Часть 10

Ноги по щиколотку погружены в липкую грязь. Запах фекалий и плесени лезет в ноздри, щиплет глаза, но так даже лучше. Меньше, чем раньше, пахнет кровью. Руки измазаны в ней до самых локтей: они больше не мёрзнут. Аралия кажется себе сильной, быстрой и гибкой: каждая мышца налилась сталью. Странный зов влечёт её туда, куда никогда не спустились бы простые горожане. Они наивно полагают, что здесь, в старых ходах, нет ничего, кроме сточных рек и ржавых труб. Аралия не знает, что пытается найти в извилистых канализационных туннелях. От её ног в стороны разбегаются крупные насекомые. Иногда доносится из боковых проходов то шум воды, то быстро стихающие шаги, то шорохи и протяжный гул. Ей не страшно. Больше нет. Она перепачкалась с ног до головы, но эта грязь не страшнее мусора наверху. Не страшнее проклятого мира, где нет ничего, кроме боли. Мучители терзают жертв в бесконечном круговороте, но не счастливы ни те, ни другие. Все они плачут, воздевают руки к небесам и молят о спасении. Стражник с пустыми глазами, постоянно прикладывающийся к бутылке. Измученная женщина, окружённая голодными детьми. Старики и старухи с трясущимися руками в пигментных пятнах. Все они, чья боль неисцелима, взывают к ней. На пути возникает каменная стена. Аралия замирает, проводит рукой по шершавой поверхности, нащупывая пыльный барельеф. Нужно что-то сделать, но что? Увлечённая, она не замечает за спиной крадущуюся тень. Некто с разбегу прыгает ей на спину. Лезвие ножа с хрустом входит в плечо, но странный инстинкт подсказывает, что делать. Метнуться вперёд, затем резко наклониться назад, чтобы скинуть с себя существо, уже успевшее занести ручонку для следующего удара. Девочка со взлохмаченной русой косой, совсем маленькая, кое-как поднимается из грязи. Широко распахнутые глаза, белые, как у слепой, смотрят с такой глубокой ненавистью, что она вонзается в тело не хуже её ножа. Кровь быстро пропитывает порванное платье, но вместо боли приходит странный азарт. — Я убью тебя! Убью! — кричит девочка и топает ногами, пригибается, готовясь к прыжку, но всё равно не успевает увернуться от удара в лицо. Брызги крови оседают на каменных стенах, на грязном полу. Аралия выше, старше, сильнее: девчонка отлетает и падает на спину. Почему-то она совсем не пугает: с ней хочется играть, как сытому льву — с наглой домашней кошкой. — Попробуй, — хриплый, чуждый голос рвётся из гортани, когда Аралия надвигается на наглую малявку, пинает в живот и наступает на горло, почти готовая надавить сильнее, свернуть извивающейся дряни шею. За её убийство даже не придётся оправдываться: она напала первой. И она бы сделала это, если бы не скрежет ржавых цепей за спиной. Красные огоньки вспыхивают в глазницах статуи-черепа, и то, что казалось монолитной стеной, оказывается дверью. Из-за неё щупальцами тянутся миазмы гниющих трупов и железа, доносятся крики и безумные голоса. Отшвырнув девчонку, как надоевшую игрушку, Аралия идёт к открывающейся двери. Вопреки жуткому запаху, душу переполняет согревающее тепло. Она дома.

