Don't forget to open your eyes

Холодный, почти невесомый осенний ветер шелестел последними листьями, тщетно цепляющимися за ветви. Они дрожали, словно не желая отпускать тёплые дни, но один за другим всё же срывались и кружились в воздухе, уступая место грядущей зиме. Природа замирала, готовясь к долгому сну. Но её жизнь не угасала, лишь замедлялась, словно затяжной вдох перед новым циклом. Хёнджин и сам, будто замерев, сидел на крыше университета, рассеянно следя за хаотичным движением людей, листьев, машин и небольших группок не улетевших в тёплые края птиц. Ему нравилось наблюдать за этим течением жизни, оставаться невидимым, находясь чуть выше всей этой суеты. Эта крыша давно стала его укрытием, его маленьким миром, который понимал его без слов. Здесь он репетировал свои номера, оттачивая каждое движение под безмолвный взгляд далёких звёзд. Здесь он встречал рассветы и прятался от своих мыслей, когда они становились слишком громкими. Она знала его радость и грусть, его победы и поражения. Она была рядом, когда он чувствовал себя одиноким, когда Феликс был занят и не мог составить ему компанию за обедом. Эта крыша стала его первым другом. Тем, кому он доверял ещё до того, как научился доверять людям. Пока город жил в ритме последних тёплых осенних дней, наслаждаясь каждым лучом мягкого солнца, каждым мгновением ускользающего тепла, Хёнджин выбрал совсем другой путь. Он ушёл туда, где осень ощущалась иначе — не в шуме праздника, не в ярких огнях фестиваля, а в лёгкой прохладе ветра и одиночестве крыши. Он устроился в тени небольшой постройки, лениво опираясь спиной о её холодную шероховатую стену. Отсюда открывался вид на университетский городок во всей его осенней красоте: аккуратные аллеи, покрытые золотым ковром листьев, задумчивые студенты на лавочках, уютный хаос повседневности, в который он сейчас не желал погружаться. Хёнджин оставил друзей веселиться на фестивале, даже не попрощавшись толком. Он просто сказал, что выйдет на минутку, но сам знал, что вряд ли вернётся. В зале было слишком душно, и дело было не только в количестве людей. Атмосфера давила, шум впивался в виски, а мысли, сгустившиеся в голове, становились невыносимо тяжёлыми. Он не был разочарован тем, как всё вышло. Напротив, Хёнджин чувствовал удовлетворение, пусть и с лёгким привкусом усталости. Их выступление прошло лучше, чем он мог ожидать, и даже если бы что-то пошло не так, он всё равно не стал бы жалеть. Он даже сохранил себе видеозапись их выступления, которую прислал ему Минхо. Преподаватель сказал, что им активно обменивались между собой воодушевлённые студенты, и он попросил, чтобы они переслали видео и ему тоже. Он хотел сохранить его на память, о чём, не стесняясь, оповестил младшего, чем заставил того покраснеть. Слова наставника заставили его ощутить одновременно гордость и смущение. Он не привык к такому вниманию, тем более к осознанию того, что его выступление действительно оставило след. Было приятно, но… тяжело. Слишком много эмоций, слишком много людей, слишком много слов, которые обрушились на него лавиной. Он пытался скрыться, уйти, спрятаться от переполнявшего его напряжения. После потрясения, которое он испытал, ему просто необходимо было сбежать подальше от толпы. Преподаватели и сокурсники то и дело останавливали его, засыпая вопросами, восторженными отзывами, поздравлениями, которые звучали почти одинаково. Они говорили о таланте, о том, как он смог передать каждое чувство, как сцена словно ожила под его движениями. Это было приятно, но выматывало. Родители ушли сразу после оглашения результатов. Будто их присутствие здесь было лишь формальностью, ещё одним пунктом в списке обязательных дел, которые нужно поскорее закрыть. Они не сочли нужным подойти, обменяться хотя бы парой слов. Ни взгляда, ни жеста поддержки, ничего. Но мать, конечно, не упустила возможность сказать пару слов на публику. С той же дежурной улыбкой она в очередной раз упомянула его, их «любимого, но скромного сына». Слова прозвучали сладко, почти тепло, но Хёнджин слишком хорошо знал их настоящий вкус. Её голос, интонация — всё это было уже до боли знакомым спектаклем, который он видел и раньше. Как тогда, в прошлом, в момент, который он столько раз пытался стереть из памяти, но который неизменно возвращался при каждом подобном случае. Он не удивился. Он уже не ждал от них ничего другого. Но, несмотря на это, внутри что-то сжалось. Не от злости, не от боли, скорее от истощения. Он чувствовал себя опустошённым. Уставшим до ломоты в теле, до тупого гула в голове. Этот день затянулся, словно кто-то намеренно растягивал каждую минуту, высасывая из него последние силы. Силы, которых и так почти не осталось после изнурительных репетиций, бесконечной учёбы, бессонных ночей, когда он снова и снова доводил выступление до совершенства. Хёнджин лишь ненадолго прикрыл глаза, наслаждаясь прохладным ветерком, который дул ему прямо в лицо и впитывал мимолётный момент тишины, который нарушался разве что звуками далёкой музыки, доносившейся из спортивного зала, и привычным фоновым шумом проезжающих машин. Приближающиеся шаги вырвали его из этого хрупкого уединения, но он не придал им значения. Пока не почувствовал, как что-то мягкое и тёплое опустилось на его ноги. Хёнджин открыл глаза и встретился с мягким взглядом сидевшего перед ним на корточках и мягко улыбающегося преподавателя Ли. На Хёнджина был наброшен один из безразмерных вязаных кардиганов Минхо, тех самых, в которые он любил закутываться в свободное от работы время. Он был тёплым, уютным и пах уже чем-то родным — смесью кофе, лёгкого аромата парфюма и чего-то неуловимо знакомого. Чего-то, что всегда ассоциировалось у Хёнджина с чувством безопасности. Он смог только вымученно улыбнуться, не в силах подобрать слов, и кивнуть в знак благодарности, глубже зарываясь пальцами в приятную ткань. — Если бы я делал ставку на то, где могу найти тебя, то, пожалуй, поставил бы именно на это место, и деньги уже были бы у меня на руках. — Надо было хотя бы притвориться, что ты случайно здесь оказался, Ли. Было бы куда эффектнее и благороднее. Хёнджин напрягается, но привычно старается сохранить маску невозмутимости. Вот только Минхо слишком хорошо его знает. Он безошибочно считывает каждое едва заметное изменение. Отведённый взгляд, слишком резкий вдох, лёгкое напряжение в плечах. Старший хмыкает, поднимается на ноги и бесшумно отходит в сторону, предоставляя младшему больше пространства. Младшему становится легче дышать, но лишь на мгновение, пока внутри не начинает расти небольшой комочек раздражения. Правда, этот самый комочек разрастается до целого кома, стоит на его пути встретиться тревожным мыслям и противоречивым эмоциям Хёнджина. Всё дело в Минхо. В том, как он так легко читает его, замечает малейшие перемены, реагирует без лишних слов. В том, что он просто берёт и делает то, что, по его мнению, нужно Хёнджину, даже не спрашивая. И это сводит с ума. С одной стороны, младший действительно нуждался в этом пространстве, и Минхо заметил это мгновенно, уловив едва заметные сигналы. Но, с другой стороны, именно это и раздражало больше всего. То, с какой лёгкостью Минхо всё понимает. То, как он читает его, будто открытую книгу. Как будто лучше него самого знает, что ему нужно. Он не мог смириться с тем, что кто-то способен видеть его насквозь, проникать в те уголки его души, куда он сам не всегда решался заглядывать. Но ещё сильнее его злило другое. То, что он, возможно, боится. Боится, что Минхо действительно может уйти. Что однажды просто отступит и не вернётся. Ведь именно этого Хёнджин требует своим поведением, своим отчуждённым видом, своими попытками держаться на расстоянии. Он действительно боялся признать, что рядом с Минхо ему спокойно. Что его присутствие — это тихая, едва ощутимая, но жизненно важная точка опоры. Что он не хочет терять