Падение

      Модди величественный с ног до головы.       И Пугод млеет, когда в темноте чужие глаза перестают блестеть карим, а сверкают своей глубокой невозможной чернотой. Ему приходится вжаться спиной в стенку позади, и кровать под ним жалобно скрипит, потому что чужой взгляд его к месту пригвождает, и он чувствует такую невообразимую зависимость и желание.       Модди одежду снимает с себя небрежно, и Пугод улавливает это тонкое раздражение, нетерпение и шквал эмоций, который нужно куда-то слить. И он сглатывает, неловко, задерживая дыхание, боясь издать лишний звук, спровоцировать. Знает, что Модди не сделает ему больно, знает, но благоговейный трепет перед ним чувствует, и потому задыхается.       Пугоду невыносимо с Модди, когда тот, в совсем редкие дни, теряет контроль, и настоящая сущность лезет наружу. Пугод не должен был видеть эту пустоту глаз, рога на голове, делающие Модди еще больше по своим размерам, и когтистые пальцы, которые по неосторожности рвут ткань и скребут по тонкой древесине прикроватной тумбочки. Пугод это напряжение улавливает, также как и Модди чужой жадный взгляд. И он к нему наклоняется, возвышается, что по телу бегут мурашки, и Пугод глаза вниз опускает, смотрит пусто.       — От тебя желанием сквозит, — голос — рокот, почти шепот, томный, так близко, что Пугод чувствует его дыхание. Сглатывает.       Глаза, осмелев, поднимает. Он хочет утонуть в этой черной бездне напротив, и ему кажется, прикоснись он к ней, затянет, не отпустит.       — Ты просто провоцируешь, — наглость. Пугоду позволено быть наглым, потому что Дьявол живет с ним бок о бок. Дьявол дал ему дом, Дьявол дал ему пропитание, и Пугод просто не может быть чист и духовен.       Вся его религиозность закончилась, когда с именем бога на губах перед глазами предстала лишь Смерть. Бог к нему несправедлив. Обрек на мучение, на вечную жизнь в мертвом теле, а Дьявол здесь, трогает его так ласково, как самый драгоценный камень, как цветок, вот-вот готовый увять. Пугод уже давно увял, но заботиться о себе позволяет.       А Модди и заботится, потому что хочет, потому что его прогнившая насквозь душа требовала ласки, подарить ее хоть кому-то, и потому за бедра Пугода к себе тянет аккуратно. Пугод вздрагивает, чувствуя остроту когтей — теперь они равные, и его беспокоит совсем немногое.       Модди рубашку его расстёгивает неспеша, хватая каждую пуговицу. Пугод все еще помнит, как на нем их раньше рвали в нетерпении, и ему приходилось их пришивать — другой такой рубашки не было, он ей дорожил, — единственная герцогская, он в ней умирал, он в ней видел смерть.       Пугод понимает, что от него хотят, и потому лишь чувствует волнение. Это далеко не первый, и совсем не близко второй. Но трепет каждый раз у него в горле застревает, потому что Модди он вот такой, а смерть под его личиной, Дьявол под его личиной, еще сумасброднее, настоящий грех, и Пугоду самую малость страшно. Он не коснулся себя в юности, в своей настоящей юности, когда гормоны требовали — уходил с головой в учебу, в книжки и глупые, тогда, доводы о нечисти, которая так всех потрясала. А сейчас он предоставлен сам себе, в руках у него целая вечность, а рядом партнер, возбуждающий в нем целую плеяду мыслей, заставляющих его дрожать. И Пугоду даже самую малость грустно, что один он несостоятелен. Собственной крови не хватало, водить рукой по члену — бессмысленно, а глупые когти делали ему только больно. Пугод готов вертеться на месте каждый раз, когда ему в мысли залезала одна плохая, но до бьющегося сердца красивая, что оставалось только ждать, когда Дьявол под боком облагоразумится, оторвется от своих человеческих дел и уделит хотя бы немного внимания.       Плечи его оголяют, и Модди наклоняется, чтобы коснуться сухим поцелуем — тоже ласка, и Пугод чувствует себя как никогда маленьким и слабым рядом. Кто он вообще такой, чтобы Смерть его лелеяла, а Дьявол ласкал? Случайность. Глупая маленькая случайность.       Пальцы когтистые ведут по коже. Модди с ним так аккуратен, и Пугод дышит медленнее, чувствуя все ещё, как мужчина напротив готов сам рассыпаться перед ним в желании. Пугоду эго это тешит, и он активничает, наглеет — цепляется с дрожью за кромку штанов, тянет к себе ближе и припадает носом к животу, ведет им по одежде, глаза прикрывает, вздыхает в нетерпении. Думает. Представляет.       