***

Полупрозрачное твёрдое нечто, об которое оно разбивает руки в кровь, не похоже на стекло. Скорее, на хитиновый панцирь. За преградой контуры фигур кажутся расплывчатыми. Тело обволакивает влажное, покрытое слизью мясо. Зрение странно плывёт: посмотришь чуть вбок, оно исчезает полностью. То и дело мир двоится, распадается. На неаккуратной ране запеклась корка, но кость внизу не зажила. Аралия чувствует, как мелкие осколки треснувшего черепа вдавливаются в мозг. По подбородку течёт слюна, которую она не может сглотнуть: горло сдавливают рвотные спазмы. Орин, откинув за плечо длинную русую косу, разглядывает её снаружи иллитидской капсулы. На чёрных губах застыла хитрая улыбка, как у ребёнка, задумавшего весёлую игру. — Слышишь меня? Или я немного перестаралась? Она несколько раз щёлкает пальцами. Звук многократно множится. Личинка извивается в голове. Аралия поднимает руку, лезет дрожащими пальцами в рану, пытаясь выудить проклятую тварь, но стоит надавить — слепнет от вспышки острой боли. — Вижу, что слышишь. Могучая избранная Баала… Такая жалкая. Лежит, как тряпичная кукла. Может, вырезать что-нибудь ещё из тебя? На память. Отрезать парочку пальцев. Или хороший кусок кожи, например. Из твоей шкуры вышли бы чудесные сапоги. Я бы даже их носила, чтобы каждый раз вспоминать, как это было приятно. Вонзить тебе в спину нож в день величайшего триумфа. Нетерийский камень, впитавший в свои грани все оттенки багрового, поблескивает в рукояти выбитого из рук Аралии кинжала. Девушка бросается на стены своей темницы: капсула кажется обманчиво хрупкой, но на деле устоит даже под ударами тяжёлого молота. «Сестра» заливается торжествующим хохотом. — Я бы убила тебя, но нет. Быстрая смерть — это дар, дар милосердия: так ведь ты говорила, когда позорила имя нашего отца? Когда строила планы о том, как предать его — ради чего? Ради прошлой жизни? Или ради нелепого тиранчика? От упоминания Энвера молния пронзает изъеденный мозг. Аралия не может, как ни пытается, сдержать тревогу, что только веселит её пленительницу. — Знаешь, а я приду к каждому из них, стоит тебе исчезнуть. К глупому старому жрецу. И к самодовольному тирану. О, я так хорошо изучила тебя, пока резала! Они не заметит подвоха. Даже Горташ не распознает подмену, достаточно смотреть на него, как преданная псинка, и томно вздыхать. Черты лица Орин медленно плывут. На Аралию смотрит её точная копия, только не израненная, без следов мучений и пыток. Вторая она лениво потягивается. Абсолютно чёрный язык скользит по бледным губам. Она дурашливо бормочет, как актриса, повторяющая роль перед спектаклем: — О, Энвер, я так люблю тебя! Хочешь, ради тебя сожгу храм Илматера? Хочешь, отрекусь от отца? Я всё, всё для тебя сделаю, позволь только поцеловать землю у твоих ног! — кинжал вонзается в столешницу. В ярости Орин оборачивается и оказывается вплотную к капсуле. В блеклых бирюзовых глазах читается обида и непонимание. — Скажи, что я ошибаюсь! Убеди меня! Скажи, что берегла этот экстаз для себя; скажи, что притворялась, что выжидала момент, чтобы предать его и принести выдранное сердце на алтарь отца, ну же! — её голос режет слух, неожиданно сделавшийся тонким и визгливым. Истерический приступ обрывается так же быстро, как начался. Орин снова улыбается её губами: на щеках пятнами проступает жаркий румянец. — Я убью его, — по-кошачьи мурлычет она, склоняя голову к плечу. — Стоит ему отвернуться. Он, смешно сказать, доверяет тебе, и это будет ошибка, которая его погубит. Было бы здорово медленно свежевать его заживо. Несколько надрезов в нужных местах, и я сдеру с него шкуру. Разрежу его на кусочки. А если вдруг мне не надоест и ты будешь ещё жива, заставлю тебя их сожрать. Напускное спокойствие, раньше дававшееся так легко, слетает с Аралии. Она кричит от злости и бессилия, раз за разом бросается на прозрачную преграду, но только разбивает руки и давится вставшей в горле рвотой. На внутренних стенках иллитидской капсулы остаются кровавые следы её кулаков. Голова нестерпимо болит и кружится. Вот-вот в ней что-то лопнет, и она потеряет способность двигаться вовсе. Останется лежать живой, но искалеченной игрушкой, с которой Орин будет забавляться, как забавляется с трупом матери. Глаза сестры сверкают весельем: — Давай, куколка! Попляши для меня ещё немного. Аралия, признавая поражение, останавливается. Она смотрит на Орин и видит в ней собственное отражение. Безумное, жестокое полуживотное, не знающее ничего, кроме жажды убийства. Не имеющее собственных целей, лишь без конца возносящее хвалу тёмному отцу. Отражению, а не сестре, она говорит настолько отчётливо, насколько позволяет распухший от жажды язык. — Клянусь: я вернусь, и убью тебя. И ты станешь первой, кого я убью не из любви.