эту связь. И от этого страха хотелось злиться ещё сильнее. Потому что стоило ему это признать, и всё рассыплется, словно подсохший песчаный замок под первым же порывом ветра. Хёнджин цеплялся за их связь изо всех сил. Неосознанно. Осторожно. Со щемящим в сердце трепетом, от которого хотелось спрятаться. Именно поэтому он так отчаянно делал вид, что не замечает очевидного. Преподаватель остановился в нескольких шагах, лениво прислонившись спиной к стене. Засунув руки в карманы, он молча наблюдал за панорамой университетского городка, раскинувшейся перед ним. Казалось, Минхо совершенно спокоен, даже умиротворён. Хёнджин поёжился. Его почему-то беспокоило это расслабленное выражение на лице старшего. Минхо редко позволял себе просто остановиться, выдохнуть, отпустить хотя бы на мгновение груз своих обязанностей. Он всегда был сосредоточен, всегда что-то делал, решал, контролировал. А сейчас просто стоял и смотрел на город, будто ничего другого не существовало. Младший невольно начал ждать. Ждать, что преподаватель вот-вот заговорит. Что начнёт очередную занудную лекцию, вставит что-то заумное, то, за что Хёнджин обязательно потом его поддразнит. Или, может быть, снова попытается отчитать его, как бывало прежде. Но Минхо молчал. И если обычно тишина между ними была уютной, тёплой, словно мягкий кокон, в который можно было завернуться, то сейчас она становилась тяжёлой, давящей. Хёнджин постарался не буравить в Минхо такую очевидную дыру, а потому попытался вернуть всему своему телу привычную расслабленность. Глаза блуждали в поисках чего-то, на чём можно было бы зафиксировать взгляд, но ничего не находилось. В конце концов, не зная, куда себя деть, он неловко начал трясти головой из стороны в сторону, как будто пытался скинуть с себя непрошеное напряжение. Но, конечно, это лишь привлекло внимание. — Зачем тратить время на притворство, если мы оба знаем, что я всё равно бы тебя нашёл? — Это уже звучит пугающе, Ли. Ты подбросил ко мне в сумку отслеживающее устройство? Или ты всё-таки преследуешь своих студентов, как я предполагал ранее? — Мне больше нравится называть это интуицией и наблюдательностью. Ну и мне хотелось убедиться, что ты не успел уже найти на свою голову новых приключений. — Если ты пришёл сюда, чтобы проконтролировать меня, то можешь идти обратно. Университет стоит на месте, никаких трупов по близости нет, и я не пытаюсь спрыгнуть с крыши. Всё очень скучно и обыденно. Но Минхо не уходит. Он остаётся на месте, словно приросший к нему, продолжая молча наблюдать за Хёнджином. И с каждым мгновением, когда старший просто стоит и не вмешивается, поток негативных мыслей, который раньше бурлил в голове младшего, начинает замедляться. Еле заметно, словно застревая в тягучей патоке тишины, которую Минхо продолжал держать между ними, несмотря на все колкости младшего, на которые обычно тот любил отвечать. Минхо не отворачивается, не скрывает своего взгляда. Он смотрит прямо в глаза Хёнджину, даже перестав моргать на некоторое время. Хёнджин узнаёт этот взгляд. Он всегда был таким — выжидающим, терпеливым. Минхо не спешит, он умеет ждать, но никогда не уходит первым, если чувствует, что его присутствие действительно нужно. Хёнджин чувствует, как ком в груди продолжает расти, сдавливая его, не давая дышать. Одного взгляда Минхо достаточно, чтобы поднять на поверхность все те чувства, которые младший так отчаянно пытался спрятать глубже. И это не может не пугать его. Он не готов быть таким уязвимым. Он понимает, что уже проиграл, но отказывается признавать это. Он цепляется за последние остатки контроля, даже если они начинают ускользать. Но всё равно еле ощутимое тёплое чувство разливается по его груди, как будто постепенно вытесняющее тревогу и всю накопившуюся тяжесть. Оно не было ярким или настойчивым. Просто мягким, словно тихий свет, который медленно прогоняет тьму. Ветер мягко треплет волосы младшего, и он глубже втягивает прохладный воздух, как будто пытаясь очистить свою голову от навязчивых мыслей. Ветер приносит с собой лёгкий запах дождя, который, кажется, уже где-то рядом. Хёнджин пытается вдохнуть ещё глубже, словно от этого зависит его жизнь. Но в голове всё равно продолжают гудеть мысли, не давая покоя. И теперь эти мысли целиком и полностью связаны с Минхо. Несмотря на то, что ничто в поведении преподавателя не выдаёт ему неприятия, не даёт понять, что его присутствие здесь тяготит старшего, Хёнджин не может избавиться от чувства тревоги. Он продолжает корить себя за свою слабость, за то, что не может быть таким, каким, по его мнению, должен быть. Вместо этого он снова и снова погружается в ощущение неудовлетворённости собой, свою бесконечную неуверенность и страх, что все его слабости станут очевидными. В глазах Минхо нет осуждения, нет раздражения. Там только молчаливая поддержка, тихое понимание, которое, как и сам преподаватель, накрывает его, не требуя ничего взамен. И это, пожалуй, было самым трудным для Хёнджина. Эта поддержка, этот взгляд, который не давал возможности отвернуться от самого себя. Всё хорошее, что Минхо делал для него, в любых ситуациях, каждый раз заставляло его чувствовать себя ещё более виноватым. И вот, всё, что остаётся Хёнджину — это обречённо выдохнуть, встречая взгляд Минхо. — Если увидишь Джисона или Феликса, скажи им, что со мной всё хорошо, а то они уже, наверное, на грани нервного срыва. — Сообщить им, что с тобой всё отлично, и именно поэтому ты спрятался от всего мира? Думаю, прозвучит очень убедительно. Буду рад передать. — Видишь, какой ты полезный. Теперь можешь идти с чистой совестью. Я спущусь следом за тобой через пару минут. — Разве ты не ушёл из зала потому, что устал от людей? Хёнджин медленно моргает, теперь уже глядя перед собой, но пальцы его едва заметно сжимаются, цепляясь за бетонную поверхность крыши. Минхо снова делает это. Читает его, попадая своим вопросом чётко в яблочко. И с этим взглядом, с тем уверенным и твёрдым тоном, с которым он задаёт свой вопрос, Хёнджин не может не почувствовать, что это не просто вопрос. Это утверждение, в котором Минхо уверен на все сто. Хёнджин едко усмехается. Ему стоило пытаться лучше, чтобы не выглядеть столь жалко в его глазах. Минхо, наконец, отмирает, начиная осторожно приближаться к младшему, когда замечает, что тёмные мысли снова начинают закручиваться в голове Хёнджина, унося его сознание в омут. Он садится перед ним на корточки, не в силах оставить его в этом состоянии. Минхо не смотрит прямо на него, его взгляд направлен в сторону, будто давая младшему пространство, но его присутствие остаётся ощутимым, как тонкая, но непроницаемая стена. Его рука едва касается ноги Хёнджина, этот едва заметный жест остаётся такой же естественной частью поведения старшего, как и его молчание. Это не что-то особенное, не требующее внимания. Для Минхо это просто его способ быть рядом. Он не навязывает свою помощь, не наступает на личное пространство младшего, но при этом он показывает, что готов быть рядом и предпринять следующий шаг в любую минуту, если ситуация того потребует. И Хёнджин, ощущая этот баланс, дистанцию и заботу одновременно, вдруг понимает, что этот жест снова оседает тяжестью на его душе. Это напоминает младшему, насколько он всё ещё уязвим, насколько он не готов к такой искренности. — Получается, ты ещё и читаешь мысли теперь? — Это не так сложно, если знать тебя достаточно хорошо. — Ты слишком высокого мнения о себе, Ли. — Возможно. Но мне всё-таки кажется, что дни наблюдений за тобой на моих лекциях, а также наше общение наедине всё же смогли дать мне хоть какое-то понимание твоего поведения. Признаться в том, что с ним действительно что-то не так, было для Хёнджина невероятно сложно. Он привык, что, если делает вид, что всё в порядке, окружающие либо не замечают этого, либо делают вид, что верят. Это давало ему чувство контроля, хоть