Время историй, забытых давно.

      Тёмный город всегда мёрзлый. Он никогда не согреет. Он — бесполезен по сути своей, отрывочен в частности, он топит в толпах людей, которые бегут куда кто может. Как тараканы в этой жизни. Разбегаются от света, сбегаются во тьме, предпочитая подземку наземному переполненному питерскому транспорту. Мэри ёжится — не привыкла к такой стуже, которая уже несколько дней никак не отпускает из своих рук города Необъятной. А в Питере усугубляется ещё больше, будто становится жёсткой, так и норовит преподать одной ей, этой стуже, понятный урок для людишек, которые от этого только больше ищут тепла. В Эстонии тоже бывает холодно, это так, но почему-то никогда настолько. Здесь пробирающий до самой души холод.  — Мэри, — спокойный голос Вики заставляет оторвать взгляд от замёрзшего окна, узоров на нём и уменьшенных отпечатанных героев Кафки за ним, — отойди. Простудишься же.        В этой квартире всегда сквозняки. Булгаковская парочка двух ведьм снимает её не в первый раз, Вика постоянно берёт один и тот же адрес, чтобы Мэрилин точно не ошиблась, когда будет ехать. И хотя Керро не ошиблась бы даже с новым адресом — что сложного, просто вызвал такси до точки и всё? — это как будто бы стало их негласной традицией. А квартира — местом встречи, которое изменить нельзя. Как так вышло, что именно эта прокуренная однушка на краю Питера стала их убежищем вот всего мира? Как вышло, что Саша, её милый очаровательный Саша, сейчас там, в Москве, далеко, думает, что она поехала к подруге, в то время как сама Мэри...         Никто в этом не виноват. В этом не может быть виноват кто-то. Так вышло. Это чёртово расследование, на которое Саша с Викой попали вместе. Тогда Керро почувствовала острую необходимость последовать за Шепсом, который упорно отмалчивался с кем в паре он работает. И если все окружающие, даже сама Мэри, поначалу это приняли за ревность, то вот Вике, видимо, стало что-то понятно. Всю ссору она держалась немного поодаль, лишь изредка эстонка ловила на себе взгляд чёрных глаз. Раз, другой, третий.         Между ними оставалось столько вопросов ещё в момент их сезона, ещё тогда, когда за кадром раз за разом происходили душевные разговоры. И даже без магии — там было не про неё, не до неё в том виде, который обычно практикует сама Мэри. В тихих вздохах на двоих, в разделённой чашке кофе, потому что «у теб’я вкусный».  В словах как таковых.       Они переписывались. Керро училась русскому: писать, читать и говорить плавнее и грамотнее – всё больше и больше. Поэтому со временем стало намного легче общаться. Вика поправляла её ошибки вживую со смехом, но без насмешки — только с долей странной нежности. Саша не понимал, откуда у Мэри человек, который может её поправлять и учить, но та только загадочно улыбалась и говорила, что подружилась с девушкой из другого города в интернете. Шепс к девушкам не ревновал, и хорошо, что не ревновал. Ему же спокойнее.       Вика всегда заботится. Саша тоже заботится, но они разные. Саша как согревающий утренний луч солнца, первый, который оставляет приятное послевкусие. Виктория... Её нельзя сравнить ни с чем знакомым для Мэри. Это скорее как секундное ощущение тепла от чего-то, что теплым быть по определению не может. Ожог ото льда, перегревшаяся зарядка телефона, тепло от слов незнакомого человека о приятном цвете сегодняшней кофточки. Керро не знает, с чем это сравнить. И тем более не имеет понятия, есть ли у этого название в замысловатом русском языке. — Сейчас, — она улыбается одними губами, ещё раз кончиками пальцев касается стекла, только после отходит. Под ногами характерно поскрипывают деревяшки старого фонда. Райдос тут же ловит в свои объятия, касается прохладной ладони, настойчиво притягивая, чтобы своими губами убедиться и согреть. Движение привычное, продиктованное необходимостью. Не может иначе. — Ты же знаешь, что то, что мы делаем, неправильно? — спрашивает с лёгкой печальной полуулыбкой Виктория. Её не приводит это всё в восторг. Не приводит в восторг то, что Мэри вырывается к ней так редко, что Шепс ревнует, как Дьявол, едва ли дав девушке проход даже в этот раз. Но Райдос каждый раз спрашивает именно это, будто пытается понять для себя общую картину чужого мироощущения. Убедиться в том, что не она одна понимает всю противоречивость происходящего. Плохо, глупо, но вместе хотя бы на это время. — Знаю, — соглашается эстонка, опуская на секунду взгляд. Даже ресницы рыжие. Такие милые черты лица. И чувствуется, что её это не отпускает, как бы там она ни пыталась просто не думать. Не может так. Но и иначе уже не получится. У них как будто не может быть другой дороги, а в будущее заглядывать страшно обеим.  — Знаю. Но мы ничего с эт’им не сдела’ем, так же? — у неё всё ещё чудовищный акцент, она знает, но люди стонут, как и целуются, на одном языке. И для Вики это точно не помеха. Не помеха в касаниях, не помеха в дыхании на двоих.       Райдос только кивает. Кивает и тянется поцеловать сначала невесомо щеку, а затем и персиковых губ, пока на кухне горит цветком папоротника газ, и где-то в городе раздаётся вой сирены скорой помощи. Который за всё это время? А, не важно, это один из огромного количества звуков большого города. Ведь мир живёт свою жизнь, существует, будут они тут или нет. Но если Мэри выбирала бы, то она, конечно, выбрала бы существовать. А то, что так... Главное, что они счастливы. Сейчас, когда тонкие пальцы путаются в мягких волосах, когда ладони скользят на талию. А остальное не имеет смысла.