Чувствует, как на голову руку кладут, гладят по волосам, и Пугоду уже хочется снять все лишнее, прикоснуться, кожа к коже. Штаны чужие расстегивает, тянет, нетерпеливо, приспускает и ниже сам наклоняется, касаясь губами живота. Вновь носом ведет и втягивает запах чужого тела. Лес, кровь и пот. Млеет. Пальцы в волосы зарываются, тянут, отрывают, и Пугод кидает разочарованный взгляд снизу вверх.       — Зубы, — кидает Модди.       И Пугод приходится цыкнуть, вспомнить, что во рту у него два острых клыка.       Модди пальцами на оголенную грудь давит, заставляет лечь, и Пугод поддается, падает на постель, позволяя другому вести. Тело свое ему вверяет. Его собственные штаны в нетерпении стягивают, секундно касаясь холодной кожи. Пугод вздыхает, чувствуя чужое тепло, и по телу идет дрожь. Модди штаны его отбрасывает в сторону, оставляя в одной только рубашке, за бедра берет, тянет ближе к себе, чуть наклоняется над Пугодом, который ноги приподнимает рефлекторно, зная что от него хотят. Член Модди по бедру мажет, оставляет горячий мокрый след, и Пугод сглатывает, косится куда-то вниз, рассматривая, а потом на лицо Модди, который кротко усмехается, приобнимает его, поднимает над постелью, прижимая ближе к себе, и меняет их местами, усаживая Пугода к себе на колени. Пугод за плечи хватается, чувствуя, как чужой член упирается ему между ягодиц.       Руки Модди на его плечах, и Модди целует. Целует худые выпирающие ключицы, между них, тянется к шее. Расслабляет, приласкивает, позволяя Пугоду самому решиться. Пугод уже давно на все решился и тянется к банке с маслом на тумбочке рядом, вручает ее Модди молчаливо, а сам прижимается ближе, обнимает, приподнимается, пока Модди ее открывает, зачерпывая часть густой жидкости, и двигает рукой по члену пару раз, чтобы смазать. Трогает Пугода между ягодиц, аккуратно, помня о собственных когтях. Пугод жмурится от ощущений, и как только руки пропадают, тянется вниз, слепо находя член под собой. Модди берет его за бедра, направляет, и Пугод чувствует, как во вход упирается крупная головка. Выдыхает, вцепляясь за плечи, с трудом не зажимая когтями. Как бы он не пытался, спина Модди будет исполосована после глубокими царапинами.       Модди давит, заставляя опускаться, и Пугода ведёт, внутри все распирает с едва ощутимой болью, но входит из-за масла легко, и он насаживается до упора, губы приоткрывает и выгибается, жмурясь.       Будь он человеком, он бы обязательно сказал, что ему жарко, но он чувствует лишь фантомный жар, и сильную дрожь от того, что сидит на члене Модди. Его ведет только от этого факта, но когда он поднимает глаза и смотрит в черные пустые напротив, ему хочется ерзать, вцепиться в плечи и насадиться еще сильнее, еще раз, ещё раз и ещё.       Пугод приподнимается, с трудом. Тело не привыкло, и также опускается, все еще медленно, но глаза уже застланы пеленой. Он чувствует такое необходимое прикосновение внутри, хочет уже двигаться чуть активнее. Внутри туго, он терпит. Модди тоже терпит, сжимает его бедра, придерживая.       У Модди взгляд тяжёлый, обволакивающий, и от тела идет жар. Пугоду тяжело поверить, что перед ним Дьявол в человеческом теле. Пугод приподнимается. Он трахается с Дьяволом. Насаживается с влажным шлепком, приподнимается с хлюпом, и если бы он мог, он бы возбудился, но его организм кровью обделен, и единственное, что Пугод хорошо может чувствовать, это член Модди внутри себя. И блядский ты боже, ему хорошо.       Двигаться получается активнее, мышцы привыкли, и Пугод насаживается методично. Пространство исчезает, комната плывет, и все ощущения сводятся к горячей плоти внутри него и рукам Модди на его талии. Он двигается почти бездумно, скачет, ведомый желанием, и Модди ему не препятствует, помогает, и находится рядом почти беззвучно, позволяя Пугоду делать так, как ему хочется. А Пугоду хочется много и глубоко. Ноги напрягаются. Чувствует, что кончить хочется, и очень сильно — все еще что-то далеко недостижимое. И двигается более остервенело, нуждаясь в стимуляции.       — Не торопись, — шепот Модди — приказ — и Модди его целует куда-то в шею, наклоняясь ближе.       