и иллюзорного. Но Минхо ведёт себя по-другому. Он не требует объяснений, не задаёт назойливых вопросов, но остаётся рядом. Он не даёт ему сбежать из реальности, не позволяет снова поглотить себя негативу и этому ощущению беспомощности, которое Хёнджин так давно считал своим спутником. Старший не даёт ему возможности утонуть в собственном мире слабохарактерности, где нет выхода. И именно это даёт Хёнджину понять, как чертовски он влип. — Если хочешь, я могу отвезти тебя домой. Когда угодно. — Ого. Это что, забота? Ли Минхо, ты точно в порядке? Не забыл, что мы всё ещё находимся в здании университета и нужно вести себя в каких-то там рамках приличия? — Просто не хочу, чтобы ты заснул на крыше, а потом жаловался мне на боль в застуженной спине и просил взять за это ответственность. — Ага, так и запишем: делает добрые дела ради своего удобства. А где же ваше хвалённое преподавательское благородство и забота о своём любимом ученике? — Запрятаны так же глубоко, как твои воспитание и скромность, Хван. Минхо смеётся, его смех лёгкий и непринуждённый, а пальцы рисуют какие-то только ему известные рисунки на коленке Хёнджина. Хёнджин, пытаясь сохранить спокойствие, позволил себе крошечную улыбку, наблюдая за преподавателем. Улыбка Минхо творила магию, она словно делала его на несколько лет моложе, стирая все следы напряжения и усталости. Беззаботный смех Минхо, который наполнял воздух вокруг, был заразительным. Он проникал в самое сердце Хёнджина, заставляя того, наконец, по-настоящему улыбнуться и тоже чуть ли не рассмеяться в ответ. — А вообще, я обещал тебе ужин. Так что, чем быстрее я смогу поднять твой зад и уместить его в машину и свозить на ужин к бабуле, тем быстрее ты и окажешься дома. — Как-то ты быстро меняешь условия своих обещаний, Ли. И вообще-то я не занял первое место, так что ты мне ничего не должен. — Правда? Ты же в курсе, что победа – не про наличия у тебя на руках физической награды? То, что ты отказался от приза или отдал его кому-то не другому, не меняет факта твоей победы, Хёнджин. Хёнджин неловко поджал губы и виновато уставился на преподавателя. Минхо, не отводя глаз, смотрел на него широко раскрытыми глазами с лёгкой и тёплой улыбкой, продолжая мягко поглаживать его по колену, как если бы Минхо пытался не просто успокоить младшего, но и подтвердить искренность своих слов, свои чувства. Он действительно верил в то, что говорил, и это каким-то необъяснимым образом заставляло Хёнджина чувствовать себя ещё более уязвимым. Странное ощущение стыда начинало подступать к его горлу, а горячий румянец уже окрасил его щеки. Этот стыд накатывал всё сильнее, словно всё, что он видел в глазах Минхо, лишь усиливало ощущение собственной слабости. Сколько бы он ни пытался смотреть в эти искренние, добрые глаза напротив, чувства вины становились всё более невыносимыми. Когда удерживать зрительный контакт стало окончательно невозможно, Хёнджин, не выдержав, опустил голову. — Просто…прости меня. — За что? — Я подвёл твои ожидания. — А я что, твой тренер, что ли? Ты говоришь так, будто я вложил в тебя миллионы и теперь требую отчёта о твоих достижения. Ты сделал то, что посчитал правильным. Всё остальное для меня не имеет абсолютно никакого значения. Хёнджин отчаянно пытался избежать прямого взгляда Минхо. Стыд разъедал его изнутри, и он чувствовал, как его лицо пылает, когда думал о том, как подвёл преподавателя. Он знал, сколько усилий Минхо вложил в то, чтобы договориться с директором, чтобы тот хотя бы рассмотрел его кандидатуру для перевода на факультет хореографии. Он видел это в глазах Минхо, видел в глубоко осевших синяках под глазами, в усталых движениях, когда будто каждый шаг давался ему с трудом. Даже когда Минхо позволял себе на мгновение прислониться к стене, будто зная, что Хёнджин не заметит, он видел, что тот на самом деле вымотан до предела. Минхо так много сделал для него, несмотря на свои принципы, переступая через свою гордость. Он верил в Хёнджина, верил в его потенциал и был готов пойти на всё, чтобы младший чувствовал себя комфортно, чтобы ему не пришлось мучиться в одиночестве и без поддержки. И вот теперь Хёнджин осознаёт, как его необдуманное решение рушит всё, ради чего преподаватель так старался. В голове моментально разрастается беспокойство и страх. Неужели он действительно был настолько эгоистичен, чтобы не задуматься о том, как его поступок может сказаться на Минхо? У Хёнджина тоже были свои принципы, и, несмотря на все свои внутренние противоречия, он не мог и не хотел их предавать. Он мог бы молчать, принять предложение о переводе на желаемый факультет и продолжить путь, обеспечив себе перспективы на практику. Но он не мог и не хотел достигать этого, если в основе лежала бы только выгода, которую почувствовали его родители. Он не мог просто позволить себе пройти мимо того, чтобы не замечать, как всё это подло и искажено. Да, кто-то мог бы сказать, что нет разницы, как именно ты добиваешься своего. Но для Хёнджина было важно не только то, что он получит, но и как он этого добьётся. Он был достоин того, чтобы жизнь предоставила ему шанс, но он не собирался принимать его из рук тех, кто на самом деле не верил в него как в личность, а лишь видел выгодную часть уравнения. Весь этот тошнотворный фарс вызывал у Хёнджина лишь рвотные позывы, и его бы точно вывернуло наизнанку, если бы он подыграл. Феликс, с другой стороны, вложил столько усилий в подготовку выступления. Он искренне блистал на сцене, а его навыки росли с каждым днём, даже порой превосходя Хёнджина. Он использовал более сложные связки, в то время как Хёнджин из-за своей привычной осторожности часто выбирал более комфортные, но менее эффектные. Феликс отдал всё ради успеха, не ожидая ничего взамен, и когда судьи произнесли имя Хёнджина перед его собственным, он не был расстроен. Его лицо озарила искренняя радость за друга. Но именно в этот момент что-то внутри Хёнджина надорвалось. Он не смог бы подняться на сцену, не смог бы принять награду. Поэтому он не вышел на сцену, просто отказался от награды и подтолкнул к сцене ничего не понимающего Феликса. Это было правильным решением, Хёнджин был уверен в этом, но он знал, что решение это не было идеальным. Да и в жизни нет идеальных решений, каждый шаг — это жертва. Жертвовать тем, что он так долго ждал и искал, ради чего не раз просыпался ночью в холодном поту, мечтая о другом, было бы глупостью. Танцы... он мог бы заниматься ими всегда и везде, но настоящая дружба, такая искренняя, как у него с Феликсом — это было то, что нельзя терять. — Я начал открытый конфликт с членами жюри. Не сказал тебе о том, что решил поменять номер, с которым ты нам так активно помогал. Втянул тебя в авантюру со сменой факультета, а после подставил тебя перед начальством. Так ещё и отказался от приза после всего того, что ты для меня сделал. Есть ещё миллион вещей, за которые я могу просить у тебя прощения. Но и этих уже предостаточно. — Помнишь наш разговор перед самым началом вашего выступления? — Боже, не заставляй меня извиняться за каждое сказанное мной слово. Я был на эмоциях. — Я и не собирался. Помнишь, ты спросил, есть ли мне, что сказать тебе не только как твой учитель? — А, ты об этом. Ну, за то, что я назвал тебя душным и противным, я не жалею. — Ну, раз тебе не интересно, что я хотел тебе сказать, то ладно, не будем ворошить прошлое. Минхо ухмыляется, но в его глазах проскальзывает мягкий огонёк игривости. Он делает мимолётное движение ногой, как будто намереваясь встать и уйти. Это был его способ оставить за младшим право выбора. Захочет ли тот продолжать эту игру, уцепиться за возможность перевести тему, переключиться на что-то более лёгкое, забыв хотя бы на мгновение обо всех тяжёлых мыслях. Но, к удивлению Минхо, младший цепляется не только за предоставленную возможность немного развеяться. Минхо опускает взгляд