in the office

— Да, Лех. Да, конечно. Да я все понимаю. Ага. Нет, Оля тоже слилась, у нее там камни в почках то ли у кошки, то ли у бабушки, я так и не понял. Да ничего страшного. Конечно, беги, встреча выпускников это важно, ага. В октябре. Слушай, а ты разве не в Нижнем заканчивал? Ах, почти вся параллель в Питер перебралась. Удобно. М-гу. Давай, до понедельника. Одновременно с тем, как торопливые извинения СММ-щика Алексея Юрьевича прерывают короткие гудки, Арсений не сдерживается и на выдохе шипит раскатистое «мр-р-разота». Выдал бы что покрепче, но злиться как следует уже не хватает сил — за последние пятнадцать минут он похожие звонки получил от Ольги Владимировны из HR и менеджерки по продажам Ксении Дмитриевны. Стажерка Алена его даже звонком не удостоила: скинула СМС с лаконичным «Дела. Не приду», — и, если быть честным, это лучше, чем выслушивать шаблонные оправдания про больных кошек и бабушек, сдохший аккумулятор в новой машине и внезапную встречу выпускников. Арсений и с первого раза понял намек: никто изначально не планировал ему помогать, потому что он никому не нравится. — Одни мы с тобой, получается, — говорит он уродливой кукле, полулежа сидящей на принтере. Кукла не отвечает (и слава богу). Арсений многое мог бы сказать коллегам. Что ему тоже есть чем заняться в субботний вечер, и он вызвался украшать опен-спейс к предстоящему хэллоуинскому корпоративу не от большой любви к своему коллективу или этому странному празднику. Что ему вся эта поебота с тимбилдингом нахуй вообще не сдалась, он с превеликой радостью сидел бы и анализировал данные на удаленке. Что ему и хорошее отношение коллег ни к чему, ненавидьте себе на здоровье; но тут нюанс: ненавидеть надо за дело. А его козлом отпущения сделали несправедливо, и вот это Арсения бесит. Он только поэтому и прислушался к совету Позовой: завоевать расположение коллег делом, а заодно воспользоваться неформальной обстановкой и выкрутить на максимум свое обаяние. Как итог — стоит в кругу из цветной бумаги и скотча посреди пустого полутемного опен-спейса в пять часов вечера в выходной, а из потенциальных жертв его выкрученного обаяния: стремная кукла на принтере и похмельный охранник внизу. Еще неизвестно, кто из этих двоих пугает Арсения больше. Чувствуя, как жжется в горле смесь из обиды и унижения, Арсений все-таки матерится сам для себя, встряхивает головой, сжимает и разжимает кулаки несколько раз. Мало того, что все его кинули, самому не слиться: сам вызвался, сам притащил не только набор для детского утренника, но и запарился, пробежался по антикварным магазинчикам и барахолкам и накупил старья, чтобы создать антураж. Еще и пару бутылок игристого захватил. Да, по скидке, но, знаете ли! — А вот и не нужен нам никто, — хочет уверенно припечатать Арсений, но голос предательски сипит. Все та же кукла блестит на него единственным глазом без капли сочувствия.

``

Нет, ну черт его дернул полгода назад уйти со старого места работы. Все же нормально было! Ладно, может, не очень нормально: после покупки их небольшого агентства новым владельцем почти все начальство ушло, бонусы урезали чуть ли не вдвое, половину штата несколько месяцев не могли официально нанять, клиенты потеряли к ним годами наработанное доверие, о прежней атмосфере полного взаимопонимания пришлось забыть — стоял такой кавардак, что утопающим было не до ближнего своего. Арсений терпел долго, пересидел многих куда более преданно любящих свою работу товарищей, но в итоге и он не выдержал. С тонущего корабля спрыгнул одной из последних крыс, запутавшейся в занавеске в капитанской каюте, и обнаружил, что все крысиные шлюпки и даже крысиные двери уже скрылись за горизонтом, и до берега пришлось добираться вплавь. (А вот это вот, про капитанскую каюту, это зачем вообще вспомнилось? Не надо об этом вспоминать, там нет ничего хорошего, Арсений и так стремительно теряет самоуважение сидя прямо сейчас на ковролине с куском цветного картона в одной руке и ножницами в другой). В общем, куда пристроить свою озябшую тушку, Арсений искал в очень сжатые сроки и в не особо здравом уме. И с условиями, на самом деле, повезло: платят тут хорошо, система работает слаженно, — только вот не повезло со всем остальным. — Нет, ты понимаешь? Они все на меня обозлились, шагу ступить не дают, как дети, честное слово. А главное — ни за что! Разговаривает Арсений по-прежнему с куклой, которую снял с принтера и посадил напротив, облокотив тяжелой фарфоровой головой о ножку стола. Кукла все так же безмолвна, но в Арсении уже полбутылки игристого, ему активный собеседник не требуется. Он делом занят: старательно вырезает гирлянды