***

Издалека парк напоминает горки индийских пряностей: тёмно-красных, как запёкшаяся кровь, медно-рыжих и горчично-жёлтых. Если присмотреться — то можно различить дубы и клёны, но Нил Артур даже не пытается: всё равно от температуры всё плывёт в глазах. Он натягивает клетчатый плед до самого подбородка. Из-за простуды квартира превратилась в хаммам: всё подёрнуто какой-то белёсой дымкой, а если зажмуриться — перед глазами вспыхивают калейдоскопы. Единственное, что Нил различает в своём гриппозном тумане, так это худенькую фигурку в солнечно-жёлтом. Она как раз выплыла из кухни и грозно скрестила руки на груди. — Нилли, ляг, — строго велит фигурка. — Может, тебе принести что-нибудь? Нил мотает головой — и послушно сползает обратно на диван. Обычно он выступает рыцарем, который защищает Стива от неурядиц повседневной жизни — начиная с настырных журналистов и заканчивая злобными леди в больничной регистратуре. Стив и в самом деле похож на принцессу: сходству не мешает даже ядерно-белый ёжик обесцвеченных волос. Есть в нём что-то хрупкое и ломкое, что Нилу страшно повредить. И он оберегает это иногда как рыцарь, а иногда — как дракон, укрывающий принцессу крыльями огромного пиджака. — Дай-ка проверю температуру. Стив садится на краешек дивана и касается лба прохладной ладонью. Рядом с Нилом спокойно и надёжно. На него можно спихнуть и каверзные вопросы, и поиск карточки в регистратуре. В отличие от Стива, Нилу никто не возражает. Может, потому что он ростом почти семь футов. А, может, потому что уверенность расходится от него волнами горячего воздуха. Нил не боится гонять на мотоцикле, ошибаться, носить пиджаки не по размеру. В отличие от Стива, который боится примерно всего на свете. — У тебя руки холодные, — Нил улыбается сухими от жара губами. — Так хорошо… Усмешка Стива отдаёт влюблённым самодовольством. Нил Артур со всем может справиться сам. И тем жарче осознавать, что иногда он не может справиться без него. Драконам тоже нужна помощь принцесс — и от осознания своей нужности у Стива внутри всё стягивает сладкой патокой. Он переворачивает руку прохладной стороной и оглядывается на раскрытое окно, в котором парк взмывает вверх и вниз: словно осень катается на американских горках. — Я не могу сидеть так вечно, — ворчит Стив. — И тут холодно. — Лезь под плед, — велит Нил. Стив послушно — как Нил пару минут назад — забирается под одеяло. Плед искрит и потрескивает, как радиоактивный, а от Нила душными волнами расходится жар — как от раскалённых урановых стержней. Ветер вновь распахивает окно, принося с собой пряный аромат парка и пломбирный — ещё не выпавшего снега. Стив втягивает носом ледяной воздух и убирает прилипшие ко лбу Нила кудряшки. Нил с удовольствием ёжится от мороза и прикрывает пасмурного цвета глаза — такого, словно в радужках скопилась дождевая вода. — Не поедем завтра в студию? — предлагает Стив. — Если ты считаешь, что это помешает мне петь Элвиса… — злорадно усмехается Нил. — Нил, ну что за пошлятина! — возмущается Стив. — Рок-н-ролл давно умер, а ты тревожишь его память — никакого уважения к покойному! Есть Soft Cell, есть ABBA — почему бы не петь их? — Потому что мне нравится тебя бесить. Они смеются, пока смех Нила не переходит в надсадный кашель. Стив встревоженно приподнимается на локте, но Нил снова утягивает его под плед — обратно в утробную духоту одеяла. Сожжённые волосы покалывают щёку, голова ощущается приятной тяжестью на плече, а прохладные руки Стива остужают кипящую от жара кожу. Парк вновь опрокидывается, когда распахивается окно — и кажется, будто деревья растут прямо из облаков. Нил смотрит на них сквозь температурную дымку и чувствует, как губы слипаются от медовой сладости. Он привык прибегать по одному звонку Стива — чтобы убрать из ванной огромного паука или съездить с ним в больницу. Но совсем не привык, что