на свой рукав. Пыльцы младшего до побелевших костяшек сжимают ткань его пиджака. Хёнджин держит его гораздо крепче и дольше, чем требуется. Хёнджин же не сразу осознаёт, что делает. Его рука будто действует сама по себе, цепляясь за ткань пиджака Минхо, как за спасательный круг. Это движение кажется таким естественным, таким инстинктивным, что проходит несколько секунд, прежде чем он вдруг понимает: он действительно ухватился за своего преподавателя. Осознание накрывает его неожиданной волной смущения. Всё произошло слишком быстро, почти на автомате, но едва заметная хитрая ухмылка Минхо мгновенно возвращает его в реальность. Старший не говорит ни слова, но в его взгляде читается слишком многое. Он что-то понял. Или, хуже того, он и так знал. Глаза Хёнджина широко распахиваются, сердце на мгновение пропускает удар, а пальцы рефлекторно разжимаются, словно он только что дотронулся до раскалённого металла. — …Ох? — Просто говори уже. — Странно. — Что странного?! — Ты же меня только что остановил. А теперь делаешь вид, что этого не было. Это что, признак какой-то особой привязанности? — Я тебя останавливал? Не смеши. Это ты никак не можешь найти в себе смелость сказать мне прямо о своих мыслях, а не разводить сценки с драматичным уходом. Хёнджин насупился, чувствуя, как неловкость накатывает с новой силой. Его раздражало не само прикосновение, а то, как Минхо отреагировал на него — слишком спокойно, слишком самодовольно. Он не пытался скрыть ухмылку, не отдёрнул руку, не отступил назад, будто всё это было для него в порядке вещей. Более того, он наслаждался моментом, ловко удерживая контроль над ситуацией. Хёнджин скользнул по нему недовольным взглядом, надеясь хотя бы лёгким раздражением выбить его из равновесия. Но Минхо и не думал терять самообладание. Он выглядел расслабленным, почти забавляющимся происходящим, и это только сильнее раззадоривало младшего. Самым неприятным было то, что Минхо не просто парировал его колкие замечания, он буквально отражал его собственное поведение, использовал его же стиль ведения диалога против него самого. И пока что Хёнджин не мог дать достойного отпора, слишком ошеломлённый тем, насколько ловко преподаватель подстроился под его манеру общения. — А я уж было подумал, что ты так отчаянно хочешь услышать, что я скажу, что готов до посиневших пальцев держать меня за одежду, боясь, что я уйду и оставлю тебя и дальше додумывать возможные варианты ответов в своей голове. Звучит жестоко даже для меня. Хёнджин сжимает челюсти, сдерживая себя от желания возразить, парировать колкостью или съязвить в ответ. Он слишком хорошо понимает, что что бы он ни сказал, это прозвучит лишь как попытка оправдаться. А Минхо дал ясно понять, что в этот раз он не станет отмалчиваться. Он подловил младшего, но даже несмотря на шутливый тон, это не выглядело как насмешка. Возможно, таким образом Минхо показывает, что ему не всё равно. И от этого по груди разливается тревога. Странное чувство. Что-то между тихим раздражением и пугающе тёплым трепетом. Хёнджин не хочет признавать, но ему приятно видеть в глазах и жестах старшего радость от того, что Хёнджин поддался импульсу и задержал его. Это говорит о том, что он в действительности важная часть его жизни, и то, что происходит в их взаимоотношениях, важно не только для него одного. Но вместе с этим вновь приходит стыд. За собственную уязвимость. За то, что, несмотря ни на что, он хочет, чтобы Минхо остался рядом. И хочет он этого настолько сильно, что выдал себя с головой. Хёнджин судорожно сглатывает, заставляя себя взять эмоции под контроль. Он не должен показывать этого, не сейчас. Лучше спрятать это чувство подальше, запереть его внутри, чтобы разобраться с ним потом. В другом месте, в другое время. Потому что прямо сейчас рядом с ним находится старший. Минхо же без лишних слов опускается обратно на корточки перед Хёнджином, и его ухмылка постепенно перерастает в открытую игривую улыбку. Он выглядит так, будто всё происходящее его искренне забавляет, но не в том смысле, чтобы подшутить над младшим, а скорее так, будто ему просто приятно находиться здесь, рядом с ним, в этом моменте. Старший вёл себя так легко и непринуждённо, будто вовсе и не являлся человеком, который привык держать себя и всё вокруг под контролем. Сейчас он был таким... естественным. И, к своему удивлению, Хёнджин понимает, что ему это чертовски нравится. — Мне хватает твоих речей на лекциях, Ли. Так что не обольщайся. — Я ни одну лекцию подряд наблюдал, как ты сладко посапывал, стоило мне начать что-то рассказывать. Так что мне ли не знать, что тебе нравится, когда я разговариваю. Хёнджин сидел, упрямо скрестив руки на груди, словно создавая между собой и окружающим миром непробиваемую преграду. Его губы были плотно сжаты, а взгляд упорно устремлён в сторону, будто он даже не замечает присутствия Минхо. Но он чувствовал его, ощущал каждую секунду этого изучающего взгляда. Минхо не просто смотрел, он анализировал. Хёнджин мог почти физически ощутить, как старший играючи и невесомо тянет за ниточки его эмоций, не торопясь, с едва заметной ухмылкой на губах. Это не было злорадством, не было открытой насмешкой. Нет, он будто заворачивал своё поведение в обёртку лёгкого, почти ничего не значащего обмена словами, но суть его игры была очевидна. Минхо умел читать его. Нет, Минхо не давил, не указывал на слабости. Он просто наблюдал. Спокойно, внимательно, запоминая даже самые мельчайшие детали, которые сам Хёнджин считал незначительными. И именно это выбивало почву из-под ног сильнее всего. Минхо слегка наклонил голову вбок, ловко подбирая угол обзора, пытаясь поймать взгляд Хёнджина. Хёнджин не собирался поддаваться. Он упрямо отводил взгляд, намеренно изучая что угодно: бетон под ногами, складки на собственной одежде, тонкие линии на ладонях, лишь бы не встречаться с этим пристальным вниманием. Однако, чем дольше он избегал, тем сильнее чувствовал, как от этого взгляда по телу вновь начинает разливаться тревожное тепло. Оно поднималось от груди к шее, затапливая лицо и предательски отзываясь на кончиках ушей. Стыд подбирался мягко, но неотвратимо и с каждой секундой становился всё более ощутимым. Внутри зародилось нестерпимое желание развернуться и уйти, спрятаться подальше от преподавателя, спрятаться от себя самого. Ему было не по себе. Чувство неловкости, перемешанное с чем-то ещё, размытым и неосознаваемым, накатывало волнами, оставляя после себя неприятное послевкусие. Как всегда в такие моменты, он автоматически начал покусывать нижнюю губу, до боли, до знакомого металлического привкуса, будто это могло хоть как-то помочь взять себя в руки. Но всё это было бесполезно, потому что Минхо не собирался оставлять его в покое. Резкое движение — и Хёнджин вздрогнул. Его тело инстинктивно отреагировало, заставив вскинуть голову вверх, и их взгляды, наконец, встретились. Глаза Минхо, внимательные, проницательные, с едва заметной игривой искоркой, смотрели прямо в его душу. Хёнджин замер. В груди что-то резко сжалось, а сердце будто сбилось с ритма. Паника подступила к горлу, и он поспешно отвёл взгляд, тут же пряча лицо, но он знал, что было уже поздно. — Кстати, припоминаю, что пару раз ты даже пузыри носом во сне надувал. Кажется, я уже тогда понял, что ты самый удивительный ученик, с которым мне приходилось работать. — Знаешь, я передумал. Вали-ка ты обратно. — Подожди-ка. Это что же, ты смущён? — Не нарывайся на неприятности, Ли. Хватит говорить глупости. Хёнджин вновь погрузился в разглядывание мелких камешков у своих ног, сосредоточенно выслеживая узоры в трещинах бетона, лишь бы не поднимать голову. Это был его способ спрятаться, не физически, но мысленно, создавая между собой и миром невидимую преграду. Он надеялся, что если будет достаточно неподвижным, если не подаст ни единого признака жизни, Минхо оставит его в