой правды. — Вот и ответ, — сказал король, обведя собравшихся взглядом. — Перед вами — не просто моя избранница. Перед вами будущая королева Англии. Толпа взорвалась многоголосым гулом: кто-то хлопал в ладоши, кто-то шептал проклятия, кто-то крестился, но всё вместе это складывалось в единый громкий хорал, который нельзя было не услышать. А над всем этим зазвучал торжественно «Te Deum Laudamus», и казалось, что сам Вестминстер принял грядущий союз Лилиан и Генриха, позволив дерзости стать новой священной клятвой.