***

Подъём по ступеням к вершине Змеиной Скалы даётся с трудом. Спутанный ком из обрывков воспоминаний никак не разорвать. Каждое мгновение существует одновременно. Много лет назад — или прямо сейчас? — они смотрели на величественную крепость издалека. Только вчера она молилась у алтаря в виде молитвенно раскрытых ладоней, и согревалась близостью к милосердному божеству, и в тот же день рассекала горло той, с кем готова была путешествовать у одного костра. Она идёт одна. Спутники не знают, где её искать, и это к лучшему. Это её решение, её путь. Аралия не хочет даже себе признаваться, что не оставляет им шанса её отговорить. Энвер поднимает на неё глаза, отрываясь от чтения бумаг. — Ты кажешься другой. Смею надеяться, изменения прошли к лучшему? Решительность, которая привела Аралию сюда, почти догорела. От неё остался крошечный тлеющий фитилёк. Не отвечая, она подходит к его столу. — Энвер, — она запинается на таком родном имени, но только на миг. — Мы должны остановиться. Выражение чёрных глаз неизменно. — Забавная шутка. — Я не шучу. Послушай. Мы не удержим контроль. Оте… Баал знал это. Мы станем не правителями мира, а повелителями руин. Если Старший Мозг не убьёт нас сразу же. Это оружие слишком опасно. Непредсказуемо. Мы не сможем… Аралия говорит всё то, что должна была сказать годы назад, всё, что не могла из-за душащей алой плети, готовой в любой миг пережать горло. Избранный Бейна молчит, и сложно сказать, о чём он думает. — А на каком из этапов, прости за мою прямоту, наш блестящий план казался тебе абсолютно безопасным? Глупо отступать, когда все козыри у нас на руках. — Я говорю это потому, что люблю тебя. Потому что боюсь потерять. Я не хотела этого. Не так, — язык едва ворочается. Совесть, давно уснувшая, вонзается во внутренности десятками раскалённых гвоздей. — А о чём, позволь спросить, ты мечтала? — он натянуто смеётся и откидывается на спинку резного стула. — Поделись! Какая она, эта замечательная жизнь, которой ты грезила? — Спокойствие. Счастье. Вместе с тобой. Прошлое почти полностью ускользнуло. И всё же Аралии кажется, что это уже было когда-то. Она, маленькая, жалобно смотрит на озлобленного мальчика, и аргументы, что могли бы его убедить, никак не идут на ум. Горташ отставляет кубок в сторону, оставив вино недопитым, поднимается из-за стола и направляется к окну. Слишком резко для того, кто полностью спокоен. — Счастье… Звучит хорошо, только кто были бы эти счастливые «мы»? Ты, добровольная мученица в сером тряпье, рыдающая по ночам, но продолжающая безвольно зализывать чужие раны? Бессильная и никчёмная, которую однажды пырнул бы очередной грязный бродяга, которому ей вздумалось бы почитать проповедь. А я? Кто я в том, идеальном мире? Башмачник, не способный расплатиться с родительскими долгами, которому однажды Гильдия перережет глотку? Он резко оборачивается. Поняв, что начал говорить заметно громче, Энвер осекается и снова натягивает приветливую маску. Берёт её за руку, выводя линии вдоль старого шрама. — Мы были никем. И мы сами, ты и я, выстроили этот путь наверх. Выстроили из трупов тех, кто стоял на нашем пути. И ты, и я прошли свой собственный Ад, и в этом горниле нас выковали такими, какие мы есть. Я не жалею, что я — тот, кем я стал. Но теперь ты предлагаешь отказаться… От всего, что мы создали? Из-за твоих сомнений? Брось. Больше всего Аралии хочется расслабиться в его объятиях, откинуться назад, позволив держать её в кольце покрытых золотом рук. Она кладёт ладонь поверх его предплечья, там, где, если верить обрывкам воспоминаний, остался след нанесённой ею раны. — Но я привязалась к тебе, когда ты был никем. И уже тогда хотела помочь тебе. Защитить от всего мира. Тихий смех звучит прямо над ухом. — Как будто это значит, что мы должны вечно оставаться ничтожествами. Знаешь, что защищает лучше любых приторных обещаний? Власть. Совсем скоро мы поднимемся выше, чем кто-либо мог себе представить. В наших руках — сила, способная удержать в узде весь этот мир. Один шаг, моя прекрасная союзница. Всего один. Сопротивляясь дурману, Аралия упрямо сдвигает брови. — Я не прошу тебя отказаться от власти. Ты всё ещё эрцгерцог. Рэйвенгард мёртв и не сможет тебе навредить. Ты