13 • Четверг и лилии

      Четверг встретил Маринетт дождем.       Она проснулась от того, как капли барабанили по крыше — размеренно, настойчиво, словно кто-то невидимый нервно отбивал ритм пальцами. В комнате было серо и прохладно, одеяло сбилось в ком у ног. За окном — ни просвета. Тяжёлые свинцовые тучи нависали над крышами, а где-то в их глубине иногда вспыхивали молнии, однако грома женщина не слышала. Только тишина. Такая плотная, что казалось, её можно резать ножом. Даже фонари, которые обычно гасли с рассветом, всё ещё горели желтоватым, призрачным светом. Вода стекала по водосточным трубам с тихим шорохом. В этих звуках было что-то тоскливо-романтичное, заставляющее с наслаждением встать с кровати.        На кухне Хьюго уже не спал. Он сидел на диване с чашкой кофе — слишком крепкого и второпях заваренного. Он смотрел в стену. Загипсованная рука покоилась на подушке, подоткнутой под локоть. Мишель ещё дремала, свернувшись клубком на другом конце дивана, её рыжие волосы разметались по пледу. — Ты чего не спишь? — тихо спросила Маринетт. — Рука болит, — ответил мальчик. — Чешется очень под гипсом. И вообще… не знаю. Не спится.       Она села рядом, молча налила себе кофе. Пахло горелым — сын перегрел турку. — Провожу Мишель в школу, — между глотками произнес он. — Ты же на больничном. — Я её провожу и вернусь, — мальчик пожал плечами. — Мне кажется, что отец может её там ждать. Жопой чую.       Маринетт посмотрела на Мишель — на её беззащитное лицо, на тени под глазами, на то, как она сжимает край пледа во сне и как подрагивает от звуков. — Хорошо, — сказала женщина. — Но чтоб таких выражений я больше не слышала.       Она допила горький кофе, быстро оделась и вышла под дождь.       У пекарни её уже ждало такси, а сама она чуть не опоздала.       Пока Мари следила из окна машины за проплывающим городом — в голове была лишь одна мысль: «только бы он не выкинул пионы». Но на смену ей пришло кое-что иное. Осознание. Осознание того, что ей уже за тридцать, а она боится признаться, что любит цветы. Женщина откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Внутри всё кипело — от стыда, от раздражения на саму себя, от этого глупого, детского ожидания, что он снова что-то подарит. Маринетт вздохнула, открыла глаза. За окном моросил дождь, и капли стекали по стеклу, как чьи-то слёзы. Она запретила себе думать об этом дальше.

