[ 52 ] : Если всему в этом мире вдруг наступит конец

      Моррис была права: зима закончилась, за ней прошло лето, и снова наступила осень, но полгода обратно на счет не вернулись. Оно ушло вместе с воспоминаниями, болью и потерями, ушло, забрав с собой многих людей. Но несмотря на все это осень по-прежнему была лучшей порой года для того, чтобы приступить к забыванию всего плохого.       Люди, которые знали об этом, стряхивали с себя тревоги и беспокойства, как деревья стряхивали сухую листву, и их не смущало даже то, что над головой больше не греет называемый Солнцем тусклый светильник. Тейлор старался делать также.       Он сидел в тату-салоне, по-прежнему слегка потрепанный и все еще видящий в серой и зеленой красках чужие глаза. Но шатен смотрел на это безразлично, потому что был не художником и не поэтом, а просто выжившим после всех случившихся с ним ужасных «сказок».       Теперь он, как и многие другие люди, жил в новой квартире, ходил на кухню, заваривал себе фруктовый чай, пил бронхолитик и устало смотрел в окно после работы. А мир все оставался таким же, каким и был: немного грустным, немного счастливым. Под окнами все так же шумели машины и о чем-то разговаривали проходящие мимо люди, в раскрытое окно дул ветер с запахом бензина, чужих духов и сырости дождя после асфальта. Все так же горели одинокие фонари и неоновые вывески, все так же загадочно темнело небо. А горечь потерь проходила, и тяжелый ком в горле наконец, спустя полгода, переплавлялся во что-то другое, пока не ясное, но более драгоценное. И только в памяти Тейлора до сих пор иногда мелькал взгляд апельсиново-янтарных глаз; взгляд, принадлежащий смертнику перед инъекцией.       Однако раскаяние было бесполезно, потому что ничего нельзя было вернуть. Ничего нельзя было исправить, иначе бы все уже давно были святыми. Жизнь ведь не пыталась сделать людей совершенными. А тому, кто все же был совершенен, место оставалось лишь среди пыли в музее, за стеклом и табличкой «не прикасаться руками».             — Готов? — внезапно, вырывая Итана из раздумий, раздался знакомый приятный голос рядом.       И Мерфи, сидя на соседнем кресле для клиентов с закатанный рукавом водолазки и подбадривающе улыбаясь, снова знал все: знал, почему Луис все понял и смирился с невзаимностью, знал, почему в отделе осталась работать Моррис, знал, что рядом с Майклом на кладбище лежал пустой гроб Даниэль Хейз, и знал, о чем именно сейчас думал младший.             — Ностальгия — лжец, Итан. Ничего не было так хорошо, как ты это помнишь. Есть причина, по которой так случилось, есть причина, по которой ты больше не являешься частью жизни другого человека. Не доверяй ностальгии. Погрусти, поразмышляй и двигайся дальше.       И Итан, чувствуя, как ему набивают двенадцатую белую полосу на запястье, невольно мягко улыбался в ответ. Потому что Грэй набивал себе первую такую же, и потому что он обещал остаться и пережить с шатеном все, что угодно, даже если по пути к «лучшему» они снова свернут не туда, и всему в этом мире вдруг наступит конец.