можешь помочь мне остановить то, что мы начали. Стать по-настоящему героем Врат и пожинать плоды! Ей хочется верить, что сейчас она услышит согласие, но слышит только раздражённый вздох. — Выбросить на свалку все мои наработки. Избавиться от Стальной Стражи. Рискнуть заодно своей репутацией, если по какой-то случайности уцелеет кто-то из носителей паразита. И всё это потому, что моя дорогая возлюбленная на самом краю вдруг вспомнила юность и решила отступиться, — Горташ устало потёр лоб, словно у него вдруг сильно заболела голова. — У нас и без того было достаточно неприятностей. Я был бы очень благодарен, если бы сейчас ты не создавала новые. — Но… Объятия смыкаются хваткой хищной золотой змеи. — У нас нет в запасе ещё одной жизни, чтобы потратить её на более благородные планы. Тем более эти жалкие полумеры достойны любого никчёмного политика, а уж никак не избранного Чёрной Руки. По старой привычке Аралия кусает губы: она всегда так делала, когда не хотела утратить самоконтроль. — Ты сам говорил, что покровители — не друзья. И что не так уж глупо однажды бросить им вызов, получив своё. Он не отвечает, прижимаясь крепче. От мягкого поцелуя в плечо по телу пробегает дрожь. Шею слегка колет его щетина. — Тогда, на коронации, я был счастлив увидеть тебя живой. Можешь не верить, но в не столь официальной обстановке я бы предпочёл сразу же подбежать к тебе и обнять. Даже если ты отличаешься от того, какой я тебя помню. Медовый голос ласкает слух. Совсем недавно этого было бы достаточно, чтобы заставить её растаять. Согласиться на что угодно, только бы счастливое мгновение длилось вечно. Сейчас Аралия впервые задумывается: не пустые ли слова перед ней, вроде тех, которые так сладко изливались на каждую и каждого, от кого Энвер пытался добиться поддержки? — Ты всегда была в моих мечтах, единственная, кого я видел у своего трона. Та, с кем я мог бы разделить всё. Не разочаровывай меня, прошу. Она прокусывает губу до крови, слизывает, уже без прежнего восторга и трепета, выступившие капли. Тогда, когда её к чему-то принуждал Баал, у неё было пусть слабое, но оправдание: он управлял ею. Она не могла противиться. Но поддаться новому соблазну или нет — её решение. Вывернувшись из объятий, Аралия тянется к нему, чтобы снять золотую перчатку. Энвер не сопротивляется, хоть и читается в его лице немой вопрос. Старый шрам белеет над запястьем крошечной закорючкой. Незаметный. Не такой, как след, оставшийся на её предплечье, и почему-то сейчас от этого сердце сжимается в тоскливом предчувствии. Все силы, все обломки памяти она собирает, чтобы посмотреть ему в глаза и отчётливо произнести: — Я убивала ради тебя. Умерла по твоему слову, чтобы не дать Баалу сразить тебя моими руками, и возродилась, чтобы вернуться. А ты… Ты бы сделал это ради меня? Если да, если ты действительно ценишь меня и превозносишь над остальными, то прошу, поверь. Последуй за мной. Предательские слёзы подступают к глазам. Маленькая девочка в сером платье смотрит на черноглазого мальчика, заранее предчувствуя завершение спора. — Если нет — убей меня, Энвер, и забери камни. Это ведь всего ещё одна смерть на твоём пути к вершине. Ничего сложного. Не так ли? На языке оседает горечь. Аралия отступает на шаг и раскидывает руки, открываясь для удара. Но её снова обнимают, отстранённо поигрывая со спутанными волосами, в которых поблескивают нити седины. Это длится долго, слишком долго для того, на чьей душе не повис столь же тяжкий груз. — Ты обещала однажды спеть для меня. — Прости. Этого никогда не будет. Не теперь. Ласковая ладонь на лопатках неспешно гладит. Так касаются человека, которого нехотя провожают в долгую дорогу. Держат, зная, что вот-вот объятия разомкнутся, и расстояние между ними сделается непреодолимым. — Что ж, — рука ненадолго замирает у её шеи, холодит кончиками золотых когтей. — Тогда спой для самой себя. Аралия закрывает глаза и кладёт голову ему на плечо. Колыбельная, проводившая сотни душ в последний путь, разносится эхом по просторному залу. Сперва неуверенная и слабая, песня крепнет, и в ней чудится обещание покоя. Так или иначе — путь окончен. Здесь и сейчас. Она улыбается, почти видя, как заносится кинжал за её спиной.