Освобождение

Большой уютный шарф цвета фламинго, горячий кофе с любимыми вкусностями, флисовый плед. Расклеенные по стене позади софы миниатюрные летучие мыши и небольшие гирлянды светодиодов — для антуража. Для этой же цели в углу стоит тыква. Стрим, как и всегда, прошёл на отлично. Парень знает, какие видео чаще всего заходят аудитории, поэтому не сомневается в активе, однако сейчас настроения сидеть в телефоне и с кем-то контактировать нет. На самом деле, подобное настроение повторяется всё чаще и это ни столько пугает, сколько доставляет не очевидные проблемы и дискомфорт. Он бы очень хотел с кем-то пообщаться, правда, но после крупиц внимания, выделенных остальным, юноша остаётся выжатым как спелый лимон. Может что-то неправильно? Не правильно ест, спит, думает, не тем занимается, общается не с теми людьми — услужливые страницы браузера с удовольствием расскажут обо всех ваших (и даже несуществующих) проблемах и добавят к ним новые. Однако его круг общения слишком разнообразен, а с остальным проблем, кажется, нет. Тогда в чём же дело? Серая осенняя погода, сквозняк, пробирающий до костей, колкий дождь, сырость — погода как будто идеально сочеталась с внутреннем мироощущением. От светлого, сияющего жизнерадостностью "солнышка" осталась мрачная, вечно уставшая копия. Кадзуха бросил стримы, свёл на "нет" практически всё общение с друзьями и знакомыми. По правде сказать, в груди даже кололо обидой: никто, как будто, не заметил, что ему плохо, что он всё ещё хочет быть в компании, где его любят и ценят, но просто по какой-то причине не может. И блондин был бы даже рад найти эту причину, был бы рад, чтобы ему помогли, но всем вокруг не было дела до проблем светло-головой макушки. Быть может, блондин просто создал красивую иллюзию, картинку, в которой всё это время жил и что, наконец, рассеялась? Время неумолимо текло своим чередом, сменялись времена года, уроки, у кого-то были новые друзья, кто-то улетел в Таиланд, кому-то купили телефон, кто-то хвастался новой девушкой. Кадзухе становилось изо дня в день всё только хуже, неясное наваждение поначалу — постепенно сменялось затяжной депрессией. Ничего не помогало, ничего не радовало. Обратиться куда-либо парень боялся, да и вряд-ли ему на это бы хватило средств, а "отвести за ручку" было просто некому. Так ненавистный год прополз мимо. Вновь канун Хэллоуина(?) Кадзу сидел клубком в уголочке университетской уборной, прижавшись к ледяному безжизненному кафелю и судорожно обхватив собственные колени. Его всё ещё колотило после недавних рвотных позывов, обернувшихся остатками скудного завтрака в маленькой побитой раковине. Под ресницами таяли непрекращающиеся слёзы, периодически размазываемые по лицу. Как хорошо, что пара уже началась и коридоры абсолютно пусты. Юноша опустил свинцовую голову на руки. Он очень устал. Устал от извечного холода, мерзнущих рук, тошноты, чувства одиночества, своей навязанной самому себе бесполезности и страха. Каэдэхара постепенно скатывался в бездонную пропасть, его всё сильнее затягивало во мрак, накатывающий огромными зыбкими волнами и желающий окончательно задушить. Было так страшно "утонуть" в опустошающем круговороте и вместе с тем так хотелось хоть что-то изменить в этой беспробудной мгле. Даже если этими изменениями для него станет вечный покой. Нервная система не выдерживала постоянного переизбытка негативных эмоций, продолжающегося вот уже около года. Обессиленная психика всё чаще обнаруживала странные ведения, граничащие со сном. Парень страдал от бессонницы и потери аппетита, неврозов, апатии и желания всё это наконец прекратить. Естественно, ни о какой прилежной учёбе и речи не шло. Две недели назад ему звонил отец, крайне разочарованный в резко снизившейся успеваемости сына. Не спросив ни о причинах, ни о состоянии своего драгоценного чадо, вечно занятый утомительной работой мужчина поэтапно начал поносить всех современных подростков, их предположительно отвратительные занятия, город, в котором учился Кадзуха и самого Кадзуху заодно. Впервые за последние пол года блондин разозлился. Его буквально бросало в дрожь от возмущения, несправедливых обвинений в свой адрес и наплевательского отношения со стороны родного (когда-то) человека. Наговорив друг другу массу неприятных вещей, оба Каэдэхары разругались и старший повесил трубку, выплюнув на последок что-то вроде: «Ты больше никогда не станешь мне сыном». Гулкие удары, звон в ушах и зажатое в тисках крошащей, разрывающей всепоглощающей боли, сердце, в котором словно медленно увеличивалась Чёрная Дыра — ощущения оставшиеся у парня после разговора. С того дня он стал задумываться над тем, чтобы наложить на себя руки, перестал нормально есть и спать. С утра Кадзуха обнимался с туалетом, выворачивая свой желудок наизнанку и ища силы просто встать, чтобы затем плестись на пары. Ночью ему мерещился всякий бред, естественно, не дающий никакого отдыха для организма. <...