Пугод в волосы его зарывается, пропускает их сквозь пальцы. Густые, едва вьющиеся, находит пару рогов, берется за жесткое основание, сжимает, как в бреду, и Модди от него отрывается, но руки с головы не убирает, позволяет.       — Медленнее, но глубже, — снова шепот, и Пугода с члена тянут, почти до головки, а потом вновь опускают, и Пугод вздыхает, со свистом.       Сердце бьётся как-то бешено, но к Модди прислушивается, и, удерживая себя за чужие рога, опираясь на голову Модди, снова привстает, медленнее, позволяя члену внутри скользить долго, а потом снова садится, также медленно, глубоко, что дыхание спирает.       Падение. Это его грехопадение. Дьявол его держит за бедра, и позволяет хвататься — нагло — получить удовольствие за свой счет, в обмен на робкий взгляд, дрожащее тело. Пошлость.       Модди его целует в щеку, около уха, ведет носом по коже, пока Пугод, в борьбе с самим собой, с неосознанностью, бессмысленностью, двигается медленно, почти скулит. Он жмурится, приоткрывает губы, замирает, и Модди давит улыбку, собственное удовольствие.       Талию сжимает крепче, заставляет подняться, встает сам, будто тело на нем ничего не весит, оборот, бросает на постель. Руки находят чужие щиколотки, приподнимают, давит, раздвигает ноги. Колено на постель, мажет членом между ягодиц. Пугод вздыхает. У него дрожь. Модди давит сильнее, удерживает. Облизывается, в тело сам входит. Короткое «ох». Приоткрытые губы. Перед глазами звезды пляшут. Пугод тонет в этой постели. Движение: вперёд-назад — волна удовольствия по телу. Пугод в постели растворяется. Вперед-назад. Вперед-назад. Неторопливо, методично. Пугод отпускает, руками себя обнимает, отдается.       Горячие руки на щиколотках, горячий член внутри, горячее дыхание над ним. Хорошо. Пугоду кажется, что он вот-вот рассыпется на части.       Его убили. Вампир, нечисть, исчадие ада, настоящая тварь в человеческом теле, и его, черт возьми, трахает Дьявол. Образ прозаический, животрепещущий, и как нельзя весьма ощущаемый. И Пугод ощущает, какого это быть под кем-то, кто по определению всегда сильнее его. И Пугоду крышу от этого срывает.       Он не уверен, что когда-то думал о связи с мужчинами, он не думал об отношениях в целом, не грезил о плотских утехах, но Модди его как будто перед фактом поставил, не дал и секунды задуматься, что может быть по-другому. Но Пугоду слишком хорошо, чтобы думать. Ему слишком хорошо от члена внутри, от рук на щиколотках, заставляющих его держать нужную позу, ему слишком хорошо от властного взгляда.       Грех, настоящий. Вот он — Дьявол. Вот оно, падение. Пугод в Дьявола готов уверовать. Потому что до невозможности, до невозможности Модди его изводит, до края, до самого края, заставляя мысленно молиться. На самого себя. И Пугод вслух молит.       — Пожалуйста, — шепот, дрожащий шепот, и он слышит усмешку, чувствует, как входят плотнее, быстрее, доводя изощреннее.       Пугод знает, что не сможет закончить один, не сможет, пока ему не помогут, и собственное бессилие — покалывание в кончиках пальцев, эфемерное напряжение в теле.       У Модди глаза черные. Пугод видит сквозь пелену. И рога на голове. У него сердце бьётся неистово. Сон. Самый сладкий сон. Самый приятный сон.       Видит движение чужого тела, чувствует движение чужого тела, готов плакать от переизбытка удовольствия, которым его одаривают.       — Модди… — на грани хныканья.       Движения вперед-назад грубее, и слезы собираются в уголках глаз. Кусает губы, дышит остервенело. Как будто лихорадка.       Модди не человек. Пугод не уверен, что существо перед ним зовут так.       Сердце в узел, дыхание спирает. По члену редкие капли семени. Почти вымученные. Голова назад, громкий вздох на губах, скулеж, продолжительный. Чужие движения вперед-назад быстрые, причиняющие удовольствие на грани с болью. Чувствительность обостряется. Из тела выходят — пустота. Теплые капли на бедрах. Слышное дыхание над собой. Ноги медленно отпускают. Полюбовно.       Перед глазами снова другие, карие, и Пугод сглатывает. Будто и правда сон. Но отметины на коже от когтей реальные. Воспоминания красочные. Он сворачивается. Поджимает ноги, чувствуя, как тело ноет. Модди руку вытирает, садится рядом, уже с застегнутыми штанами, облокачивается на стену позади. И Пугод косится на его профиль лица.       Дьявольски красивый. Или божественно. Пугод уже не уверен. Губы кусает.