в виде летучих мышей. — Вот, месяц назад буквально, оказывается, был день рождения у этой… Тамары Василь-ны, ну, бухгалтер… ши. Грозная такая тетка, прическа у нее, как будто она скунса поймала и на голову приклеила. И духи эти ее советские пахнут так же. Так вот, всем офисом скидывались, а мне никто не сказал, причем сто процентов специально. И ладно бы, я бы потом отдал, никто бы не узнал ничего, так, нет, надо было это не просто при ней упомянуть, но и в тост вставить. В тост! Встает, значит, глава маркетингового отдела, Владимир-рыч, и объявляет: «Мы все вас, Тамар Василь-на, горячо поздравляем, все за вас пьем, кроме Арсения Сергеевича, у которого, сами понимаете, каждые пятьсот рублей на счету. Да вы не серчайте на него только, может, он вам смарт-часы свои новые даст поносить». Я сижу, думаю, сука, ты охуел? И сатана эта на меня смотрит глазами своими, подведенными так, что она сама уже как енот. Я, вот, уверен, что премию за август мне недодали в итоге. И че? Идти к ней теперь? Да она меня на дубленку пустит! Арсений себя убеждает в том, что, если бы кукла могла, она бы сочувственно покачала фарфоровой головой. В блике ее единственного глаза он видит тоску — вопрос, конечно, по его ли репутации на рабочем месте или по давно ушедшим счастливым годам ее неприлично долгой кукольной жизни. — Да и по мелочи всякое постоянно. В принтере картридж закончился? Никто якобы понятия не имеет, где новый. Идут кофе пить — я, разумеется, нахуй иду. Скидывают на меня бестолковые муторные таски, для которых, вообще-то, существуют стажеры, я в итоге не успеваю с отчетом, мне прилетает от начальства, а результат той хуйни, в которую меня запрягли, никому оказывается не нужен. Арсений делает большой глоток из бокала и морщится: пить теплое игристое безо льда — сомнительное удовольствие. Но на трезвую голову выносить это сил уже никаких. У него руки в клее-карандаше, клее «‎Моменте»‎ и кусках скотча одновременно, потому что он все никак не мог определиться, как лучше закрепить плащ из фетровой бумаги на распечатанном графе Дракуле. Еще у него не получились статуэтки привидений, хотя, казалось бы: подставка и накидка, — и он три раза перерисовывал плакат со смеющейся тыквой. А ведь ему потом у настоящей тыквы рожу вырезать. — И, понимаешь, — Арсений бубнит, упорно пытаясь заставить хоть одно привидение стоять ровно, напрочь забыв про гирлянды, — я же не такой человек, который будет сидеть и терпеть. Я, вообще, по секрету, как… тварь себя иногда веду. Но это в ответ! И то, не разгуляешься, потому что я все-таки хочу тут работать, плюс, опять же: началось не из-за чего. Просто, будь моя воля, я бы плюнул на них и не тратил энергию. Но нет, тут же ценится командный дух, увольняют, если не впишешься, а искать работу сейчас… Да стой ты на месте! Привидение, неумолимо кренящееся в бок, замирает на пару секунд, будто бы в страхе, но — нет, все-таки падает. Арсений в попытке его остановить задевает с горем пополам прилаженный плащ графа Дракулы, не успевает сообразить, дергает рукой и с треском рвет его пополам, потому что фетровая бумага, может, и отказывалась крепиться к картону, а вот к липкой коже — пожалуйста. И вот он сидит: весь перемазанный в клее, следах маркера, с куском бумажного плаща, болтающимся на ладони. По правую руку у него почти уговоренная бутылка игристого, по левую — страшная кукла. И нет в целом мире ни единой живой души, с которой Арсений бы мог разделить свое горе. Он воет, уронив лицо в ладони. — Нет, — гаркает, рывком поднимаясь на ноги, — нахуй. Не мое это. Будем наводить красоту по-другому. Почему я домой не уйду, спрашиваешь? — никто у него ничего не спрашивал. — Да чтобы им пусто было. Стремительной — и не слишком ровной — походкой Арсений идет к внушительных размеров пакету, куда упаковал все свои покупки. Может, рукоделие и не его сильная сторона, но с тем, чтобы расставить красиво всякие старые книжки, порвать и набросить на полки пожелтевшие кружева, развесить тяжелые амулеты и пристроить пару треснувших мутных зеркал он справится. Наверное. Должен. К его великому облегчению, это оказывается даже весело: хозяйничать на столах опостылевших коллег во имя искусства. Освобождая место для книг и зеркал, отправляются в ящики все несомненно важные бумажки — пусть, пусть поищут, — кружева и декоративная паутина крепко лепятся, закрывая по пол монитора, сверху летят черные пайетки — чтоб вы их до конца своей карьеры из клавиатур выковыривали, — только брызгать фейковой кровью на сидения компьютерных кресел Арсений все-таки не решается: тонкая грань между мелким пакостничеством и порчей имущества, за которую