Стив тоже может приехать — всклокоченный и обеспокоенный — стоит ему слегка кашлянуть в телефонную трубку. — Раз тебе не нравится Элвис — хотя это, вообще-то, кощунство, — может, тебе понравится кое-что такое. Он морщит лоб, пытаясь вспомнить текст. Перед глазами вспыхивают и гаснут калейдоскопы — бело-жёлтые, как обесцвеченные волосы Стива и его солнечный свитер. В сознании, которое плавится от температуры, Hound Dog сливается с Living On the Ceiling, и в этой пёстрой мешанине Нил отыскивает лишь последние строчки той песни, что хочет спеть. Он прочищает воспалённое горло — и Стив поднимает голову, когда его ладонь вдруг вздрагивает от низкого голоса. — And turning out the light I must have yawned and cuddled up for yet another night And rattling on the roof I must have heard the sound of rain The day before you came Голос Нила богат интонациями как осенний парк — оттенками золота и меди. Первую строчку он пропевает обречённо, следующие две — почти рассерженно, — а последнюю — с тихим смирением человека, вверяющего своё счастье кому-то другому. Стив заворожённо слушает и самодовольно жмурится, словно блестящее осеннее солнце светит ему прямо в глаза. Всё это мне, только мне одному: и песня, и кудрявые волосы, и право звонить в любое время суток и требовать что угодно. — ABBA, год тысяча девятьсот восемьдесят второй, — хмыкает Стив, когда куплет заканчивается. — Сингл со сборника хитов. — Ты не говорил, что у тебя PhD по истории поп-музыки, — Нил ерошит его колючие волосы. — А ты не спрашивал, — беззлобно огрызается Стив и вдруг садится на диване. — Слушай, а давай запишем её для альбома? Это ведь… Ну, наша песня. — И что в ней «нашего»? — интересуется Нил, которого без Стива мгновенно продирает ознобом. — Ну… — Стив застенчиво постукивает указательными пальцами. — Я тоже не думал, что живу без цели… Пока мы не создали Blancmange. Возможно, всё это следствие простуды — мерзейшего следствия слякотной осени. Ломит виски, закладывает уши, а от высокой температуры кажется, что ты варишься заживо. В таком состоянии привидится что угодно — например, горстки пряностей в парке или деревья, чьи корни цепляются за облака. И всё-таки Нил Артур не сомневается: организм ему не лжёт, и Стивен Ласкомб — так же реален, как перевёрнутый парк или потрескивающий электричеством плед. Язвительный и вредный в студии, молчаливый — с другими людьми, и открытый, податливый, говорливый с ним, Нилом. Только с ним, одним, ни с кем больше — и это сокровище хочется утащить в самую высокую башню, чтобы охранять, пока драконья чешуя не померкнет, пламя в грудине не погаснет, а клыки не раскрошатся. — Я знаю, Стиви, что ты влюблён в меня без памяти, — улыбается Нил. — Ты себе льстишь, Нилли, — усмехается Стив. — Моя память всё ещё при мне. — Это я беру на себя! Нил снова хватает Стива за талию и снова утаскивает под одеяло. Стив со смехом отбивается — но смиренно смолкает, когда Нил обнимает его и утыкается горячим лицом во впадину над ключицей. Первый снег поблёскивает на деревьях, как тика — на лбу индийской красавицы. Стив обнимает Нила за плечи и смотрит, как парк белеет на его глазах, теряя экзотическую насыщенность. Забавно, что когда-то он считал свою жизнь такой же насыщенной — пока на вечеринке ему не представили высокого мужчину, так же помешанного на электронной музыке. Тогда Стив понял, что жизнь его была однотонной, как заметённые снегом листья — и при мысли, что нужно возвращаться в пустую квартиру, его пробирало холодком одиночества. Сейчас же ему так жарко, что можно расплавиться и прикипеть к этому дивану, человеку и его дурацкому клетчатому пледу. Стив утыкается лицом в кудряшки Нила, окончательно сдаваясь перед его упорством, и чувствуя, как от собственной нужности что-то тает внутри. Забавно, как он считал свою жизнь безупречной — до того дня, как они встретились.