1. Старая рана

      — Здравствуй, — сладкий как мед голос слышит Модди, поднимая глаза на говорящего, — рад тебя видеть, друг.       Друг. Модди усмехается, сдергивая с себя капюшон накидки.       Высокая утонченная фигура мужчины средних лет, с отлаженным светлым костюмом, полупрозрачным легким шарфом из лучшего шелка на шее, красно-рыжим камнем — яшма, висящем как украшение под пиджаком, едва выглядывающим из-под него.       Суховатые губы изгибаются в обманчиво добродушной улыбке, и Модди заглядывает в глаза: один зеленоватый, нечеловечески яркий и второй пустой, с едва различимой когда-то радужкой — слепота.       Ему протягивают худую руку в перчатке для приветственного рукопожатия. Модди руку пожимает, но все еще ничего не произносит, предпочитая хранить молчание до тех пор, пока не станет нужно говорить.       Мужчина жестом приглашает его сесть за круглый деревянный стол. Модди различает на нем крупные трещины.       Шум: голоса, тысячи голосов; торговцы, кучера, шуты и попрошайки, королевские стражи, стук колес о мощеную дорогу, ржание лошадей, даже звон монет, шуршание газетной бумаги, снова голоса. Модди ненавидел городскую какофонию. В ушах звенело, но названный другом просил о встрече здесь. Там, где его дом, где его среда. Голоса, голоса, голоса, шелест карт, кружка о кружку, смех и прорывающийся голос барда сквозь кучу других голосов.       Модди не знает, сколько времени тот проводит в центре города, но почти уверен, что все свое свободное. А свободного у него было много.       К ним подходит пышногрудая девушка в фартуке, бросая грубоватое «что для вас?».       — Сидр, — отвечает мужчина, даже не обернувшись на Модди. Вздергивает два пальца вверх, — две.       Девушка кивает и удаляется.       Яшмовый камень на шее светится так ярко, что прожигает Модди глаза. Он заглядывает в пустоту.       Суховатая, обманчиво доброжелательная улыбка.       — Я люблю города, — неспешно начинает мужчина, — это тонкая материя, реакция на любое волнение, — он хмыкает, — даже спустя сотни лет.       Дерни любую нитку, и движение пойдет по всей сети.       — Надеюсь… — голос Модди хрипит, от долгого молчания, — …ты дашь мне действительно что-то стоящее моего внимания, ибо ты знаешь, что я не люблю выбираться в люди.       Улыбка. Теперь хитрая. Мужчина прищуривает глаза.       — Мы живём не в то время, когда люди так яро боятся, — он смакует последнее слово, — темноты, черни, магии, нечисти. Тех самых, с красными глазами, острыми зубами или рыжих, загадочных, способных принести нечестие одним своим присутствием. Да даже… — он запинается, смотря на Модди пронзительным взглядом одного только глаза, — самой смерти.       Чернь разливается густотой по его лицу. Он чувствует, как она капает на пол, сквозь пальцы. В носу запах гнили и крови.       — И так до тех пор, пока не пойдет слух, — актер, — труп на окраине, ничего примечательного, совсем — колотая, глубокая рана прямо в сердце.       Модди следит неотрывным взглядом.       — И ни капли крови в теле.       Охотничий нож в правой руке. Земля залита кровью. Чувствует сырость на ладонях. Да… Да… Дыхание уравнивается. Выдыхает, глубоко, с наслаждением.       — К чему ведёшь?       Дыхание прямо под ухом, и он бросает взгляд назад: на худую фигуру с ярко горящими красными глазами.       — Ваш сидр, — на стол опускается две кружки.       — Спасибо.       Модди молчаливо кивает из вежливости.       — К тому, — вполголоса произносит мужчина, — что народ у нас хоть и глупый, верят в городские байки и старые деревенские легенды о вампирах, но королевская гвардия и все выше за ней стоящие давно не считают это глупостями и вполне всерьез намерены растрясти осиное гнездо.       Терпкий запах сидра ударяет в нос, и он делает один крупный глоток, не стукнувшись со старым другом кружками.       — Ты за себя боишься? — напрямую спрашивает Модди, и мужчина, презрительно фыркнув, отворачивается.       Его друг — Жираф — потомственный маг. С нечистью дела не имеет, но людям плевать, они и его пугаются, если вдруг разглядят яшмовый камень на шее и золотые перстни с парой других таких камней, которые, по экспертному мнению самого их обладателя, давали ему силу необычную. Модди в эти бредни особо не верит, да и не его это компетенция. Прожив всю свою жизнь в деревне, потом проработав лесничим, а после поселившись на окраине деревни, он скорее поверит в вампиров, оборотней и русалок, чем в чудесные свойства каких-то камней, которые Жираф сам нашел на дороге в какую-нибудь кабачку, растеряв при этом всю свою хвалебную интеллигентность. Завидевшие его когда-то в таком положении — пьяном, несущем бред о конечности жизни, переселении душ, волшебности камней, чудодейственности трав, магии чисел, вранье короля и о бывшей супруге покойного как двадцать лет герцога — люди либо смеялись, либо с охотой слушали, особенно женская молодая аудитория, разинув рты и покорившись то ли природному обаянию мага, то ли его умелой болтовне. Впрочем, это все неважно. Куда более важно, кем его считал для себя Модди.       — Друг мой, — выдержав свою трагичную паузу, продолжает Жираф, — не за себя я волнуюсь, а за тебя, потому что, пойми, даже если гвардия вдруг наведается проверять и тебя, и меня, то с меня возьмут лишь колоду карт, настойку из трав, которую я обзову табаком и, дай бог, пару настоящих золотых колец прямо с руки, — он трясет ей в доказательство своих слов, — а у тебя найдут пару литров крови, человеческое мясо в погребе и герцогские рубашки в постели.       — При чем тут рубашки? — недоуменно спрашивает Модди.       И Жираф смеется. По натуре своей снова сладостно, негромко и почти аристократически.       — Я слышал, они снова поднимают дело о таинственной пропаже герцога почти сотню лет назад.       — Он умер, — отрезает Модди, делая глоток сидра. Всё-таки сидр здесь хорош. У Жирафа есть вкус, — могила у нас недалеко находится.       Правда, шумиха на голову давила.       — Да, но тела в ней нет. Его не нашли, — как ни в чем не бывало отвечает Жираф, глупо ухмыляясь.       Модди пожимает плечами. Будто он не знает, где тело.

***

      Жаркая, внезапная боль, вонзившаяся в шею двумя гладкими остриями, впивающимися в кожу так по-жадному, по-голодному, что рвутся сосуды, и ломаются под тонкими, ледяными пальцами, будто у трупа, кости. Хруст, разрыв ткани, и кровь булькает. Чувствует, как она стекает по горлу, как заливает дыхательный канал. Он давится, и кровь льется через нос. Задыхается, захлебывается. И боль, почти монотонная, но до безумия сильная, заставляет его закричать в отчаянии, в приступе истерики и паники, которая охватывает его с головой, стоит чему-то коснуться его столь уязвимой шеи.       Кровь заливает рубашку с позолоченными пуговицами, он чувствует ее липкость на руках.       Красное. Все вокруг. Задыхается. В глазах стоит темнота, тоже будто бы красная, алая, словно кровь. Чувствует, как по щекам текут слезы от боли, и как невозможно становится дышать.       Сердце сжимается так отчаянно — хочет жить. Почти падает на колени, припадая носом к деревянному полу. Кровь капает на древесину. Он разглядывает ее сквозь страх. Не может вдохнуть, не может выдохнуть, не может дышать. Грудь прошивает новая вспышка боли, и он дрожит, как в лихорадочном припадке.       Его поднимают, предплечья обхватывают чьи-то худые когтистые пальцы, тянут на себя. И он вдыхает, во рту вкус крови, чувствует ее на языке, все стягивает, к горлу подступает тошнота, а сердце все еще горит, будто адским огнем. Мелькает два красных огонька и…       — И сколько ты уже так стоишь?       