прилетит по кошельку. Хотя главе маркетингового отдела Владимир-рычу — очень хочется. Тем не менее вторую бутылку игристого Арсений открывает в заметно приподнятом настроении. Думает, куда бы пристроить Одетт — да, это та стадия опьянения, которая «стремной фарфоровой кукле с одним глазом надо дать подходящее имя». Решает, что на нее можно и кровью брызнуть и поставить все-таки прямо на угол стола к Владимир-рычу, чтобы встречала своим покрытым разводами и мелкими трещинами очаровательным личиком каждого, кто зайдет в опен-спейс. — Доведи его до инфаркта, радость моя, — ласково приговаривает Арсений, расправляя ее кружевную юбку. Одетт кивает — это просто у нее голова плохо держится, но Арсений доволен. Он снова пританцовывает к пакету, но тут же мрачнеет: на самом дне лежит одинокая книга, а это значит, что веселая часть кончилась так же быстро, как и началась. Дальше — новый круг ада из клея, цветной бумаги, фетра, картона, маркеров и — вот в эту сторону даже думать страшно — тыкв. Книгу Арсений берет под мышку, садится, стелет перед собой газету и подтаскивает продуктовый пакет с тыквой и кухонным ножом, потому что глаза боятся, а руки делают. Ну и чтобы поскорее с этим закончить. — Я скажу тебе, социум — штука крайне переоцененная. Вот тут, например, «дружный молодой коллектив» большими буквами в начале каждой вакансии, а толку? Ай, блять, — пока Арсений пытается взять поудобнее тыкву, книга вываливается, раскрывшись на случайной странице. Он продолжает, махнув на это рукой: — Сижу, молодой и дружный. Один. Да сука! Нож совсем новый, а Арсений не совсем трезвый, так что при попытке снять с тыквы «крышку» он, не рассчитав, проезжается себе по ладони лезвием. Не глубоко, ну, не критично, но кровь выступает тут же, много, течет по запястью в рукав и капает на пол — спасибо, что на газету. Арсений вертит головой, вытянув вперед окровавленную конечность, пытается вспомнить, где тут аптечка. Не вспоминает, потому что понятия не имеет. Матерясь, начинает вставать, позабыв о тыкве; та в итоге скатывается с колен, сбивает стоящий рядом бокал, и, хотя он пустой, у Арсения срабатывают рефлексы: он пытается из раскоряченного положения броситься в бок, теряет равновесие и — раненной ладонью упирается прямо в открытую книгу. — Да ебаный в рот, что это нахуй такое! — Арсений взрывается. — Сука! Хоть бы кто, блять, пришел и помог, так нет, нет! Умру сейчас от заражения крови, нормальная будет декорация к Хэллоуину?! Уебки, блять, дранные! Пиздец! Просто пиздец! Он вскакивает, кажется, порвав у старой книги, намоченной его кровью, пару страниц, и вылетает из опен-спейса, широким шагом направляясь в сторону туалетов. Лампочки в коридоре гаснут на пару секунд.

``

Кровь останавливается не скоро. Рука под струей ледяной воды успевает окоченеть, а с нее все течет и течет насыщенно-красное. Когда становится хоть чуть-чуть получше, Арсений закрывает кран, прикладывает к ладони пару сложенных в несколько раз бумажных полотенец и плетется назад, бормоча под нос, что засудит тут всех к хуям от Владимир-рыча до Тамары Василь-ны. Так и быть, помилует стажерку Алену, ей, наверно, и так несладко. Толкая ногой дверь офиса, Арсений с удивлением замечает, что изнутри его обдает холодком — неужели окно не закрыл? А открывал разве? С еще большим удивлением, пройдя в опен-спейс, он обнаруживает человека. — Здрасть. Человек оборачивается. Это молодой мужчина. Высокий, выше Арсения. Он в каком-то… черт его знает, то ли длиннющем плаще, то ли балахоне, то ли просто замотан в черную занавеску с ног до головы. Только половина лица выглядывает: бледная, чуть ли не белая. Удивительно ярко вспыхивает зеленым единственный видимый глаз — наверное, линзы. — Зачем призвал ты меня? — голос у него какой-то… прям бр-р. Бас такой… пробирающий. Звучит будто бы отовсюду и в собственной Арсовой голове. Арсений ежится. — Я ничего не заказывал, вы дверью ошиблись, наверное, — пожимает плечами с усталым вздохом. — Кто вообще мог вызвать курьера в субботу вечером в закрытый бизнес-центр, понятия не имею. На охране спросите. Стремительно замерзая, Арсений окидывает взглядом окна, но ни одной открытой створки не обнаруживает. Проходит мимо мужчины в черном, чтобы заглянуть за угол и проверить кондиционер — выключен. А морозом пробирает до самых костей. Арсений оборачивается и вздрагивает — мужчина стоит прямо перед его лицом. — Ты вызвал меня, — повторяет все тем же басом. — Я же говорю, вы ошиблись, — Арсений делает шаг назад. — До лифта вас проводить? — Арсений. Арсений опешивает. Нездорово-ярких зеленых глаза на него теперь глядят оба два, вкупе с собственным именем этим