покое. Но Минхо всегда был тем, кто рушил любые выстроенные им стены. Хёнджин даже не заметил, в какой момент преподаватель протянул руку. Он осознал это только тогда, когда кончики чужих пальцев коснулись его щеки, смахивая прядь волос, которая мешала разглядеть его лицо. Это движение было таким лёгким, таким непринуждённым, что если бы не резкий холодок от внезапного порыва ветерка, он бы мог решить, что ему просто показалось. Но нет, ему не показалось. Он замер, задержав дыхание, а сердце вновь предательски дало сбой, ударившись о рёбра особенно резко. На лице Минхо уже играла задорная самодовольная улыбка, выдавая в нём человека, который отлично осознаёт, что делает. Хёнджин чувствовал на себе его внимательный взгляд, но даже не пытался отвечать. Всё, на что он был способен в этот момент — это снова отвернуться, старательно пряча лицо. И надеяться, что Минхо не станет ничего говорить. — Уши красные. — Замолчи. — У тебя даже щёки покраснели. Выглядят как два спелых яблочка. — Ли, если ты сейчас же не заткнёшься, то я не ручаюсь за свои действия. — Слушай, а тебе и правда очень идёт, миленько смотрится. Не думал о том, чтобы… Терпение Хёнджина подошло к концу. Весь этот обмен взглядами, ухмылками и тонкими, почти невидимыми подколками вывел его из себя больше, чем он готов был признать. Минхо слишком умело играл с его эмоциями, ловко выворачивал его слабости так, будто это всего лишь невинное развлечение. Но сейчас, сейчас был его черёд перевернуть игру. Не раздумывая, он схватил кардиган, лежащий на его коленях, перекинул его через шею Минхо и резко потянул за оба рукава на себя. Минхо даже не успел осознать, что происходит, как вдруг оказался на коленях, аккурат между разъехавшихся ног Хёнджина. Он замер, широко распахнув глаза, а его губы чуть приоткрылись в немом изумлении, глядя на младшего, который с явным удовольствием наблюдал за его реакцией. Хёнджина рассмешило то, как быстро они с преподавателем поменялись местами и как быстро от озорной издевательской улыбки Минхо не осталось и следа. Минхо несколько раз пытался отодвинуться на безопасное расстояние от младшего, выпрямиться и вернуть себе хотя бы часть самообладания, но Хёнджин продолжал крепко сжимать рукава накидки и, ухмыляясь, наблюдать за нервными, неуклюжими попытками преподавателя освободиться. Где-то в глубине души Минхо понимал, что всё это очередная игра Хёнджина. Но это не отменяло того, что его дыхание сбилось от накатывающей паники, сердце заколотилось в груди, а по телу пробежала горячая волна, заставляя затылок гореть, а пальцы интуитивно сжаться. Их поза выглядела крайне компрометирующе и вызывающе. Хёнджин же, не теряя ни секунды, медленно подался вперёд. Он лениво поправил сползающие с переносицы преподавателя очки, пригладил растрёпанные волосы и плавным движением положил руку ему на плечо, заглядывая прямо в глаза. И если до этого момента во взгляде преподавателя ещё мелькали остатки уверенности, то теперь в них отразилось что-то другое. Он видел, как Минхо напрягся, как его губы едва заметно дрогнули, а взгляд нервно метнулся в сторону. Эти небрежные действия младшего просто не могли не отозваться где-то глубоко в груди Минхо, вызывая новый прилив паники и настороженности. — Если кто и смотрится мило, так это вы, преподаватель. Стоит вам потерять равновесие и контроль, как вы тут же превращаетесь в милого оленёнка, хлопающего своими большими глазами, и не можете ничего поделать со своим положением. — Хёнджин, ты вообще понимаешь, что ты делаешь? — Понимаю, а ты? Минхо наблюдал, как на губах младшего расцветает улыбка — дерзкая, самоуверенная, почти триумфальная. Этот маленький чертёнок играл с ним, умело выводил его из себя и явно наслаждался этим процессом, смакуя каждую секунду их странного поединка. Минхо пытался сохранять серьёзность, выровнять дыхание, подавить раздражение, но ситуация уже вышла из-под его контроля. Он чувствовал это так же отчётливо, как и крепкую хватку Хёнджина, не дававшую ему шанса отстраниться. Он сглотнул, ощущая, как нарастающее напряжение сковывает его мышцы, и постарался отвести взгляд, вырвать хотя бы крошечный момент, чтобы восстановить самообладания. Но младший не дал ему этого шанса. Напротив, он неотрывно смотрел прямо в его лицо, словно изучая каждую мельчайшую эмоцию, с лёгкой насмешкой отмечая, как тонкие ниточки самоконтроля начинают постепенно расплетаться. Минхо привык к игривости Хёнджина, к непредсказуемости его действий, к его дерзким выходкам. Но сейчас… Сейчас что-то было не так. Что-то мешало с привычной лёгкостью вернуть инициативу себе, сорвать эту ухмылку с губ младшего, парировать поведение Хёнджина и успокоить его парой фраз. То выражение лица, с которым Хёнджин смотрел на него сейчас, его крепкая хватка и размеренный, слегка насмехающийся тон – всё это заставляло сердце Минхо биться быстрее, но не от привычного азарта, а от едва уловимого беспокойства. Он не был уверен, что прямо сейчас продолжается их игра. Нет. Он чувствовал, что младший, осознанно или нет, начал что-то абсолютно новое и куда более серьёзное. — Хёнджин, если кто-то увидит нас в таком виде, могут быть проблемы. — Ммм? Почему? Мы ведь просто разговариваем, не так ли? — Я стою перед тобой на коленях, и... — Ну и что? Или лучше было бы, если бы я стоял перед вами на коленях, а вы продолжали бы называть меня милым, преподаватель? Лицо Минхо зарделось ещё сильнее, багровый румянец выступил даже на кончиках ушей. Он поспешно сбросил со своего плеча покоящуюся там ладонь младшего, словно это прикосновение обжигало. В его движениях сквозила привычная резкость, но сейчас она была нервной, неровной, неуверенной. Преподаватель предпринял ещё несколько попыток вырваться, отодвинуться, выпрямиться, но Хёнджин был непоколебим. Младший наблюдал за его отчаянными, но всё ещё сдержанными стараниями с улыбкой. Его умиляла и искренне веселила складывающаяся ситуация и паника в глазах и действиях преподавателя, хотя на самом деле никакой опасности для них обоих вовсе не было. Дверь, ведущая на крышу университета, была заперта, а даже если бы кто-то и попытался её открыть, они бы услышали характерный скрипучий звук, и у них было бы время разойтись, сделать вид, что ничего не произошло. Хёнджин знал это. И он знал, что никогда не позволил бы себе подставить преподавателя под удар, он бы сделал в этой ситуации всё возможное, чтобы у того не возникло ненужных проблем. Жаль только, что Ли, похоже, не осознавал этого. Или просто не доверял ему в достаточной степени. — Что ты несёшь? Я не это имел в виду, ты даже не дал мне закончить. — Какой ты шустрый, Минхо. Мы только начали, а ты уже пытаешься закончить. Ты ведь так и не ответил на мой вопрос. — Я не буду отвечать на столь вызывающий и абсурдный вопрос, Хёнджин. Ты мой ученик. Завязывай со своей шуточкой, она уже затянулась. Хёнджин не сразу понял, что то, что началось как лёгкая ответная шутка, перестало быть таковым для одной из сторон. Он всё ещё находил ситуацию забавной, безобидной, воспринимал её как простую эмоциональную разрядку после долгого дня. И пока он следовал импульсам, которые переполняли его, наслаждался возможностью наблюдать за неуверенностью, редкой для его преподавателя, Минхо находился на грани того, чтобы уже повысить голос. Хёнджин запоздало начал понимать, что настрой Минхо переменился, только когда уловил, как напряглась линия плеч Минхо, а дыхание стало чуть более частым, но не от смеха, а от явного напряжения. А затем пришло запоздалое осознание. Минхо не парировал, не пытался пошутить в ответ, не использовал привычные приёмы, которыми обычно мастерски переворачивал ситуации в свою пользу. Нет, он просто пытался отстраниться, избежать зрительного контакта, освободиться из хватки, пусть и без резких движений. Только тогда младший понял, что заигрался и поставил Минхо в положение, в котором