И Пугод вдруг отмирает, заслышав чужой знакомый голос.       Он сглатывает вязкую слюну, накопившуюся в горле, и чувствует, как внутри вдруг першит и становится больно.       — Я не… — голос хриплый, он прокашливается, — я не знаю… Наверное, с момента, как ты ушел?       Модди, не обращая внимания на Пугода более, проходит внутрь дома.       Дом Модди это небольшой одноэтажный деревянный домик, построенный еще чуть ли не три столетия назад на этом месте. Когда-то он был почти центром маленькой деревушки, расположенный в почти сутках пешком от города, но сейчас он стоял на окраине близь леса. Лет сто пятьдесят назад провели большую дорогу, и дома начали строиться около нее. Да и тогдашние суеверие и страх перед лесом из-за глупых легенд сыграли свою роль. Модди, однако, своим житейским устоям не изменил и остался на прежнем месте, предпочитая всё-таки удобство охоты деревенской шумихе: его вполне устраивала отшельническая жизнь, правда, у местных к нему отчего-то зародилось недоверие. То ли потому что он нелюдимый, то ли потому что внезапно развешенные тушки животных на заднем дворе приводили случайных проходимцев в ужас. Хотя, приходившие сюда были либо дети, либо пьянчуги, которые обязательно пустят слух о его нездоровом влечении к убийствам. Зверей. Модди слухи не опровергал, считая их искренне забавными, но тушки не убирал.       — Меня дня три не было, Пугод, — отвечает Модди, и Пугод неотрывным взглядом прослеживает, как тот проходит к огромному столу, стоящему в центре домишки.       На стол плюхается мешок с различными снадобьями, которые Модди посоветовал Жираф, когда они гуляли по ярмарочным улицам. Модди отказаться не смог.       Пугод опускает взгляд в пол, так и не оторвавшись с места.       Модди кидает на него взгляд, а потом фыркает, отворачивается, паралельно доставая сетку спелых зеленых яблок из мешка.       — Сядь уже. Стоишь как пугало.       Пугод на такое только хмурится, но слушается и проходит за стол, усаживаясь прямо под носом у Модди.       — Ты не ел? — спокойно спрашивает Модди, смотря на Пугода, сидящего перед ним как греховный перед святым.       — Нет, — все ещё хрипит. И Модди видит, какие потухшие у него глаза.       — Маленький ребенок, ей-богу, — сетует он и, не проронив ни слова, оставляет дело.       Дверь в погреб открывается с адским скрипом, но холод оттуда будто бы могильный. Модди зажигает лампадку и, ловко преодолев пару ступеней, спускается вниз, чтобы взять одну банку, заполненную до краев. Берет, поднимается, тушит свет и, пройдя к столу вновь, ставит перед Пугодом. Тот голодно сглатывает, почувствовав лишь совсем немного терпкого запаха.       Модди банку заботливо открывает, зная, что Пугоду сил сейчас хватит максимум удерживать свое тело в сидячем положении.       Запах сильнее бьет в нос, и Модди морщится.       Пугод неуверенно берет в руки литровую банку, до краев заполненную настоявшейся, сверху свернувшейся кровью.       Вдруг выросшие зубы стукаются о стекло, когда он припадает ртом и делает пробный глоток, и Модди видит, как жадно загораются глаза Пугода. Они теперь ярко алые, что будут отчетливо видны в темноте.       Тот пьет, голодно, с удовольствием, что Модди слышит, как тот сглатывает.       Пугод отрывается, когда в банке остается чуть меньше половины. Дышит тяжело. Он оказывается испачкан кровью. Облизывается. Юркий язык проходится по бледным суховатым губам, по зубам, теперь заметно выступающим из-под верхней губы. Модди за этим действием следит неотрывно, хочет что-то сказать, прокомментировать такое незначительное действие, но слова застревают в глотке.       — Не хочу… — тяжело выдает Пугод, явно теперь перенасыщенный, — больше…       Модди ведет плечом, вновь возвращаясь к потрошению привезенного из города мешка.