грохочущим голосом — вгоняют в ступор. Арсений даже забывает, что ему холодно, и что рука ноет, занят осмыслением происходящего. И тут до него доходит. — А! Неужели совесть проснулась? — и улыбка ползет на лицо. — Таки прислали кого-то в помощь, надо же. Слушай, ты очень вовремя. Я тут, это, — Арсений поднимает ладонь, большим пальцем прижимая уже ощутимо пропитавшиеся кровью бумажные полотенца, — немного недееспособен. Зовут тебя как? Теперь очередь незнакомца лупить на него глаза. Отвечает он куда тише, уже похоже на нормальный человеческий голос: — Антон… — Только давай без отчеств, — Арсений перебивает, чем еще больше сбивает беднягу с толку. — Прости, я на нервах, — нервно усмехнувшись, встряхивает головой. — Пить будешь? Спустя небольшую паузу ему неуверенно кивают. — Так, обожди тогда. Моментально почувствовав приток энергии, Арсений снова огибает Антона, так и застывшего мрачной фигурой между столов. Лезет за вторым бокалом, оценивает запыленность на свет, решает, что не критично. — Ты раздевайся, наверное, повесить можно… а, да куда хочешь бросай, — говорит, пока наливает им обоим игристое. — Ты от кого? Обернувшись, Антона он вновь обнаруживает прямо у себя за спиной. Как же он тихо ходит. — От Дьявола, — а говорит громко. Уже не настолько, но все равно как-то раскатисто. — От Владимир-рыча? — у Арсения вытягивается лицо. — Не ожидал. Ну, окей, надо будет сказать спасибо. Антона снова приходится огибать, чтобы добраться до импровизированного рабочего места. Только на пол Арсений больше не пойдет, он теперь раненый, к тому же, есть кому делегировать обязанности, так что будет сидеть на удобном кресле. — Раньше начнем, раньше закончим? Антон понятливо кивает. Арсению кажется, что глаза его вспыхивают; взмахнув подолами своей занавески, Антон опять грохочет: — Что прикажешь? Арсений морщится и мотает головой. — Да какой «прикажешь», — фыркает. — Максимум попрошу. В лице Антон не меняется, оно еще и бледное, как застывшая гипсовая маска, но что-то в его позе и в потухшем — буквально — взгляде опять выдает потерянность. Арсений вздыхает. — Ну, тыкву надо вырезать. И гирлянды. И привидений. И плащ для дракулы. В общем, вообще все. Он указывает на гору из материалов и своих неудавшихся попыток в самодельный декор. Антон смотрит туда же, молчит пару секунд, потом поднимает взгляд обратно и говорит нормально: — Кого вырезать? — Ну, тыкву. Лицо. — Чье? — он непонимающе хмурится. — Чье захочешь, — Арсений пожимает плечами, — хоть этого, нашего, «Дьявола», — прыскает. — Главное, чтоб на тыкве. Антон снова опускает взгляд. Поднимает. — Ты призвал меня, чтобы вырезать тыкву? — Говорю же, не только, — Арсений отпивает. — Гирлянды еще, фигурки, работы тут дохера. Садись давай. И ты, это, хоть капюшон сними. Мешаться же будет. Арсений не слепой, разумеется, видит, что Антон этот какой-то странный. Но вопросов Арсений не задает — может, чувак из тех, у кого Хэллоуин начинается первого сентября, может, заигравшийся косплеер или еще какой-нибудь фрик, которого Арсению подсунули в шутку. Не учли, что ему наплевать, лишь бы были рабочие руки в помощь, а все остальное пусть хоть в балахоне ходит, хоть в латексе и на каблуках. Со вздохом Антон снимает капюшон и закатывает рукава. На показавшихся предплечьях у него обнаруживаются другие рукава — ха! — из татуировок: чернильно-черная вязь, разобрать которую в полутьме не получается, какие-то символы (руны?), паутина, повторяющая линии вен, — а на пальцах — с два десятка колец. Арсений пьяно хихикает: кто-то, кажется, решил взять в свои руки возвращение две тысячи седьмого. Антон бросает на него хмурый взгляд, уже сидя на полу и держа несчастную тыкву. — Прости, — Арсений смущенно поджимает губы. — Я немного не в себе. А сам присматривается, не подведены ли у Антона глаза. Не подведены. И вообще, если не считать прикида, татуировок, колец и неадекватно-ярких глаз, он кажется абсолютно обыкновенным парнем. Вообще-то, даже вполне симпатичным. Вон, волосы очаровательно вьются, совсем не вписываясь в образ, смешно поджаты пухлые губы; обиделся, что ли? Обижать симпатичных парней в планы Арсения не входило. Только коллег-ебланов. — Надо срезать у тыквы крышечку, вынуть мякоть, а потом вырезать лицо, — подсказывает он, заметив заминку. Садится ровнее и изящнее берет в руку бокал. По крайней мере пытается. — А ты, кстати, «Дьяволу» кем приходишься? Свой урок по служебным романам Арсений все-таки выучил. Антон со скорбным видом вытирает о полы своей занавески окровавленный нож и вонзает его в тыкву. — Слугой. — Ты на удаленке, что ли? Я тебя раньше не видел. Вместо ответа Антон снова вздыхает.

