Часть 4, Настоящее чудо

Дома ничего не меняется, словно это типичный хоррор, причëм не классический, а именно плохой и обыкновенный. Такой, который включают ночью и смотрят либо в шумной компании, либо только под алкоголем, а может, и всё вместе взятое. Такой, который смотреть по другому нельзя, но от которого так хочется сбежать и не из-за страха, а из-за ужасно плоской картинки и отвратительного сюжета. Все жители дома были клишированными. Лидия — типичный подросток, который вставляет палки в колëса при любой возможностм. Мать — та самая героиня, которая ничего не делает и ждëт, что случится чудо, но все мы знаем, что такие умирают первыми. А вот отец... Даже неприятно так называть этого человека, нет... Животного! Густаф — персонаж, который по непонятным причинам ненавидит. Он и есть это самое проклятие, от которого не скрыться и не убежать. И ты, как самый типичный главный герой открываешь эту шкатулку, ящик пандоры и попадаешь в ад, потому что по другому быть и не может. Себастьян пришëл домой, где его ждали. По-настоящему ждали, что бы вновь растоптать. Жители этого дома были ценителями, настоящими гурманами по пожиранию души. Почти как дементоры, тоже жизнь высасывали. Животные этого дома скалились, им наравился идеал, потому что только красоту так приятно окунать в грязь. Этот костюм, отглаженный и чистый заливался пятнами крови, впитывал, как губка, все плохие слова. С каждым днëм давил, словно доспехи, всë больше и больше. Заставлял выпрямиться, заставлял чувствовать себя некомфортно. А костюм мялся и его уже никому не разгладить. Это плохая, русская комедия, где шутки тупые, а подколы ужасно обидные. До боли в сердце обидные. Если, конечно, ваше сердце ещë не смяли. Только, в отличие от книги в шкафчике, никто вашу душу гладить не будет. Так и останешься котëнком на улице. Простым таким, смешным. С милым носиком и глазами пуговками, типичным отдотонным окрасом, пушистым хвостом и большими, острыми ушками. В этом помещении из тебя делают породистого и не важно, кем ты там уродился. Уши прижмут, хвост отрежут, окрасят в неведомые цвета. Они заставят не прыгать, они заставлят выхаживать и существовать. Себастьян поддавался. Он не сопротивлялся, потому что не мог иначе. Из него денно и ночно душу выбивали. И теперь, когда всë так ужасно, он плëлся и слышал в голове лишь одно — песню, которую Чеснок пел на уроке. Тихо так, но слишком заметно для воспалëнного сознания Себастьяна. Бешеный ветер рвёт паруса, Старый варяг стоит у руля. Завтра утонут три корабля, Обычное дело для моряка. Три корабля: мать, Густаф и Лидия. Они утонут в сознании Себастьяна. Когда-нибудь уйдут, оставив гладь. Северный флот, Только вперёд. Ублюдки, снять паруса, На абордаж! Они ублюдки, все они мрази последние. И Себастьян только сейчас понял, что это никакая не любовь. Это ужас в венах. В трюме нет мяса, кончилось пиво. Сколько ещё до великого Рима? Нам будет трудно — это терпимо. Словно, как баба ждёт нас нажива. Всем бывает трудно. Но успокаивало лишь то, что Себастьяна ждëт. Теперь в это хотелось не верить, этим хотелось жить. Северный флот, Только вперёд. Ублюдки, снять паруса, На абордаж! Снять паруса! Всем, блять, снять паруса! Надвигается такая буря, что никому в этом мире не вообразить. Это бушует сердце. Воины замучены, жгут холода. Северный флот идёт в никуда. Богом забыта наша земля, Враг будет плакать, всё было не зря! Враг будет плакать, всë было не зря. Всë было не зря...

* * *

Утром Себастьян натягивает улыбку на лицо. Натягивает так, как в балете натягивают колготы. Так, как тянется урок по музыке, где Густаф — главный учитель и высший судья. Утро неприятное, если не знать, что после всех этих действий ты встретишься с без-одного зуба чуваком. Если не знать, что кем-то ты любим. А любим ли? А в праве ли Себастьяну вообще рассуждать, что это такое, любовь?