***

      Кар-р…       Протяжное.       Кар-р-р, кар-р…       Многоголосое.       Кар-р…       Взмах и трепыхание крыльев.       Кар-р…       Стая ворон испуганно взлетает, когда Модди, распахнув скрипучую деревянную дверь, выходит в небольшой импровизированный огород, аккурат смотрящий туда, где начинался лес.       Холод стоял невероятный, пробирал до самых костей, но Модди, будто не чувствуя его, терпеливо проходит сквозь измятые, непрополотые грядки, где одиноко рос редкий, совершенно бедный укроп вперемешку с уже пожухлыми ростками каких-то ягод. Семена ему однажды отдал Жираф, сказал попробовать, правда, семена так и не проросли. Пугод порывался заняться ими, но солнце над его кожей нещадно издевалось. Стоило только лучу солнца попасть на открытый участок, как боль охватывала все его тело.       Кар-р… кар-р…       Птицы приземляются неподалеку, усаживаясь на худые голые ветки деревьев. Они ненадёжно покачиваются на легком ветру. Вороны смотрят за Модди, прослеживают своими черными глазами, когда он переступает ряды земли, чтобы пройти до огромной бочки, до краев наполненной водой. Он подчерпывает ковшом, чтобы вылить в железное ведро, одиноко покоившееся рядом. Наполняет быстро, за пару черпков. Ледяная вода льется по краям, попадает на одежду и кожу. Чувствует, как она жжет холодом сквозь тонкую, истертую рубашку. Берет ведро и кидает короткий взгляд на птиц. Вспышка прошивает его разум, сглатывает, чувствуя, невыносимое.       Покренившийся забор, со временем уже изрядно обветшалый, единственное, что ограждает от леса.       Модди возвращается в дом, пронося ведро с собой. Он оставляет его около излюбленного стола, сейчас покрытого когда-то белоснежной скатертью. Пугод всё так же лежал на застеленной кровати, никак не реагируя ни на единый звук. Модди молчаливо огибает стол, проходя к неподвижному телу. Заглядывает в лицо, замечая сквозь чужую длинную челку стеклянный, будто бы неживой взгляд. Медлит пару секунд, прежде чем наклониться перед Пугодом, поставить левую руку рядом с головой и повести правой по лбу, заботливо.       — Пугод, — зовёт мягко.       И Пугод отмирает коротким вздрогом. Взгляду возвращается осознанность, а тело вдруг пробивает дрожь.       — Второй раз за день, все нормально?       Пугод сглатывает, кивает, неуверенно. Модди поджимает губы.       — Раны болят почти невыносимо, — произносит Пугод по природе своей задумчиво, но с расстановкой, будто бы понимает многие вещи на совершенно ином уровне, — я не могу отделаться от ненастоящих ощущений в теле, и воспоминания лезут очень настойчиво.       — Хочешь поговорить об этом?       — Ты вряд ли узнаешь что-то новое.       Модди не настаивает. Выпрямляется под чужим внимательным взглядом.       Модди знает историю Пугода достаточно хорошо, так как стал невольным участником завершения одной ее логической части. И пускай он застал всего лишь часть, это не мешало ему знать подробности, о которых, однако, Пугод долго умалчивал, не желая трогать на своей душе (или ее отсутствии) те неприятные, глубокие, весьма болезненные шрамы. Ран у Пугода было много, достаточно пугающих и животрепещущих. Взять даже этот многострадальный шрам с левой стороны его шеи — рваная рана, когда-то оставленная другим таким же, каким Пугод сейчас является.       Пугод помнит то, как его обращали. Помнит в красках весь день, до злополучной ночи. И прошло уже почти столетие — целый век, он так и остался тем еще несовершеннолетним юношей.       — Так сколько тебе? — вопрошает Модди одним днем, когда на улице стоит знойное солнце, будто бы не собираясь оставлять мир даже на ночь, — шестнадцать?       — Мне девяносто восемь, Модди, — уныло отвечал Пугод, все также предвзято оглядывая собственное тело на наличие изменений.       Годы шли десятками, и ничего не менялось. Совсем ничего. Он так и остался выглядеть молодо, ростом без пяти сантиметров сто восемьдесят и диким недобором веса, что особенно ухудшалось, когда наступала холодная пора. Чувствовал, как он иссыхает, скукоживается, будто он и правда уже давно труп. Тело более не было теплым, и Пугод даже искренне скучает по собственным горячим прикосновениям и дыханию, когда возвращался с городской ярмарки зимой, отчаянно согревая худые ладошки о собственную теплую кожу. Сейчас он все чаще чувствует под ней настоящую гниль и въевшийся мертвецкий запах. Он его ненавидел, пытался отмываться, и стоило ногам коснуться илистого дна озера, находившегося недалеко, в лесу, как его охватывала невообразимая смертная тоска. Ему девяносто восемь лет, но он умер там, в родительском доме, недожив до совершеннолетия совсем немного.       