> Внезапно, тонкого плеча, сидящего на полу в уборной молодого человека, коснулось «нечто». Не сразу подняв голову, Каэдэхара увидел перед собой ребёнка. Ребёнок стоял на кафеле босыми ногами и выглядел сонным. Его тельце было разрисовано странными линиями цвета красной смородины, уходящими в маленькие рожки на голове, а сам он во все глаза глядел на плачущего подростка. Немного помявшись, "бесёнок" обнял блондина, уткнувшись алыми рожками ему в щёку. Ничего физически не почувствовав, Кадзуха всё же обхватил «пространство» в ответ. Юноша просидел так практически весь день — в этих эфемерных объятиях было очень хорошо. Неизвестно сколько он проспал — за окном уже было темно и удивительно, как его всё ещё не выгнали уборщицы. Разбудил некто, что активно тряс парня за худые плечи: — Эй, ты как, живой тут вообще??? С трудом разлепив глаза, Кадзу рассеянно уставился на громоздкого верзилу, ростом под метра два, возвышающегося над ним даже несмотря на странную позу на корячках. — Фу-ух! Уж боялся, тебя в медпункт придётся буксировать! — шумный парень продолжил, театрально выдыхая и не смущаясь некоторой односторонности беседы. — Чего-то стряслось? Не вздремнуть же ты сюда пришёл? Неудобно, — татуированный замысловатыми красными полосками, вьющимися узорами по всему телу, палец ткнул на кафельный пол и стены. — Тебя как звать вообще? — так и не дождавшись ответа, спросил незнакомец. — Я Итто Аратаки, к твоим услугам! — Аратаки протянул раскрытую широкую ладонь для рукопожатия, но не успел Кадзуха и моргнуть, как тот уже заключил сидящего в крепкие объятия. — Каэдэхара... Кадзуха, — всё же выдавил из стиснутых лёгких блондин, далеко не сразу удивлённо-неуверенно касаясь, обнимая живое тепло. Незнакомец больше ни о чем не спрашивал. Словно почувствовал, понял, давая столь сейчас необходимое. Невербально транслируя: «Я здесь, ты больше не один, ты сильный, не надо бояться, всё хорошо». — Уже поздно, и ты явно ещё не ел, так что мы идём в столовку! — через несколько бесконечно ценных минут татуированное чудо встало, поднимая нового друга на ноги. Убедившись, что тот в состоянии стоять и передвигаться самостоятельно (а ни то, будьте уверены, он без задней мысли бы донёс его на руках), Итто обхватил пальцами холодную ладонь, окружая её горячим теплом. Спустившись на первый этаж, где уже закрывалась столовая, Итто всё же каким-то чудом удалось выпросить для себя и «во-он того бледного паренька» две порции. Было похоже, что его здесь хорошо знали, видно тот был не прочь вкусно покушать. Когда оба студента сидели на лавочке возле универа, Итто вновь подал голос, с завидным аппетитом уплетая свою котлету: — Кадзуха, да? Ешь, пока не остыло. Кстати! Ты когда-нибудь был на фестивале в честь дня Хэллоуина? — Фестиваль? — Каэдэхара потихоньку жевал, чуть с опаской, но еда даже как будто не имела того тошнотворного привкуса, что сопровождал его вот уже около полугода. Невольно задаваясь вопросом, как мог он ни разу не заметить столь общительного парня. Однако едва ли ставящий на себе крест человек может что-либо вокруг себя замечать. — Да-да! Это на соседней станции метро, ну как, поедешь? Ты обязан сходить, там будет круто! — Аратаки, продолжительно покопавшись, вытащил таки из кармана потрёпанного рюкзака с кучей нашивок, брелоков и значков — листовку, с чувством победителя протягивая её Кадзухе. — Хочешь пойти сейчас? Я приглашаю. Каэдэхара испуганно повернулся, судорожно сжимаясь и пролистывая в голове все возможные последствия такого предложения. Тихо вдохнув и рискнув довериться притягивающему его "солнцу", он всё же кивнул, соглашаясь: — Ну... давай? — робкая улыбка неясному пока ему энтузиазму молодого человека. — ОТЛИЧНО! Ща, погоди, доем, — Итто в два приёма закончил свой перекус и тут же навалился с крепкими объятиями на блондина. Следующую четверть часа, пока Каэдэхара ел, новый знакомый с необъяснимо искренне детским восторгом рассказывал о фестивале, каких-то разрозненных и никак не связанных событиях, историях из своей жизни, буквально обо всём, о чём можно упомянуть и даже о чём не стоит. Кадзуха молча задумчиво слушал. От этого громкого, в чём-то бестактного, по наивному радушного парня веяло позабытым спокойствием и откровенностью. Хорошо. Как будто затяжные тучи, сковавшие на долгие месяцы ядовитой смертельной грозой наконец затихли, уступая место тёплой, обволакивающей ватной тишине. Где-то там вдруг включили свет и стало видно, куда тянуться. Когда-нибудь, в конце этого тоннеля, на выжженной чёрной земле расцветет первый цветок шиповника. Ещё смутно, едва заметно, хрупкая слабая занавесь отделяет от пережитого. Она может обрушиться в любой момент и тогда будет уже не выбраться, но в данное мгновение всё внутри будто укутали пушистым пледом... Пледом цвета самого розового фламинго.