он перестал чувствовать себя комфортно. Тепло, которое так уютно разливалось по его груди, сменилось неприятным холодком, пробежавшим по позвоночнику. Стыд и неловкость накатили новой волной. Ему следовало бы просто разжать пальцы и дать преподавателю возможность восстановить дистанцию. Однако отступить прямо сейчас, просто сделать вид, что ничего не произошло, было бы ещё более неловко и стыдно, из-за чего он замешкался, не зная, как теперь правильно выйти из сложившейся ситуации. Прямо сейчас они находились в той точке, где любой его следующий шаг приведёт к тому, что вечером он будет ворочаться в постели, сгорая от стыда и мысленно прокручивая случившееся раз за разом, морщась от осознания собственной глупости. Так что… Если ситуация уже стала катастрофической, могла ли она стать хуже? В случае Хёнджина всё возможно, но он принял решение держать лицо. Продолжать делать вид, что он абсолютно уверен в каждом своём действии и что его нисколечко не беспокоит сложившаяся ситуация. Самое главное сейчас — не подавать вида, что он сам уже сомневается в адекватности своих действий, и не поставить себя в ещё более неловкое положение. Минхо схватился за запястье Хёнджина, крепко обхватив его пальцами, но, к своему удивлению, столкнулся с ещё более твёрдой, почти непоколебимой хваткой. Младший держал кардиган так, будто от этого зависела его жизнь, и, что ещё хуже, делал это с лёгкостью, ни капли не напрягаясь. Лицо преподавателя медленно темнело. Черты, ещё минуту назад добродушные и лёгкие, приобретали жёсткость. Выражение глаз менялось, наполняясь чем-то холодным, строгим, предупреждающим. Обычно этого было бы достаточно, чтобы любой, кто оказался в подобной ситуации, мгновенно осознал свою ошибку и отступил. Но только не Хёнджин. Младший посмотрел на него с чем-то похожим на понимание, словно читал его эмоции, как открытую книгу, но вместо того, чтобы проявить благоразумие, лишь ещё шире улыбнулся. Хёнджин медленно поднял свободную руку и легко провёл пальцами по его волосам. Лёгкое, почти неощутимое прикосновение, но именно оно оказалось последней каплей. Минхо буквально почувствовал, как что-то внутри него взрывается. Он сжимал челюсти так крепко, что в висках пульсировало, дыхание сбилось, а пальцы, всё ещё обхватывающие запястье младшего, дрогнули от еле сдерживаемого раздражения. — Ох, какой же вы скучный и правильный, преподаватель Ли. Любите же вы портить всё веселье. Хотя я вовсе и не про это вопрос говорил, но спасибо, что в очередной раз напомнили о том, кто мы друг другу. — Тогда, может, ты, наконец, отпустишь меня? Мне не очень-то удобно стоять в таком положении, если тебе интересно. — Я отпущу тебя сразу после того, как ты скажешь, что и в качестве кого ты хотел сказать мне до выступления, Минхо. — Сначала отпусти. — Сначала ответь. — Отпусти. Минхо прикрыл глаза и медленно выдохнул накопившийся в лёгких воздух, ощутимо сдавая свои позиции и окончательно принимая своё положение. Его плечи, прежде напряжённые, заметно опустились, а пальцы разжались, выпуская рукава кардигана из хватки. Хёнджин широко улыбается. Он воспринимает это как свою победу, как доказательство того, что он может поколебать даже такого упрямца, как Минхо. Его сердце колотится быстрее, и по какой-то причине это ощущение кажется ему слишком сладким, чтобы просто так его отпустить. — Почему ты решил, что можешь ставить свои условия вперёд моих? Я же сказал, что отпущу тебя сразу после того, как ты ответишь на вопрос. Ты сам тянешь время, Ли, а злишься на меня только из-за своей непоколебимой упертости, гордости и того, что не можешь взять контроль над ситуацией. — Ты правда так думаешь? Минхо хищно улыбнулся, прежде чем резко наклониться вперёд. Его пальцы мгновенно сомкнулись на ткани, обмотанной вокруг его шеи, и ловким движением он перекинул её на ничего не подозревающего Хёнджина. Всё произошло за считаные секунды, слишком быстро, чтобы тот успел понять, что именно происходит. Осознание пришло лишь в тот момент, когда крепкие руки Минхо потянули ткань на себя, заставляя её впиваться в ладонь Хёнджина, которая всё ещё покоилась на ней. Казалось бы, как можно было сделать их положение ещё более шатким, но Минхо справился с этой задачей на пять с плюсом. Теперь он стоял на коленях, а Хёнджин сидел напротив, почти прижавшись к нему. Именно в таком положение они и замерли на какое-то время. Минхо сглатывает ком, стоящий у него в горле всё это время, и слегка успокаивается, когда адреналин, подстёгивавший его действия, медленно отступает, уступая место чему-то более трезвому, а в висках перестаёт ощутимо стучать. Он просто хотел, чтобы Хёнджин почувствовал всё на своей собственной шкуре. Чтобы понял, как он чувствовал себя, находясь в такой ситуации. И теперь он пристально следил за выражением лица Хёнджина, выискивая в нём мельчайшие проблески эмоций. Он жаждал увидеть подтверждение тому, что младший всего лишь заигрался, что его слова и поступки были всего лишь частью импульсивной игры, не несущей в себе ничего большего. Это было необходимо и ему, и Хёнджину. Он прекрасно понимал, что выбрал далеко не лучший способ, чтобы расставить всё по своим местам. С профессиональной точки зрения его действия граничили с недопустимым, а, быть может, уже давно пересекли эту черту. Но в сложившейся ситуации он просто не видел другого выхода. Это было его единственное оружие, единственная возможность поставить точку в этой затянувшейся игре, которую Хёнджин затеял. В глубине души он знал, почему младший вёл себя так. Видел напряжение, застывшее в его позе, уловил нервное подёргивание пальцев, замечал, как его дыхание то сбивается, то вновь становится размеренным. Всё это было следствием стресса, последствием потрясений, которые сегодня обрушились на него с неумолимой силой. Минхо переживал за него. Ему хотелось, чтобы Хёнджин просто успокоился, чтобы он пришёл в себя, вернулся к своему привычному состоянию. Он не хотел быть с Хёнджином жестоким, он лишь желал дать ему ощущение безопасности, даже если для этого приходилось загонять его в угол и раз за разом проверять на прочность границы дозволенного. Хёнджин на мгновение теряет почву под ногами. Не в буквальном смысле, но ощущение такое, словно он шагнул вперёд, не заметив края пропасти. Его глаза расширяются от неожиданности, а улыбка, ещё мгновение назад уверенная и насмешливая, дрогнув, теряет свою силу. Он не ожидал такого поворота. Не ожидал, что Минхо может так легко перевернуть ситуацию, при этом выглядя, как и прежде, отстранённо и невозмутимо. Он сглатывает густую слюну, уже скопившуюся во рту, но даже это не избавляет от странного ощущения, будто воздух вдруг стал плотнее, тяжелее, пропитался напряжением, которое невозможно разрядить ни словом, ни движением. Кажется, он, наконец, вывел Минхо из себя. — В следующий раз хорошо подумай, прежде чем дразнить меня. И следи за тем, чтобы твоё оружие не использовали против тебя. В будущем тебе может повезти куда меньше. Хёнджин выдерживает небольшую паузу, словно пытаясь понять суть каждого сказанного Минхо слова. Он всматривается в лицо Минхо, выискивая в нём хоть тень неуверенности, хоть намёк на нервозность, но... ничего. Безупречно ровное выражение, холодный, почти отстранённый взгляд. Минхо, как всегда, носит свою броню с пугающей лёгкостью, скрывая уязвимость за маской контроля. Но Хёнджин знает: любая броня может дать трещину. Он улыбается. Нет, не просто улыбается, он делает это нарочито открыто, глядя Минхо прямо в глаза. И эта улыбка на мгновение обезоруживает старшего, заставляет его потерять бдительность, что в отношении Хёнджина делать крайне опрометчиво и опасно. Минхо, возможно, совершил главную ошибку в тот момент, когда решил показать Хёнджину, что тот перешёл черту. Решил дать ему возможность почувствовать всё на своей собственной шкуре, осознать, почему так делать