* * *

— Здарово, Марсианин! — кричит Чеснок и хлопает ладонью по месту рядом. И Себастьян уже не думает. К чëрту первые парты, ему бы рядом с ним сидеть. С человеком, который подобно волку глядит, подобно орлу рассекает вольное небо. — Привет, — чуть смущëнно отвечает Себастьян и выныривает из рюкзака. Протягивает пластинку и ждëт честный обмен. Себастьяну сложно отдавать, ему сложно верить в правду. Всю жизнь жить в большом обмане, в иллюзии и так просто поверить. Руки не сразу отдают вещь хозяину, тот хмурится, но всë-таки получает должное. Себастьяна сейчас начнëт трясти. Неужели, этот человек всë так удачно подстроил? Сейчас так мило приглашал за одну парту и в тот же миг начнëт смеятся над тупостью глупой блондинки. Но обходится без истерик. Себастьяну протягивают две новые в обмен на старую. — Это не глэм-рок, но тоже пойдëт для общего ознакомления. Король и шут! Там миры сказок, волшебство... Бу! — скорчив рожу, предвигается Чеснок, что Себастьян аж пластинки чуть не роняет. Потом улыбается этому волчонку и кладëт своë сокровище в сумку. Всë-таки не надурил. — Себастьян, а знаешь ли ты, — деловито начал Чеснок. — В чëм сходство позднего рождения ребëнка и сгоревшими пирожками, м? — Чес улыбается, щурится. Он, блять, в душу смотрит, чëрт его дери! Блондин понимает, что в голове пусто. Нет, ну просто ахуенно! Прямо сейчас катится по тихасскому полю мыслей это несчастное перекати-поле. И оно же быстро скрывается, в память о златых мыслях, так сказать. Себастьян краснеет и бледнеет, вот сейчас, наверняка, он выглядит, как идиот. А если не скажет ничего, так вообще полнейший даун! Дурак, дурак, дурак! — Ты чë краснеешь, блондинчик? Ответ так прост, — многострадально закатывает глазки и Себастьян уже готов уверовать, что бы прямо сейчас его не стало. Он судорожно перебирает все ответы в своей пустой болванке. Из горла выскакивает звук, похожий на кряканье, как же это глупо. — Вынули поздно! — хохочет Чеснок, чуть ли не падая со стула. И Себастьян смеëтся в ответ. Боже, как же это странно. Но, смотря на этого человека, невозможно не улыбаться в ответ. Таким уж был заразительным Чес. — Тебе правда понравилось? — удивлëнно распахивает глазëнки брюнет. Себастьян не говорит ни слова, его словно подменили. Вот не может и всë! Только судорожно кивает и улыбается, как идиот. — О, тогда слушай ещë анекдот. Было у короля короче косоглазие, — тут Чеснок уже стал посмеиваться. — Пошëл он как-то, куда глаза глядят, — тут, перед развязкой, он стал откровенно хохотать. Видимо, этот анекдот такой же тупой, но простой и оттого романтичный. Точнее эта мысль появилась от того, что Чеснок такой же простой и красивый и поэтому романтичный. Точнее не это, но то, что... Стоп! Остановите эту шарманку и сотрите наконец эту улыбочку с лица блондинчика. Это ужасное кино. Между прочим, поговорка есть подходящая: Улыбка без причины — признак дурачины! — И порвался! — взрывается Чеснок и всë-таки падает со стула, ударяясь головой о парту соседей. Теперь ржут уже все, только смех этот не противный, не когда над горем человека, а что-то иное. Термин к этому Себастьян ещë не узнал, но как только узнает, так сразу запишет в дневник. Ещë бы понять, что это за чувство лëгкости в глубине. Такое тëплое, большое и распирающее грудную клетку. На уроках Себастьян был сам не свой. То, что говорил педагог, пропускал мимо ушей, зато смотрел на Чеснока. Брал листы и рисовал. Линия и ещë одна. Штриховка ложилась легко, практически машинально. Это вам не тупые натюрморты, это круче в сто крат! Это привлекательнее. Это, мать его, Чеснок рядышком! Можно рассмотреть каждую трещину на губах, морщинки рядом с уголками губ, веки, подбородок и ещë раз губы. По окончанию каждого урока он подсовывал под локоть друга новые зарисовки. Тот глядел на себя, задавал вопросы про рисование, пытался даже в мировую художку уткнуться, только знаний не хватало, но Себастьян даже не поправлял. Человек рядом открывал что-то новое, показывал свободу, а не заученный текст из книжек. Предпологал то, что курил Леонардо-да-Винчи, а не то, каким боком нарисовал за двенадцать лет «Мона Лизу». Человек рядом с ним, словно персонаж с пластинок. Он и есть настоящее чудо, вылезшее из сказки.