``

— …а на утро он стоит в этих своих трениках, красивый, подкачанный, просто мужчина мечты, варит мне кофе. Я в таких случаях предпочитаю на ночь не оставаться, но мы так разговорились, что я не хотел от него уезжать. И вот. Стоит, я к нему выхожу, честно скажу, залип. И даже подумал, что, может быть, что-то из этого выйдет. Мы что-то заболтались опять за завтраком, уже далеко за полдень, я потихоньку собираюсь домой. И ничего не предвещает. Он целует меня на прощанье, предлагает вызвать такси, я отказываюсь, но все супер, он сам просит оставить номер, чтобы встретиться еще раз. И я выхожу. Довольный, как слон. Стою у подъезда, а на улице солнышко светит, тепло, но не жарко. Думаю, ничего, что на работе бардак, все обязательно образуется. И тут подъезжает такси, и кто, ты думаешь, из него выходит? — Арсений ставит опустевший бокал на стол, покачнувшись, тянется за бутылкой. — Вероника эта! Андреевна, что б ее. Бутылка стоит слишком далеко и не притягивается к руке силой мысли. Арсений злобно шипит на такую несправедливость, и Антон отставляет в сторону очередное привиденье, не испытывающее никаких проблем с тем, чтобы держать равновесие, чтобы протянуть Арсению руку. Арсений сдается, отдает ему свой бокал. Он сегодня инвалид-лапка-болит, пусть за ним поухаживают. — И, ну, я все понимаю. Правда! — продолжает Арсений, когда бокал ему возвращают с новой порцией алкоголя. — Когда внезапно оказывается, что у твоего благоверного левая квартира, куда он мужиков водит, сложно сохранять хландок… хладонкро… блять. Спокойствие. Сложно сохранять спокойствие. Но я, что, виноват, что ли, что не требую справку об отсутствии брака, когда из гей-бара еду к кому-то домой? Арсений впивается в Антона требовательным — и заметно плывущим — взглядом, ожидая ответа. Антон неуверенно качает головой. — Вот! То есть, окей, ты не в восторге от того, что я у тебя в подчинении. Все понимаю. Уйду. Сам уйду! Но! Выслеживать потом, куда я устроился, чтобы на новом месте испортить мне жизнь? Всплеснув руками от возмущения, накатившего заново, Арсений чудом не проливает шампанское на клавиатуру ближайшего компьютера, но уже об этом не думает. — И теперь, понимаешь, я враг народа, увел мужика из семьи. Сука, он, что, овечка, чтобы его можно было взять и увести откуда-то? Да я даже не виделся с ним с тех пор! — Блаженны вы, когда возненавидят вас люди и когда отлучат вас, и будут поносить, и пронесут имя ваше, как бесчестное, за Сына Человеческого, — отвечает Антон с очень серьезным видом. — Чего? А, нет, знаешь, не отвечай. Как-то так у них диалог и строится. Антон дает немногим больше фидбэка, чем та же Одетт, а даже когда дает, Арсений с трудом понимает, что он такое несет вообще. Но его очень внимательно слушают, кивают, хмурятся, подливают в бокал, еще и делают за него всю работу: тыква стоит красивая с улыбающейся зубастой рожей, готово несколько гирлянд с летучими мышами, у Дракулы не только новенький плащ, но и пара перчаток. Арсению этого, как оказалось, достаточно, чтобы разразиться тирадой на полчаса. — Ну и что мне делать? Увольняться? — на смену злости приходит отчаянье. — Я не хочу! Компания на слуху, отличные условия, плюс, не хочу доставлять им удовольствия. Но невозможно работать в такой атмосфере. Антон заметно оживляется. — Они могут заплатить кровью. — Фу. Нет, давай снизим градус драмы все-таки. И снова сникает. Говоря откровенно, не в привычках Арсения при первой встрече пересказывать симпатичным парням свои прошлые похождения, но этот и сам с приколом. А еще Арсений пьяный, уставший, травмированный и вообще самый-самый бедный на всем белом свете. Вот так. Антон тем временем ставит в ряд к двенадцати привидениям тринадцатое, израсходовав последние материалы, и обращается к Арсению: — Дальнейшие приказания? — с таким скорбным видом, что его становится жаль. — Все это надо расставить. Давай ты гирляндой займешься, а я, — Арсений встает и сам чувствует себя бумажным привидением, с трудом оставшись на ногах, — всем остальным. Антон смотрит оценивающим взглядом, качает головой, тоже встает и усаживает Арсения обратно, надавив на плечи. Арсений ойкает, не успев опомниться, прежде чем приземлиться на скрипнувшее кресло. — Повелевай, — говорит таким тоном, что в подтексте отчетливо слышится «да сиди ты». Арсений куксится, но вставать ему не понравилось: голова закружилась, комната накренилась вбок, произошло какое-то нехорошее шевеление в желудке, — так что смиряется. — Давай тыкву, наверное, на вон тот шкаф, чтобы видно было, — он скатывается ниже, окончательно оставив попытки выглядеть привлекательно. Тут уже все проебано. — Гирлянды на окна, привидений рассовать на полки, Дракулу… Дракулой заклей портрет Владимир-рыча, — Арсений хихикает. — Так, чтобы в жизни не отодрал. Антон кивает и приступает к работе. В какой-то момент Арсений умудряется задремать, сам себя убаюкав легоньким кручением в кресле. Подумать только, напился, распизделся, уснул на рабочем месте — пускай и не в рабочее время — и все это в присутствии незнакомого человека, — мелькает где-то на периферии, прежде чем полутьма офиса моргает в последний раз и окончательно тонет во тьме бессознательного. И еще как-то совсем безотчетно: он же не рассказал Антону, где взять стремянку, как он гирлянды повесит на панорамные окна? Но сделать ничего не получается — Арсений засыпает глубоким сном.