•••

      В особняке Агрестов было сыро. Нет-нет, крыша не текла, в окна не задувало капли дождя. Сыро было не внутри. Внутри было как обычно: тепло, светло и ароматно. Дождь хлестал по стёклам, размывая очертания сада, превращая аллеи в мутные серые ленты. Вода стекала по стенам, собиралась в лужи на подоконниках. Казалось, что весь особняк дышит влагой, впитывает её сквозь камень и штукатурку. Будто дом — огромный глиняный великан. Голем, что давным-давно иссох, но сейчас, наконец, может напиться.       Маринетт поднялась на второй этаж, открыла дверь в комнату Адриана — и остановилась.       На столе стояли цветы.       Опять.       Но не пионы. Лилии. Белые, длинные, с изогнутыми стеблями и тяжёлыми бутонами, которые ещё не до конца раскрылись. Они возвышались в узкой высокой вазе — совсем не такой, как вчера. Их запах был резким, пряным, почти одурманивающим. Он был в какой-то степени противным и бил в нос с порога, заполнял лёгкие, заставлял голову слегка кружиться. Но не так, как розы. Хуже. Более терпко, более настойчиво, более тошнотворно. — Нравятся? — смело спросил Адриан.       Он сидел на диване с чашкой кофе в руках и рассматривал цветы, будто сейчас видел их впервые. Выглядел он лучше, чем вчера: волосы уложены, под глазами уже нет синюшности, белая свежая рубашка с закатанными до локтя рукавами. Но его настороженный и выжидающий взгляд выдавал его напряжение. Он ждал её реакции, как узники ждут приговора. — Они… неожиданные, — ответила Маринетт, всё ещё глядя на цветы.       Она задержала дыхание и подошла ближе, осторожно коснулась цветка кончиком пальца. Лепесток был прохладным, гладким, с едва заметными прожилками, которые расходились от центра к краям. Лилии пахли сильно — слишком сильно для такого раннего утра. И в этом запахе не было вчерашней нежности. Только тяжесть. И горечь.        Так для Маринетт Дюпэн-Чэн пахла головная боль. — Пионы были вкуснее, — она слегка расстроенно надула губы.       И тут же замерла. Слова вырвались сами собой — необдуманные, неотфильтрованные, слегка инфантильные. Мимика тоже подвела. «Вкуснее»… Такое глупое слово для цветов. Нелепое. Она снова чувствует себя той самой неуклюжей девчонкой, которая краснеет, когда он смотрит. Которая боится сказать лишнее.        Которая боится и ждёт, что с ней обойдутся так же, как поступила однажды она.        Адриан смотрел на неё, с удивлением в глазах, смешанным с чем-то ещё, чего Маринетт раньше не видела. Но он такое уже слышал. Давным-давно, в прошлой жизни. — Запах, — поспешно объяснила Маринетт, чувствуя, как щёки заливает краской. — Я имела в виду запах. От лилий раскалывается голова, но вот пионы пахнут нежно, мягко. Лилии слишком резкие. Но красивые. Безумно красивые.       Адриан кивнул, но не отвёл взгляда. — А розы? — спросил он. — В тот раз ты отодвинула их на подоконник.       Мари нервно выдохнула и села рядом. Знала, что этот разговор рано или поздно случится. Знала ещё в тот момент, когда переставляла вазу в самый дальний угол, надеясь, что он не спросит. Но он спросил. Не сразу, но спросил. — От них у меня болит голова, — едва слышно произнесла женщина. — И чем дольше я рядом с ними, тем хуже мне становится.       Она замолчала, собираясь с мыслями, и продолжила: — Я никогда не говорила об этом кому-то. Потому что это глупо. Все любят розы, в том числе и за их аромат. А меня воротит. Буквально тошнит от резких цветочных запахов. — Ты могла сказать про это мне, — тихо произнёс Адриан. — Всё-таки, это вопрос твоего комфорта. — Я не хотела тебя обидеть. Ты подарил цветы, старался. А я… я просто грубо отодвинула их в сторону, чтобы не упасть в обморок.       