нельзя. Только вот он не учёл одного: Хёнджин не тот, кто сдаётся. Даже если проигрывает. Даже если понимает, что оказался в невыгодном положении. И теперь ситуация, которую Минхо так старательно пытался взять под контроль, снова больше ему не принадлежит. Вся ситуация, складывающаяся между ними, была и так слишком многозначительной, и вместо того, чтобы закончить её одни резким словом или действием, Минхо как будто сам подвёл её к новому, пока не изведанному витку. Хёнджин вновь почувствовал преимущество. Пусть Минхо и старается сохранить непоколебимый вид, его тело выдаёт его с головой. Чуть учащённое дыхание, едва заметная напряжённость в пальцах, интуитивное желание отстраниться — всё это говорит громче, чем любые слова. И Минхо понимает это. Осознаёт, что его собственные действия лишь сильнее разожгли ситуацию. — А ты, оказывается, можешь быть таким заботливым, Минхо-хён. Мне это нравится. Невинный взгляд Хёнджина медленно превращается в хитрый прищур. В уголках его губ играют тени улыбки — лёгкой, уверенной, почти ленивой. Он видит, как его слова попадают точно в цель, как они пробивают идеально выстроенную броню Минхо. Казалось бы, ничего особенного, обычная фраза, но интонация делает своё дело. Мягкий, чуть более низкий голос, тонкий, но явно уловимый намёк — всё это заставляет старшего замереть, пусть и всего на мгновение. Минхо пытается сделать вид, что слова младшего на возымели на него должного эффекта. Смотрит на Хёнджина с лёгкой усмешкой, будто тот только что сморозил очередную глупость, не стоящую внимания. Но вот только уголки его губ едва заметно дрожат, он слишком напряжённо сдерживает смущение, что едва не прорывается наружу. Он молча отпускает рукава своей кофты, позволяя ткани медленно сползти по плечам младшего вниз, и, как ни в чём ни бывало, поднимается на ноги. И пускай игра Минхо выглядит достаточно убедительной, Хёнджин слишком хорошо умеет замечать детали. Он подмечает каждую мелочь: дрогнувший взгляд, едва ощутимую неуверенность в движениях, то, как Минхо на долю секунды колеблется перед тем, как уйти на безопасное расстояние. И, конечно же, его горящие уши. Младший прячет победоносную усмешку, но внутри ликует. Это его маленькая, но безоговорочная победа. И эта мысль только сильнее раззадоривает его. Минхо, в свою очередь, слишком хорошо осознаёт, что дал Хёнджину моральное преимущество. После этой последней фразы он даже не сразу нашёлся, что ответить. И теперь, выпрямляясь, он смотрит на младшего уже иначе, строже, предупреждающе. Тот же невинно теребит в руках его кофту, задумчиво разглядывая её, словно уже продумывает новый ход, новую выходку, новую попытку вывести старшего из равновесия. Минхо прищуривается, делает шаг вперёд и, не отводя взгляда, резко выхватывает кофту из его рук. Их пальцы на секунду соприкасаются, а затем ткань исчезает из ладоней младшего. —Хёнджин, тебе нужно научиться уважать старших и знать о границах допустимого. Я твой преподаватель, а не подружка, с которой ты можешь устраивать подобные игрища. С этими словами Минхо аккуратно бросает свою кофту обратно, позволяя ткани мягко накрыть ноги Хёнджина. Движение небрежное, но в нём читается что-то большее. Что-то невидимое, неуловимое, что остаётся между ними, даже когда Минхо разворачивается и делает шаг прочь, намереваясь вернуться в тепло здания. Он жмурится, пытаясь отогнать ненужные мысли. Ему не хочется задумываться о том, что его слова, возможно, прозвучали слишком грубо. Слишком холодно. Слишком отталкивающе. Он просто надеется, что Хёнджин уже достаточно далеко от негативных мыслей, чтобы не воспринять его реакцию на личный счёт. Только вот Хёнджин сразу считывает его поведение как мягкую капитуляцию. Он всё ещё отчётливо слышал заботливые и тёплые нотки в отчитывающем тоне старшего. Видел в глазах Минхо гордость и искринки радости, когда тот продолжал улыбаться. Хёнджин благодарен. Не за эти слова, не за строгий тон и даже не за саму заботу. А за то, что Минхо понял. Что увидел, как он запутался, как увяз в собственных мыслях и без лишних вопросов постарался исправить ошибку, совершённую Хёнджином. Пусть старший старательно делает вид, что стоит выше всех этих игр. Пусть поддерживает свой привычный образ взрослого серьёзного мужчины. Но Хёнджин-то видит. Он замечает лёгкий, едва уловимый огонёк в его глазах, который не может спрятать даже этот угрюмый вид. И именно поэтому он не чувствует поражения. Напротив. Он смеётся. Чисто, задорно, будто празднуя свою крохотную, но такую значимую победу среди череды поражений. Хёнджин счастлив. Не потому, что выиграл в этой странной, ни к чему не обязывающей игре, а потому, что Минхо остаётся на его стороне. Даже когда он ведёт себя необдуманно. Даже когда испытывает его терпение. Даже когда балансирует на грани дозволенного. Он не хочет терять Минхо. Тем более по такой глупой причине. Он пришёл сюда, потому, что хотел тишины. Потому что ему хотелось, чтобы весь мир оставил его в покое. Чтобы не видеть, не слышать, не ощущать рядом ни одну живую душу. Но теперь он понимает, как безмерно благодарен за то, что Минхо нашёл его. За то, что тот не просто оказался рядом, но и сумел отвлечь, рассмешить, вытащить его из этого вязкого болота мыслей. За то, что не отвернулся. За то, что его выходка не оттолкнула Минхо, а наоборот, даже несмотря на нервозность, он, кажется, сам получал удовольствие от их общения. Но больше всего Хёнджин благодарен за другое. За то, что Минхо показал ему, что ему нужны люди. Просто не все. Просто не всегда. Просто они должны быть правильными. Теми, кто рядом не из вежливости, не из долга, не по привычке. Теми, кто чувствует его, даже когда он сам не понимает себя. Таким, как Минхо. Хёнджину стоит быть осторожнее. Он понимает это. Каким бы понимающим и терпеливым ни был Ли, сегодня он и правда почти перешёл черту. Хотя, если быть честным, он не просто был на грани, он пересёк её. Но Минхо вовремя их вернул. Лёгким движением, без лишних слов. Он действительно читает его, как открытую книгу. Видит чувства Хёнджина так, будто они выписаны у него на лбу в режиме реального времени. Минхо не обращает внимания на картинку, которую Хёнджин старается транслировать миру. Он смотрит глубже. Но ведь и сам Минхо – просто человек. В его голове происходит такое же огромное количество процессов, как и в голове у любого другого человека. Он так же подвержен самокопанию. Так же не всегда уверен в себе. И даже ему бывает сложно оставаться невозмутимым, когда он теряется контроль. Хёнджин это понимает. И он обязательно постарается быть осторожнее. Но вот отказать себе в удовольствии подразнить старшего? Никогда. — Хён, ты же понимаешь, что только что проиграл, правда? — Не понимаю, о чём ты, но знаешь, как говорят? Мечтать не вредно. Минхо даже не остановился. Он небрежно бросил последнюю фразу через плечо и, не оборачиваясь, вошёл обратно в здание университета. Дверь за его спиной с лёгким щелчком закрылась, отрезая его от осенней прохлады. Он улыбнулся. Беззлобно, ярко, искренне. Так улыбаются, когда признаются себе в чём-то неожиданном, но приятном. Ему понравилась эта игра. Понравилась так же, как и нравилась сама динамика их взаимоотношений. В его жизни было немного людей, которые могли так легко зацепить его и сердце, и разум всего одним сказанным вскользь словом. Одним неожиданным жестом. Одним своим непредсказуемым поведением. Долгое время Минхо сторонился таких людей. Ему всегда казалось, что спонтанность – это хаос. А хаос он не любил. Он предпочитал порядок, предпочитал держать всё под контролем, просчитывать наперёд. Страх неизвестности, страх того, что он не сможет вовремя остановить ситуацию, и та выйдет за пределы дозволенного, заставлял его искать стабильность. Выбирать тех, кто не бросал вызов, кто не вызывал в нём слишком много эмоций, кто не ставил под сомнение его привычный