``

Алкоголь — зло. К утру понедельника отпускает головная боль, но тошнота в горле еще скребется; ехать с ней на работу в вагоне метро ощущается так, будто у Арсения тикающая бомба за пазухой. Вот и бери игристое по скидке после такого. Как добирался домой, Арсений не помнит, но днем (или скорее вечером) воскресенья он проснулся в своей кровати и даже обнаружил стакан воды на полу. Подумать о том, как так вышло, ни сил, ни времени не нашлось. То есть, кого стоит поблагодарить, Арсений, конечно, догадывается, но Антон не оставил ни полного имени, ни номера, ни, там, адреса своей темной башни, куда можно было бы отправить ворону с бумажным письмом. Скрылся в ночи, может быть, на метле, а может быть, на ночном автобусе. Странный парень. Прежде, чем выйти на нужной станции, Арсений оценивает свое слегка позеленевшее отражение в окне. Справедливости ради, в таком виде он бы и сам себе не оставил контакты. В бизнес-центр Арсений ползет, как на плаху. Мало того, что чувствует себя отвратительно, теперь еще и терпеть агрессивное недружелюбие со всех сторон целый день. И, очевидно, чтобы его мучения начались пораньше, прямо у входа обнаруживается Владимир-рыч. — О, Арсений Сергеевич! Добр-рое утро! Арсений вздыхает. — Доброе. Нескладный дядька в костюме, который ему где-то безбожно мал, а где-то умудряется быть велик, сочувственно усмехается в бороду. — Неважно выглядите. — Приболел. — Сигаретку? Арсений оценивает свое состояние и решает, что хуже уже не будет. — Не откажусь. Он встает ближе к Владимир-рычу, под навес, мысленно скривившись, берет сигарету из протянутой пачки «Парламента». Может быть, дело в том, что всему существу и так дурно, но даже компания этого пренеприятного мужика сейчас не так уж и беспокоит. Ну, стоит он рядом, пыхтит. Пахнет сосисками. От последнего разве что немного мутит, в остальном — не так уж и страшно. Ну и «Парламент» его — гадость редкостная. — Мы все оценили оформление в офисе, — неожиданно звучит сбоку. — Спасибо вам. Арсений поворачивается, подозрительно вглядываясь в чужое лицо, но не находит подвоха. — Не за что. — Нет, знаете… Нам всем нужно извиниться, наверное. Мне в первую очередь, — он прокашливается, потупив взгляд. — Сотрудник вы надежный, ответственный, но… Сами понимаете, слухами земля полнится, хотя это, конечно, не оправдание. Нехорошо получилось. Не по-людски. Арсений не верит своим ушам, а Владимир-рыч продолжает: — А с кем вы там… семейную жизнь строить предпочитаете, это не наше дело. Что мы, дети малые, что ли? Извините нас, правда, — он наконец поднимает взгляд, и его маленькие светлые глаза на секунду кажутся потемневшими до черноты. — Извинения приняты, — неуверенно отвечает Арсений, напрочь забыв о сигарете в своей руке. — Ольгу Владимировну, Алексея Юрьевича и Ксению Дмитриевну найдите еще обязательно, они тоже хотели с вами поговорить. Да и всем нам очень перед вами стыдно, Арсений Сергеевич. Опять кажется, что его зрачок целиком заглатывает бледную радужку, но он моргает, и все проходит. Арсений провожает его взглядом до стеклянных дверей, от шока даже забыв о своей тошноте. Спустя пару минут он как в дымке заходит внутрь, поднимается на лифте, идет по коридору до нужной двери, толкает ее перед собой. Вышеупомянутая троица ловит его почти сразу же, лопочет извинения чуть ли не хором, но до Арсения долетают обрывки. Он оглядывает опен-спейс — смотрится прямо вау. Вырезанные из бумаги гирлянды выглядят так, будто их делал профессионал на заказ; привидения корчатся в замысловатых позах, подвешенные к потолку; на паутинах сидят большие мохнатые пауки, почти как живые; на стеклах кровавые следы ладоней и огромная пентаграмма; Одетт подвешена на перевернутом кресте. Да это не офис, а готовые декорации для комнаты страха. Как будто Арсений старался и следовал какому-то замыслу, а не напился, порезался и сбагрил всю работу на первого встречного. Кстати об этом. Арсений кое-как вырывается из оцепления наперебой извиняющихся коллег и идет к столу Владимир-рыча. — Извините, что отвлекаю, — на секунду цепенеет, когда видит на шкафу тыкву с такой жуткой рожей, что пробирает до самых костей. Из вырезанных глаз у нее даже текут кровавые слезы. — Кхм. Я поблагодарить хотел за то, что прислали Антона. Он очень помог. Владимир-рыч поднимает на