Часть 1

Кофе горячий и крепкий — дома нет молока. Кофеин мгновенно бьет по оголенным нервам. Мегуми накручивает себя — он не действует так быстро. Мегуми как на иголках. Не может усидеть на одном месте и ерзает, не может ни на чем сосредоточиться, не может отвлечься. Сатору — самый ужасный из тех, кого Фушигуро когда-либо знал. Конченый идиот, хуже собственного отца. Всегда этот придурок заставлял нервничать до тремора и сбитого дыхания. Этот раз — не исключение. Ему почти оторвало руку, ему точно задело все вены и артерии, он потерял много крови. С места битвы Годжо уносили бледного настолько, что цвет лица был схож с цветом волос. Самому Мегуми запретили ехать в больницу, мол, он тоже устал и нужно отдохнуть. Если бы это было неправдой, если бы у него оставались силы, он бы применил технику. Он бы истребил каждого врача шикигами, вырвал бы у них почти бездыханное тело и позорно сбежал оплакивать. Но он еле стоял на ногах и, скрипя зубами, позволил им забрать Сатору. В первый и последний раз. Поспать не удалось, отдохнуть — тоже. Кое-как обработал глубокие ранения и лежал, тупо рассматривая потолок их спальни. Давно пора вырвать эту привязанность из себя. Вырвать с корнем, уничтожить и зажить нормально. Она, привязанность, для Мегуми то ли панацея, то ли больная зависимость. Сатору придал смысла засыпать и просыпаться, бороться и побеждать. Сатору сам стал смыслом. Окрасил его жизнь своей навязчивостью и поведением взрослого ребенка. Мегуми заранее уверен, что это ничего хорошего не даст. Пока не давало. Не давало ничего, кроме постоянных нервов за жизнь самоуверенного идиота. Всегда выебывается и ведет себя так, будто всесилен — Фушигуро больно и страшно признавать, что это действительно так. Мегуми не хочет быть с ним ни на одном задании. Сатору каждый раз смотрит на него своими невероятными, красивыми и глубокими блестящими глазами. Гуми тонет в них, захлебывается, но даже не пытается барахтаться. Сатору постоянно говорит что-то вроде «Хочу покрасоваться перед любимчиком». Каждая секунда после этой фразы наполнена ненавистью к учителю. Страх настолько тягучий и вязкий, что Мегуми не может пошевелиться. Если глаза Годжо — холодное, но уютное море, то страх этот — болото, которое тянет вниз, в трясину, не давая шансов вырваться. Не может ни пошевелиться, ни сказать что-нибудь озлобленное. Завязывается крепким узлом где-то в горле, передавливает все и душит. Даже голова пустая. Он внимательно ловит каждое движение, становится натянутой струной. Одно неверное — порвется, сломается. А Сатору развлекается, зная, как его мальчик за него боится. Это придает ему сил и желания издеваться дальше, убивать нервные клетки Фушигуро медленно и мучительно. Так, чтобы он чувствовал это физически. Так, чтобы удары по Годжо фантомно передавались и ему. Так, чтобы дома он с ненавистью орал и грубо зализывал каждую царапинку. Для Сатору это особый вид мазохистского наслаждения, от которого он не готов отказаться. Никогда это не приводило ни к чему серьезному, кроме разъяренного — милого — Мегуми. Но в этот раз Годжо даже потерял сознание. Впервые на памяти Фушигуро. Это заставляет злиться до потери рассудка, до желания взять и добить. До слез. Еще больше Гуми злится, когда Сатору возвращается посреди ночи с перемотанной до плеча рукой, с болезненно бледным лицом и своей тупорылой улыбкой. Безумно хочется стереть ее навсегда, заставить забыть это выражение. Все, что Мегуми может сделать — впиться в чужие губы с кусачим поцелуем, причиняя приятную боль. У него много вопросов. Почему ушел из больницы? Почему не предупредил? Почему потерял бдительность? Почему так глупо пострадал? Сплошь почему, но ни одного ответа. Фушигуро даже спрашивать не будет. Он никогда не получит серьезного ответа. Просто ответа. Годжо отшутится, стукнет по лбу и переведет тему. — Я тебя ненавижу, — шипит. Голос дрожит, и он не прячет это. Мегуми никогда ничего не прячет, если рядом с ним только Сатору. Улыбка становится ярче. От взгляда в холодные, но родные, глаза, ярость отступает. Медленно рассеивается, стекает по венам вниз, и Фушигуро чувствует только полное опустошение и накатившую разом усталость. Выпитый кофе мгновенно перестает действовать. — А я тебя люблю, — мурлычет Сатору в самое ухо. Хочется врезать, все же оторвать руку, а лучше — две сразу. Но Мегуми только обнимает его слабо и тычется носом в плечо. Годжо гладит его по голове и прижимает к себе ближе, ощущая самое горячее, обжигающее тепло. Если глаза Сатору — холод, пробирающий до костей, то весь Мегуми — кипяток, почти лава, в которой Годжо готов сгореть с радостью и без сожалений. Он кидается в жерло с головой, так же по-идиотски улыбаясь. — Да иди ты.