Адриан молчал. Так долго, что Маринетт успела пожалеть о своей откровенности. Она смотрела в окно, на капли, которые стекали по стеклу, и думала о том, что сейчас он встанет и выйдет. Или скажет что-нибудь холодное, официальное, и между ними снова вырастет стена. Кирпичная, кирпича эдак в три. Непробиваемая.       Возможно, ей даже хотелось, чтоб он так сделал. Чтоб ей стало легче, чтоб ей не пришлось подбирать слова и придумывать, как реагировать на все эти цветы, завуалированные комплименты и микро-знаки внимания. Чтоб не приходилось каждую секунду напоминать себе: ты взрослая женщина, ты мать, ты не должна вести себя как школьница. — А пионы были правильным выбором? — неожиданно спросил Адриан. — Да, пионы были правильными. Спасибо.       Он кивнул. Не стал спрашивать, почему она не сказала ничего в «день роз». Почему промолчала, когда пионы стояли на подоконнике. Почему «вкуснее» — это слово про запах, а не про что-то иное. Просто взял чашку и сделал глоток, давая ей возможность ненадолго выдохнуть.       Они посмотрели друг на друга, но оба отвели взгляд. Сделали это почти одновременно. В комнате повисла неловкость. Создавалось впечатление, что сказано слишком много… или слишком многое осталось недосказанным. — Сегодня встреча с подрядчиками, — напомнил Адриан, возвращаясь к деловому тону. — В десять. Потом примерка костюмов для показа. Феликс просил тебя обязательно присутствовать. — Хорошо, — кивнула Маринетт. — Я подготовила список вопросов для них. И эскизы — они уже все пронумерованы и подписаны.       Она достала папку, положила на стол. Адриан взял её, пролистал. Его длинные пальцы задержались на одном из конвертов. На том, из которого торчали приглашения. Он выудил эскиз, где были нарисованы пионы на конверте. — Это твоё? — Для свадебных приглашений, да, — раскраснелась Маринетт. — Видимо, случайно сюда попали. Кагами, кстати, выбрала именно этот. Сказала, что пионы — ее любимые цветы.       Адриан едва заметно усмехнулся. — Кажется, пионы — любимые цветы всех женщин. — Не всех, — возразила Маринетт. — Моя мама любит розы. Амели, по-моему, ландыши. А Кагами — пионы. — А ты? — спросил он.       Вопрос повис в воздухе. Маринетт смотрела на забитую лилиями вазу на подоконнике, на капли воды на её стенках, на серое небо за окном. — Я не знаю, — честно ответила она. — Может быть, пионы. Или, те, что пахнут не слишком сильно. И которые не дарят просто так.       Адриан хотел что-то сказать. Мари видела, как шевельнулись его губы, как он набрал воздух в грудь — но в дверь постучали. Громко, требовательно. Это была Натали с планшетом в руках и выражением «у нас проблемы» на лице. — Журналистка снова выложила видео, — на выдохе сказала она. — Теперь говорит, что ты угрожаешь ей увольнением. Хотя она вообще не работает на тебя. — Игнорируй, — сказал мужчина. — Не могу. У неё сотни тысяч просмотров. — Тем более игнорируй, — он пожал плечами. — Чем больше мы реагируем, тем интереснее это публике.       Натали посмотрела на него, потом на Маринетт. Она долго их разглядывала. Так внимательно, будто пыталась что-то прочитать по их лицам. Она переводила взгляд с Мари на Адриана и обратно, но ни о чем не спросила. Только кивнула и вышла. — Она переживает, — сказала Маринетт. — Все переживают, — с улыбкой ответил Адриан. — А я нет. Потому что знаю, что правда на моей стороне.       Он сказал это так уверенно, что Маринетт почти поверила.