* * *

Чеснок под конец дня чуть ли не засыпал, а Себастьян рисовал его таковым на уроке. Приятным, комфортным. Люди в коридоре сплетничали, находили за столь короткий срок друзей, кто-то уже успел влюбиться, а кто-то стал изгоем. Это всё было в новинку только для самого Себастьяна. Кто-то посмеялся и похлопал парня по плечу. Девочки предлагали раскрасить ему лицо, мол тогда тот точно сойдёт за маньяка в тëмном переулке.

* * *

Забрав все вещи из гардероба, Чес предложил Себастьяну показать, как же всë-таки играется настоящая музыка... Он расчехлил с важным видом свою гитару и принялся наигрывать. Хриплый голос, тихий, практически мурчащий. Себастьян сидел с горящими глазами, как только услышал знакомый мотив. Это была та самая песня: «We're not gonna take it». Он даже на мгновение так заслушался, что напрочь выпал из реальности. — А дай мне попробовать! — тоненьким голоском почти пропел Себастьян и потянул руки к гитаре. — Э, э, эээ... Не трогай мою детку! Это моя первая любовь, не хочу, чтобы её трогал другой самец, — Чеснок жалобно посмотрел глазками и прижал инструмент к сердцу. — Ща... Я видел в одном кабинете одну лишнюю. Попрошу на время. Чеснок встал и чуть отошёл, но вдруг резко повернулся и грозно произнëс: — Только ты мою гитару не трогай и другим не дай прикоснуться! — и ушëл. Блондин почувствовал себя ответственным, потому грозился пальцем. — Не прикасайся к ней! — прокричал он что есть сил, когда дело дошло до бедного старика. Тот чуть не уронил газету, когда раздался звук разбитого стекла. В этот же момент вылетает Чеснок с гитарой и орëт: — Бери мою гитару и бежим! Себастьян стал что-то бубнить по типу: — Но ты же сам сказал. — Хватай еë нахуй, блять, еблан! — завопил брюнет. Пришлось послушаться. Со вздохом удивления Себастьян хватает инструмент и бежит за Чесноком от охранников, которые кричат им что-то в след.

* * *

— Это же новый костюм. Блин, в нëм нельзя бегать! — возмущëнно отряхивается блондин и видит город, словно это какое-то чудо света. Чеснок хихикает, рассказывая о том, что, оказывается, этот район называется «заводской». Волосы у Себастьяна пушатся, светлые такие, прямо как лучистое солнце, что почти добралось до горизонта. — А у тебя они так делают только во время занятий музыкой? — смеëтся Чеснок и протягивает свою гитару. Себастьян в миг грустнеет на глазах, а его руки слегка дрожат от волнения и безысходности. — Я не могу еë принять. Мне некуда еë деть. — Ну, тогда полежит до завтра. Ты там как? — Честнок смотрит легко, он не знает, что происходит в семье блондина. — Боюсь... завтра, как и послезавтра, — всë больше мрачнеет и тускнеет голос, но через пару секунд лицо вновь озаряется улыбкой. — Давай встретимся, только... Только ночью! Я смогу выбираться из дома, пока все спят. Около помойки, где мы познакомились! Чеснок довольный кивает и свистит: — Тогда в полночь. Будем, как вампиры, а-у-у-у! — хмыкает весëлая рожа и провожает Себастьяна взглядом. Когда беззубый скрылся из виду блондин чешет шрамы, а в голове лишь одна фраза бьёт набатом: «будет больно».

* * *

Со вздохом парень возвращается домой. Было больно, пиздецки как! Он получил сполна и за мятый костюм и за поход в парк... За всë. Слава Богу, отец не узнал про Чеснока, тогда бы и его повесил, наверное. Выстрелил из того револьвера, которым так деловито хвастался, впечатал бы гордость и личико этого славного парня... Нет! О таком лучше не думать. А то всë страхом животным наливается от головы и до кончиков пальцев ног, но когда всë стихает времени на пластинки уже нет. Себастьян опаздывает на встречу на целых, мать его, двадцать минут. — Ну, не мог он уйти, — бурчит Себастьян и всё равно остаётся ждать. Но Чеснок так и не пришёл...