ритм жизни. Но с Хёнджином всё оказалось иначе. Он был непредсказуемым. Любил бросать двусмысленные, колкие фразы, любил дразнить, провоцировать, спорить. Он не стеснялся отстаивать своё мнение, не боялся выражаться громко, ярко, с напором. Он был честным, живым, эмоциональным, иногда даже слишком. Наверное, правильно говорят, что противоположности притягиваются. Иначе как объяснить то, что их связь с каждым днём только крепла? Как объяснить, что Минхо нарушал один за другим свои собственные принципы и не чувствовал из-за этого ни капли сожаления? Как только тяжёлые металлические двери скрывают Минхо из виду, оставляя Хёнджина наедине с хаосом собственных эмоций, младший тут же подскакивает на ноги. Сердце ещё стучит где-то в горле, а в голове всё ещё звучит его голос, отголоском отдаваясь внутри. Он почти моментально срывается с места, намеревается догнать своего преподавателя. Он прекрасно понимает, что ещё чуть-чуть, и он бы облажался бы по полной, но отгоняет от себя непрошенные мысли. Хёнджин не хочет, чтобы всё, что сделал для него старший, оказалось бессмысленным. Раз Минхо не сделал из всего случившегося трагедии, значит, и он не должен. Возможно, однажды они обсудят всё, что произошло. Однажды, но не сейчас. Сейчас всё, чего хочет Хван — это ещё немного побыть в его компании. Ещё немного удержаться в этой лёгкой, едва уловимой, но такой ценной для него близости. Если Минхо позволит. Ли всегда был тем, кто протягивал руку первым. Тем, кто оставался рядом, несмотря на всё. Несмотря на ошибки, которые Хёнджин, кажется, коллекционирует с особым рвением. И теперь он готов следовать за этой рукой. С желанием ухватиться покрепче. С этими мыслями Хёнджин почти подпрыгивает от радости, когда ему, наконец, удаётся догнать Минхо на лестничном пролёте. Он будто забывает о прошедшем напряжении, словно его эмоции переключаются мгновенно. Широкая солнечная улыбка не сходит с его лица, озаряя собой всё пространство вокруг них и делая каждый шаг, пройдённый вместе, особенным. Минхо же, напротив, держится отстранённо. Он будто намеренно не замечает младшего. Его взгляд скользит мимо, проходится поверх его макушки, изучает стены, будто в пустом коридоре есть кто-то ещё, кого он пытается высмотреть. Но Хёнджин не из тех, кто легко отступает. Он дергает Минхо за рукав, почти играючи, с той самой лёгкостью, что присуща ему одному. А потом звонко смеётся. Весело, задорно, искренне, так, что этот смех отдается эхом по коридору. Минхо вздыхает. И всё же, несмотря на всю его попытку сохранить невозмутимость, уголки его губ дёргаются. — Хён, а ты помнишь, что обещал накормить меня? Помню, ты говорил что-то о том, что устроишь для меня самый сытный ужин на свете, потому что я сегодня был умничкой. Хёнджин бросает на Минхо свой самый невинный взгляд, будто бы это не он всего пару минут назад доводил старшего до красных щёк своими колкими двусмысленными фразами. Для полноты образа он ещё и слегка наклоняет голову в бок, словно невзначай, но на деле с точным расчётом. Каждая мелочь в его позе, в том, как мягко изгибаются уголки губ, в том, как небрежно он моргает — всё это было тщательно продуманным актом, исполненным с пугающей естественностью. Минхо смотрит на него и в очередной раз тяжело вздыхает. Затем показательно, почти с преувеличением закатывает глаза, отчаянно стараясь не выдать ухмылку, которая предательски норовит появиться на его лице. То, как старательно Хёнджин изображает из себя ангела, когда ещё совсем недавно осыпал его провокациями, не могло не забавлять его. — Ты уверен, что не выдумал это в своей голове? Я как-то не припоминаю, чтобы ты правда заслуживал подобного обещания. — Ну-у, если ты не хочешь меня кормить, то, наверное, я пойду один... есть какой-нибудь скучный рамён... грустно поглядывая на проходящих мимо меня счастливых, не одиноких людей. Хотя, если честно, я думал, что ты всегда держишь своё слово, и мы сможем сегодня вместе вкусно покушать... Но ты только не подумай! Ты мне ничего не должен, я всё понимаю… Хёнджин шумно, преувеличенно вздыхает, будто только что столкнулся с величайшей трагедией своей жизни. Будто мир рушится прямо у него под ногами, и виноват в этом, разумеется, Минхо. Но даже сквозь эту драму в его глазах пляшет хитрый огонёк. Он искоса наблюдает за старшим, внимательно отслеживая малейшие изменения в его выражении. Тяжёлый вдох. Ещё один. Затем третий, особенно громкий. Будто с каждым новым вздохом мир становится для него всё тяжелее и невыносимее. Он прямо-таки испускает волну мнимого разочарования, старательно демонстрируя, как жестоко и несправедливо обошёлся с ним старший. Минхо хмурится, но этого уже недостаточно, чтобы обмануть Хёнджина. Он видит, как старший стискивает челюсти чуть крепче обычного, как моргает на секунду дольше, словно борясь с желанием закатить глаза снова. Он видит, как его невозмутимость даёт трещину. И когда Минхо, наконец, сдаётся, пусть даже с самой мрачной миной на лице, Хёнджин торжествует. Пусть преподаватель продолжает делать вид, что эта ситуация его раздражает. Они оба знают, что это не так. — Мы поедем к бабуле Хэвон, если ты перестанешь вести себя, как обиженный ребёнок. Уж у неё точно найдётся, чем накормить такого мелкого обжору, как ты. И хватит называть меня хёном, тебе не идёт подобное подхалимство. — Тогда зачем медлить и тратить время впустую? Бабуля Хэвон всегда кормит так вкусно! Кстати, скажу тебе по секрету, Минхо. Мне кажется, что Хэвон меня любит больше, чем тебя. Хёнджин вспыхивает, едва услышав про бабулю Хэвон. Вся его суть наполняется светом, словно в пасмурный день неожиданно выглянуло солнце. Его глаза сверкают, а уголки губ взлетают вверх в широкой искренней улыбке. Рука мгновенно соскальзывает с рукава пиджака Минхо, но лишь для того, чтобы тут же крепко ухватить его за запястье и потянуть за собой. Он не терпит промедлений, всё его существо стремится прочь из университетских стен. Минхо же реагирует предсказуемо. Хёнджин не видит, но почти чувствует, как старший закатывает глаза и недовольно морщится, едва переставляя ноги, вынужденный подстраиваться под бешеный темп младшего. В этом есть что-то забавное. Минхо идёт, словно на верную погибель, точно зная, что сопротивление бесполезно, и всё же на мгновение медлит, будто надеясь, что его пощадят. Но Хёнджин не останавливается. Он буквально запихивает Минхо на водительское сиденье, толчком закрывает за ним дверь и тут же, не теряя ни секунды, обегает машину, чтобы занять своё место рядом. Он запрыгивает на пассажирское сиденье с такой лёгкостью, будто это часть отрепетированного десятки раз ритуала. Пальцы ловко защёлкивают ремень безопасности, и он потирает ладони в предвкушении, нетерпеливо скользя взглядом по спокойному профилю Минхо. Машина трогается с места, и Минхо ведёт её медленно, аккуратно, даже слишком, словно бы и не замечая взбудораженного младшего рядом. Ни единого лишнего слова, ни раздражённого вздоха, только ровное дыхание и спокойный взгляд, устремлённый на дорогу. Хёнджин тоже молчит, но его тишина совершенно иного рода. Он мысленно готовит свой желудок к скорому ужину, уже представляя вкус знакомых блюд, тепло уютного ресторанчика, запах свежеприготовленной еды, что окутывает, как мягкое одеяло. И в то же время он украдкой наблюдает за Минхо. В повисшей между ними тишине нет неловкости. Наоборот. Каждый из них чувствует сладостное облегчение. Всё самое тяжёлое уже позади. Будущее пока где-то там, на горизонте, но в этот миг оно не имеет значения. Важно лишь настоящее. Это короткое мгновение, наполненное умиротворением, теплом и чувством, которое хочется сохранить как можно дольше. Хёнджин ловит себя на мысли, что хочет запомнить это состояние. Удержать его, впитать в себя, замереть внутри него, насколько возможно. И пускай он не знает наверняка, но чувствует, что Минхо думает о том же.