•••

      Встреча с подрядчиками прошла быстрее, чем ожидалось.       Подрядчики оказались людьми ответственными, опытными, которые знали своё дело лучше, чем Маринетт могла себе представить. Они задавали вопросы, на которые у неё были готовы ответы, — о тканях, о сроках, о количестве моделей. Она отвечала спокойно, уверенно, и только когда встреча закончилась, поняла, что всё это время сжимала в руке край папки так сильно, что на ладони остался глубокий след. — Ты хорошо держалась, — сказал Адриан, когда встреча кончилась и все наконец-то разошлись. — Спасибо, — она показала ему руку. — Я волновалась. — Да? Не заметил.       Она не знала, комплимент ли это.

      •••

      Примерка костюмов проходила в отдельной комнате на первом этаже — той, где раньше Габриэль Агрест принимал поставщиков тканей. Теперь там висели вешалки с пиджаками, рубашками, брюками. Всё это пахло кожей, деревом и чем-то цветочным — должно быть, саше из лаванды, которые Амели разложила по шкафам. Сама примерка закончилась, а вот зрители остались.       Феликс был там — сидел на диване и смотрел на Кагами, которая ходила вокруг манекена, поправляя складки на платье. Она критично разглядывала ткань, трогала ее руками и грустно вздыхала. — Ты как раз вовремя, — сказал он, увидев Маринетт. — Помоги ей, а то она меня уже загоняла. — Я никого не загоняла, — возразила Кагами, не оборачиваясь. — Просто… не так. — Что не так? — спросила Мари, подходя ближе. — Всё, — японка вздохнула. — Ткань даже на манекен не садится. Швы кривые. И цвет… цвет не тот. Не играет он как-то.       Маринетт присмотрелась к манекену, на который усиленно кивала подруга.  Платье было бледно-голубым, прямо как тот шелк, который совсем недавно валялся на полу «свадебной» комнаты. Швы и правда были кривыми. Симметричные детали было не симметричными, рукава разными, вышивка и кружево и вовсе отсутствовали. — Это же просто макет, — она максимально спокойно улыбнулась. — Не финальная версия. — Я знаю, — Кагами опустила руки. — Но если макет кривой, то и финальная версия тоже будет полным провалом. Так всегда бывает. — Не всегда, — возразила женщина. — Иногда просто нужно перешить. Или начать заново.       Она сняла платье с манекена, разложила его прямо на полу. Швы трещали, когда она распарывала их маленькими ножницами. — Ты умеешь? — спросил Феликс с уважением в голосе. — Конечно, — с улыбкой ответила Маринетт.       Она работала молча — распарывала, потом перекраивала уже на столе, скалывала булавками. Кагами стояла рядом, подавала нитки, иголки, иногда поправляла выкройку. Феликс сидел на диване и смотрел на них, как смотрят на картину в музее — с восхищением и лёгкой грустью. — Знаешь, — сказал он вдруг, — ты могла бы работать дизайнером. Настоящим. Не ассистентом какого-то странного старого знакомого.       Маринетт замерла на секунду, но быстро взяла себя в руки. — Мой диплом тоже мне такие грязные вещи говорит, — засмеялась она. — Но времени нет особо. Работа, сын, дом… — Всегда есть время, — возразил Феликс. — Просто не всегда есть возможность. — Иди отсюда. Видеть невесту в свадебном платье до свадьбы — плохая примета, — Кагами разъярённо вытолкала жениха за дверь. — Там Адриану грустно и одиноко без Маринетт, — бросила она ему вслед. — Вот иди и утешай.       Мари засмеялась.       Они работали почти молча — Кагами стояла на пуфике, затаив дыхание, а Маринетт уже подкалывала подол. Воздух между ними был наполнен лишь шелестом шёлка и редкими просьбами повернуться. Солнце двигалось по комнате, и его лучи скользили по ткани, заставляя её переливаться всеми оттенками голубого — от небесного до глубокого, почти вечернего.       Когда подол был готов и Маринетт села за машинку, Кагами вдруг заговорила. — Можно тебя спросить? — тихо сказала она. — Об отце Хьюго?       Лапка застыла в верхней позиции. Маринетт не подняла головы. Она смотрела на ткань, на белую нитку, которая едва заметно дрожала от её дыхания. В комнате стало тихо — так тихо, что было слышно, как бьётся сердце. — Я не знаю его имени, — сказала Маринетт. — Как это — не знаешь? — Кагами села на пуфик, поджав под себя ноги. — Я знаю только его голос. И то, что он любил меня. А я — нет.       Она опустила лапку, иглу. Но машинку не включила. Пальцы крепко сжимали край ткани. — Я использовала его, — продолжила она. — Он был для меня… заплаткой. Чем-то, что должно было заглушить боль. А он любил. По-настоящему. И знал, что я не люблю. И мне до сих пор стыдно. — Вы не снимали маски? — удивлённо пробормотала невеста. — Нет. — И ты не хочешь узнать, кто он? — спросила Кагами. — Не хочу. Потому что если я узнаю — я не смогу посмотреть ему в глаза. Не смогу работать, не смогу жить с этим. Лучше пусть это останется тайной.       Кагами не стала осуждать. Не сказала «ты была права» или «ты была не права». Она просто кивнула и спросила: — А если он узнает сам? — Не узнает, — Маринетт опустила иглу. Машинка застрекотала, заполняя комнату привычным шумом. — Хьюго уже взрослый, а никто до сих пор не узнал.       Они замолчали. Шум швейной машинки вводил в транс. Но когда Мари закончила перекройку и посмотрела на платье — уже ровное, уже правильное, — в груди что-то дрогнуло. То, что она старательно прятала годами. Та самая мечта, которую она присыпала землёй, когда родила Хьюго. И которую теперь, кажется, начала откапывать. — Оно идеально. Спасибо.       Кагами рассматривала платье и с теплой улыбкой крутилась перед зеркалом. — Не за что, — ответила Маринетт.