него удивленный взгляд. — Какого Антона? — Ну, — Арсений теряется. — Не знаю, кто он там, кажется, на удаленке работает. Сказал, что от вас, сидел тут, вырезал… — Арсений Сергеевич, — от голоса Владимир-рыча, внезапно зазвучавшего эхом, леденеет кровь, а глаза его — Арсений готов поклясться — становятся черными целиком, — не было никакого Антона. Здесь никого, кроме вас, не было. — Но он же… — Никого. Кроме. Вас. От его тона внутри все сворачивается от ужаса. Арсений пытается вздохнуть — не выходит; оглядывается — и видит, что каждый человек в офисе застыл и такими же черными глазами глядит на него. Волосы встают дыбом, крик застывает в горле. Какого черта тут происходит. — Вам, похоже, совсем нехорошо, — обыкновенным голосом говорит Владимир-рыч, и все тут же заканчивается: коллеги спокойно отворачиваются, возвращаясь к своим делам. На плечо опускается тяжелая ладонь. — Возьмите отгул, Арсений Сергеевич. А может быть, сразу в отпуск? Оплачиваемый, разумеется. Арсений заторможенно поворачивается обратно и пуще прежнего пугается, наткнувшись на искреннее беспокойство на чужом лице. — Отгула хватит, — хрипит. — Замечательно. Тогда идите, я все устрою. А! И, вот, вы забыли, — он вручает Арсению тяжеленную книгу, которую Арсений на автомате прижимает к груди. — Будьте с ней аккуратнее.

``

Арсению с трудом удается побороть желание до самого дома каждые два шага оглядываться через плечо. На улице холодно, в душе холод тоже — другой, от страха, — в метро кажется, что со всех сторон смотрят невидимые глаза, на странно-пустынных улицах — что по углам прячутся тени. Арсений не останавливается даже затем, чтобы посмотреть, какую книгу ему там сунул Владимир-рыч. Страх какой-то детский, иррациональный, Арсений все пытается себя от него отговорить, но не выходит; в голове бегущей строкой «что-за-нахуй». Его разыграть решили? Если так, в пизду это все, увольняется завтра же, берет больничный и идет писать отвратительные отзывы на работодателя на всех платформах. Но даже злостью не удается вытеснить тревогу из головы. Только в лифте Арсений позволяет себе выдохнуть, опирается спиной о стену. Смотрит в зеркало — видок тот еще. Наконец-то разглядывает книгу в своих руках. Не узнает. Открывает и видит засохшие следы крови и несколько порванных страниц. Его начинает мутить — точно пранк, вот уебки конченные. Ключ в двери поворачивает подрагивающей рукой. В квартире прохладно — видимо, окно не закрыл, — но зато не пахнет мужиком, валявшимся в похмелье сутки. Арсений зло скидывает пальто и ботинки, смотрит на книгу, злится сильнее, пинает один ботинок, потом так же зло ставит его на место. Куда-то пропадает херовое самочувствие — Арсений полон сил и желания отомстить. Сейчас только руки помоет, пойдет на кухню, заварит кофе и… — Еб твою мать! — Арсений выкрикивает, застыв в дверном проеме. — Ты что тут делаешь?! За кухонным столом, обняв окольцованными руками большую чашку, сидит Антон. — Здравствуй, — говорит совершенно спокойно и подносит чашку к лицу, чтобы отпить. — Кто ты такой, и как ты тут оказался, я тебя спрашиваю! — Арсений шипит. — Я щас ментов вызову! Дабы подкрепить угрозу, Арсений лезет в карман за телефоном, и… телефона там не оказывается. А где телефон? Телефон остался в пальто. Бля. Антон качает головой с усталым выражением лица. Не двигается с места, только поправляет свою занавеску. — Присядь. — Ты за идиота меня принимаешь?! — Ну, ты первый на моей памяти человек, который случайно призвал демона и заставил его вырезать тыкву. Я понятия не имею, за кого тебя принимать. Арсений опешивает. — Чего? — Присядь, говорю. Может, от шока у Арсения не получается сгенерировать ответную реплику, и он просто слушается. — Объясняю на пальцах, — Антон вздыхает, жестом просит положить книгу на стол и открыть. — Это — книга по черной магии. Это, — он указывает на окровавленный разворот, — заклинание призыва. Это — кровь, которая закрепляет связь. Это, — указывает на себя, — демон. Это, — и на Арсения, — горе-контрактор. Доступно? У Арсения вырывается нервный смешок. — Это — самый безумный бред, который я когда-либо слышал. — Ага. Значит, смотри. Антон встает и по очереди снимает все кольца. Пару секунд смотрит на Арсения немигающе, а потом — ему вдруг с хрустом выламывает позвоночник. Арсений, коротко