Пугод до сих пор ощущает эту фантомную боль в шее от чужих, будто бы животных, клыков. Как они пронзили кожу до самой артерии, вгрызаясь с такой жадностью, будто Пугод был слишком долговыслеживаемой целью, и сейчас… сейчас, наконец, предоставился момент показаться из тени и схватить добычу. Пугод помнит хватку в волосах, на запястье, опустошение от крови, биение сердца, готового вот-вот остановиться. Но сердце не остановилось, хоть и билось отчаянно, пытаясь качать кровь дальше. Кровь лилась в чужой рот, по его коже, впитывалась в рубашку и капала на пол. Больно было, больно было невыносимо, до случайно брызнувших из глаз слез, до помутнения сознания и обморока.       — Ты не жалеешь о том, кем ты являешься? — Модди искренне понимающий, задающий правильные вопросы, и как будто бы волнующийся о нем.       Пугода это трогало. Его мертвую душу и некачающее с былой силой алую человеческую кровь сердце.       — Не думаю, — отвечал Пугод, и, честно, он не знал ответа на этот вопрос. Думать не хотелось о том, что он навечно застрял в этом теле, о том, что он обречён на вечные воспоминания и фантомные боли в теле.       — У меня тоже много ран, Пугод.       И Модди расстёгивает рубашку, распахивая ее полы в сторону.       Пугод знает, что тело Модди испещрено различной силой шрамами, пускай он и знает историю всего лишь пары из них. Всего лишь пара из сотен. И у каждого свой секрет, тайна, которую Модди упрямо не хотел выдавать, будто в этом было что-то совершенно личное, чем он не мог бы поделиться даже с Пугодом, который уже вот восьмой десяток проводит около Модди, привязавшийся однажды и не нашедший в себе силы отвязаться потом. Модди против не был, несмотря на то, что биографией своей охотно не делился. Пугод иногда даже сомневается, что у Модди есть какая-либо история.       — Эта шрам с охоты. Лисица больно смелая попалась, оцарапала, — Пугод разглядывает на его груди тонкую бледную полосу шрама.       Комната постепенно погружается в вечернюю полутень, и Модди подходит практически впритык к Пугоду, теперь неловко сидящему на застеленной кровати. Рубашка оказывается на небольшой тумбе около постели.       — Шрамы с драк, — Модди показывает кучу разных на животе, плечах и руках, — по молодости засиживался в кабаках со старым приятелем, который отличался умением поддевать собеседника одним только словом. Как видишь, разбирался потом я.       Модди усмехается, и Пугод сглатывает, смотря на Модди ниже глаз.       — Это тоже шрам с уличной драки, но когда я ещё подростком шастал в соседнюю деревеньку — она сейчас разрушена, — и Модди показывает шрам на брови, практически не видный за густотой волос, — мне всекли тогда камнем за какую-то глупость, не помню, если честно.       И Пугоду приходится посмотреть ему практически в глаза.       Глаза Модди самая настоящая бездонная яма, адовый котел, в котором Пугод готов вариться всю свою жизнь.       Модди так ловко и умело избежал историй о своих других шрамах, как будто и не существовало шрама на лице, разрезающего левый глаз, как будто шрам на груди под сердцем был меньше, и будто десятки бледных полос на руках лишь царапины.       — А что насчет тебя? — его голос томный, почти шепот в самые губы, и Пугод трепещет, готовый выдать прямо сейчас настоящую тираду.       — Шрам на шее от укуса вампира, — отвечает Пугод и шумно втягивает воздух носом. Он чувствует тепло, исходящее от Модди, и дышать становится тяжело.       — А ещё?       Будто десяток красных глаз обращённых только на него, беспомощного, обессилевшего и невероятно голодного. Только-только обращенного. Смотрят как на диковинку, так издевательски, и Пугоду хочется спрятаться, умереть прямо на месте.       — Шрамы на руках, — выдает Пугод.       Он кричит от боли, когда на запястьях защелкиваются тяжелые кандалы. К коже будто прикладывают раскаленный металл, мгновенно прожигающий его кожу. Но нет.       «Серебро» — слышит Пугод и припадает лбом к полу, готовый умолять о прекращении пытки. Но слышится только смех, безудержный смех, и он рыдает, видя как из-под посеребренных оков льется его, теперь гнилая, нечистая, кровь.       — Раны — это память о нашем прошлом, о наших ошибках, это наш опыт, который придется принять, насколько бы болезненным он ни был.       Пугод теряется в воспоминаниях и ненастоящих ощущениях, хочет возразить, но изо рта вырывается только лишь смех.       — Модди, — его губы трогает улыбка, — меня обратили чтобы пытать, о каком опыте ты толкуешь?       Модди тоже улыбается, выдавая полушутливое:       — Как знаешь, я хотел помочь, — усмешка, — не мне жить вечность с этим, — пальцы аккуратно трогают чужую щеку, заправляя волосы за ухо, — мне всего двадцать восемь.       Пугод на это фыркает. Какой же врун.