•••

      В то же время на втором этаже Феликс сидел на диване в комнате Адриана. Он крутил в руках пустую кофейную чашку — давно остывшую, с засохшей гущей на дне. Он не задавал вопросов. Он просто ждал.       Солнце светило в окно, и в этом свете его серая футболка с бегемотом казалась почти белой. Он смотрел на брата — на то, как Адриан стоит у окна, засунув руки в карманы, и смотрит на сад, на мокрые кусты, на капли, которые всё ещё падают с веток.       Адриан долго молчал. Настолько долго, что Феликс уже начал придумывать повод уйти. Проверить, как там Кагами. Убедиться, что она не зашила Маринетт в подол. Или наоборот. — Я боюсь, — наконец сказал Адриан. Голос был тихим, почти чужим. — Чего? — Что если я сделаю следующий шаг — она исчезнет. Как тогда исчезла она.       Феликс поставил чашку на стол. Он знал, о чём идёт речь. Он узнал об этом первым и единственным. Разделил эту боль со своим братом. — Тогда не делай следующий шаг, — сказал Феликс. — Что? — Делай маленькие. Такие, чтобы она их не замечала. Отодвинь стул. Подай кофе. Поправь плед. Не цветы. Мелочи.       Адриан посмотрел на брата. В его глазах — усталых, но уже не таких пустых, как вчера — мелькнуло что-то вроде надежды. — Ты думаешь? — Я знаю, — ответил Феликс. — На Кагами это сработало. — Я и так это всё делаю, — он взглянул на лилии. — Не только с цветами. — Тогда будь с ней чуть откровеннее. И без цветов. — Я поцелую её, если она останется, — неожиданно произнес Адриан. — С ума сошёл? — Давно уже.       Адриан кивнул и снова повернулся к окну. Возможно, это не самое лучшее решение, но это его решение. Без советов, братьев и тёть. И его плечи уже не были такими напряжёнными.

•••

      Вечером, когда скудные солнечные лучи сменил дождь, Маринетт сидела в машине — Адриан подвозил её до дома. Они ехали молча. Молчание было усталым — тем, что бывает в конце долгого дня, когда слова уже надоели. — Феликс сказал мне, — вдруг произнёс Адриан, — что ты хорошо работаешь с тканью. — Я просто помогла в силу своих возможностей, — ответила Маринетт. — Он так не считает. Он считает, что у тебя талант.       Она посмотрела в окно. Фонари мелькали за стеклом, отбрасывая на её лицо жёлтые блики. — Может быть, — сказала она. — А еще у меня диплом есть, — она улыбнулась. — Но талант и диплом без времени — ничего не стоят. — Время можно найти. — Не всегда.       Машина остановилась у пекарни. Маринетт взяла сумку, уже открывая дверь. — Маринетт, — позвал Адриан.       Она обернулась. — Ты не обязана отвечать сейчас, — сказал он. — И не обязательно соглашаться. Но подумай: после выборов, когда мы закончим… может, ты захочешь заняться чем-то другим. Не скучной документацией, не моими галстуками… А тем, что умеешь.       Она хотела сказать «я подумаю». Хотела сказать «спасибо, но нет». Хотела сказать «я пахала швеёй несколько лет и устала».       Но сказала только: — Доброй ночи, Адриан.       И вышла из машины.

•••

      Дома было темно.       Хьюго и Мишель уже спали — на диване, в обнимку, как и вчера. Плед сполз на пол, подушка валялась на полу. Мишель положила голову на плечо Хьюго, а он обнимал её здоровой рукой.       В этот раз Маринетт не стала их укрывать.       Она прошла в свою комнату, села на кровать и долго смотрела в темноту. Думала о платье, которое перекроила всего за пару часов. О словах Феликса — «у тебя талант». О словах Адриана — «может, ты захочешь заняться чем-то другим».       И о том, что она уже давно много чего хочет. Но не станет пускать всё на самотёк. Потому что она — взрослая женщина. Потому что у неё есть сын, дом, работа. Потому что она не имеет права быть той самой неуклюжей девчонкой, которая боится сказать лишнее и ждёт, что кто-то сделает за неё первый шаг.       Нет. Она не боится, что не получится. Боится, что получится слишком хорошо — и тогда придётся что-то менять. А менять что-то всегда страшно.       Но иногда нужно.       Дождь за окном стихал, превращаясь в мелкую морось — ту самую, после которой утром пахнет свежестью и мокрой землёй. И надеждой. Той, которую она так старательно в себе душила. И которая, кажется, начинала прорастать сквозь асфальт её собственной осторожности.