вскрикнув, вжимается в стену. Комнату застилает дым. У Антона из груди вырывается оглушительный рев, он с треском увеличивается в размерах, татуировки выплескиваются из краев, затапливая всю поверхность кожи чернильно-черным, кудрявые волосы вытягиваются в толстые завитые бараньи рога, из-под плаща показываются ноги и тут же превращаются в копыта, а на руках вырастают когти. Когда Антон, выросший метров до трех, опускает голову, Арсений видит вместо лица ужасающе человекоподобную морду овцы с тремя парами глаз — ярко-зеленых, с прямоугольным зрачком. Адское парнокопытное выдыхает пар из ноздрей, наклоняется ближе, и Арсений кричит. — Ну и чего ты орешь? — грохочуще раздается со всех сторон. Арсений не отвечает, хотя так и тянет рявкнуть «ну подумай, блять!», продолжает кричать; закрывает глаза, когда тварь наклоняется ближе; закрывает уши, когда она говорит что-то еще; мотает головой, из всех сил пытаясь выдернуть себя из кошмара, потому что не может, не может все это на самом деле происходить. Сердце бешено стучится о ребра, от запаха дыма болит голова, Арсения трясет. Он не знает, сколько сидит, сжавшись в комок на стуле, но, когда находит в себе смелость приоткрыть один глаз, ничего нет. Открывает второй, опускает руки, поворачивает голову. Антон сидит напротив и как ни в чем не бывало надевает кольца обратно на пальцы. Арсений пытается проморгаться. Успокаивает дыхание и прокашливается. Все еще дрожит, уши застилает эхом собственного сердцебиения, внутренний голос продолжает несвязно орать, а на язык уже просятся неуместные шутки; потому что, если бы не пошутил в лицо хтонического чудовища, Арсений не был бы Арсением. — Я так понимаю, по гороскопу ты овен? — он спрашивает со смешком. Антон поднимает взгляд от своих рук. — А ты, видимо, все-таки идиот.

``

Небо за окном уже темное, горят фонари, когда Арсений на самом деле приходит в себя достаточно, чтобы поддерживать диалог. Он успевает выяснить, что и внешний вид офиса, и сегодняшнее поведение коллег — дело рук Антона (а точнее, Антониуса, но Арсений в рот ебал). По словам Антона, он их «всего лишь слегка припугнул», раз проливать кровь ему запретили. Арсения все еще слегка потряхивает после Антонова шоукейса своей истинной формы, так что он представить боится, что лицезрел Владимир-рыч, чтобы стать таким шелковым. Сейчас он расхаживает по кухне взад-вперед, вслух структурируя полученную информацию. — То есть, я случайно тебя призвал, когда капнул кровью на книгу. — Капнул, ага, — Антон фыркает. — Детали, — Арсений отмахивается. — И теперь мы связаны. Что это значит вообще? Я же уже приказал тебе вырезать тыкву. Ну, сам дурак, что такую мелочь, но мы разве не квиты? — Нет. Ты пролил кровь, контракт закреплен за твоей душой, чтобы сделка считалась закрытой, я должен сделать что-то равноценное. — А что равноценно душе? — Ну, точно не декорирование офиса. Арсений останавливается, массирует пальцами виски. — Так, ладно. Это потом. Другой вопрос: почему ты разговариваешь нормально? В прошлую встречу были одни цитаты из библии. — Я денек посмотрел, как у вас все устроено. Меня последний раз лет пятьсот назад призывали, надо было словиться. То есть, день потребовался пятисотлетнему демону, чтобы сойти за обыкновенного чувака. Ладно. Допустим. — А если, скажем, в теории, я так ничего равноценного и не прикажу, то что? Антон разводит руками. — То я с тобой тут застряну. — Ага. То есть, в теории, — Арсений щурится, — я могу еще пятьдесят лет заставлять тебя мыть посуду и встречать курьеров? Антон хмурится. — В теории. — Ага-а. Арсений подходит поближе и кладет ладони Антону на плечи. Антон смотрит непонимающе, но не дергается. Возвращаясь к полузабытой теме, в человеческой форме Антон очень даже красивый. Если подумать, это идеальный вариант: заполучить себе полезного в быту симпатичного парня. Который на самом деле адский баран, но кому какое дело. — А давай тебя переоденем, — Арсений тянет с улыбкой. Антон чуть-чуть отстраняется. — А давай лучше ты пожелаешь, там, несметных богатств или власти над человечеством, или славы, и я пойду? Арсений запускает пальцы Антону в волосы — ну какое чудо кудрявое, и не подумаешь, что вылез из преисподней. — Не-а. Не давай. Арсений думает, что, куда больше, чем черный, Антону пошел бы розовый.