Где мистер Чжунли совершает визит, желая навестить своего дорогого друга и кое-кого еще

— До меня, конечно, доходили слухи, но… Чжунли потер подбородок. Пуховик ему до иррационального шел, создавая какое-то свое неправильное очарование высокой фигуре и тонким чертам лица. Он удивительно хорошо справлялся с холодом Снежной, а сейчас успешно игнорировал идущий снег, забивающийся под ворот. Люмин мотнула головой, то ли отмахиваясь, то ли стряхивая снег, и затянулась самокруткой. Ее шапка мало напоминала ушанку — округлая, шерстяная, плотно прилегающая к голове, а теплая куртка в темени казалась грязно-желтой. Выдохнула — в темнеющее небо, с оттяжкой. — Но что? — с усталой иронией уточнила, — Не ожидал? А надо было. Вопросов к Селестии со временем меньше не становилось. Она в качестве жеста доброй воли передала Чжунли такую же самокрутку вместе с зажигалкой, и он не стал отказываться — поджег, сделал вдох, ощущая, как табак и что-то жгуче-травяное попадает в глотку и обдает теплом. Выдохнул — и разом стало не так уж и холодно в морозной снежной, где снега лежали круглый год, а сейчас и световой день оказывался маловат. И понял, почему Люмин вообще их крутила, хотя раньше интереса к куреву вовсе не находила. — Единственные, у кого нет вопросов к Селестии — сами высшие боги, — миролюбиво заметил он, — фермеры клянут ее за погибший урожай, охотники — за отток дичи, искатели приключений — за неудачную рану или травму. Купцы обвиняют ее в меньшем месячном доходе, а философы — в том, что она всех и вся контролирует. И они же в иные моменты прославляют ее — за удачу, за процветание, за присмотр, но оттого не перестают задавать вопросы. Он сделал еще один затяг, и даже крупная самокрутка уместно выглядела в его жестких, но грациозных пальцах. — У архонтов вопросов к высшим богам, пожалуй, даже больше, но не оттого, что они умнее, но от того, что им довелось видеть несколько большую часть картины, — отстраненно заметил он, пока Люмин грела ладони в карманах, а самокрутка замерла меж ее губ, — и, несмотря на то, что я не имею права говорить в должной мере предметно, думаю, мы понимаем, о чем я. Люмин, скосив взгляд на него, коротко кивнула. — Каэнри’ах. Она произнесла это четко и резко, не медля и не сомневаясь в ответе. И появилось в ее взгляде что-то неправильное, точно за ответом стало нечто большее. — Архонты, — продолжил Чжунли, точно не услышав ее, — всегда имели много вопросов как к сущности Селестии, так и к принимаемым ими решениями. По некоторым причинам, у них были причины полагать, что цели Селестии — вовсе не процветание Тейвата, как им было сказано при становлении семерки. Вот так. Просто — точно он сам не был одним из святой семерки. Точно читая параграф из учебника истории, а не пересказывая напрямую события бесконечной давности. — И к чему ты все это вел? — уточнила Люмин с почти вежливым любопытством, — к тому, что ты тоже прекрасно понимаешь, почему я присоединилась к Фатуи, а не продолжила это глупое путешествие? Неплохое начало, но, — она отвлеклась, чтобы осторожно стряхнуть пепел в снег и притоптать его, — но не более, — закончила и затянулась вновь. Она в целом вся как-то огрубела за прошедшие месяцы, точно обратилась в неправильные формы и срезы. Чжунли знал о том, что произошло, только в общих словах, но этого было одновременно и достаточно, и совершенно точно не — вспоминая, что она прошла через десятки, если не сотни миров до того, как оказаться в Тейвате. Он задавался вопросом: разве могло оставаться после стольких лет прохождения через непримиримую жесткость всякого мира что-то, что можно было бы стесать? По всей видимости, да. — В этом одна из моих целей, — согласился он невозмутимо, — сказать, что в случае, когда встает выбор между Селестией и Царицей, выбрать Царицу не неверно или непонятно. Наоборот: возможно, это и лучший вариант при нынешнем раскладе, потому что он, по крайней мере, способен что-то изменить. И Люмин усмехнулась — так, словно услышала анекдот. Сюрреалистично, но она больше не выглядела как подросток, как во времена ее нахождения в Ли Юэ. — Рассмешил, — пробормотала в сторону и затянулась вновь. Снег пошел с новой силой. Чжунли поправил шапку, убеждаясь, что хотя бы голову сохранит. — Ох, вау! Ничего себе тут холодрыга! — Тарталья выглянул к ним с окна первого этажа, одетый едва ли хотя бы в летнее, но не выглядя так, словно его это хоть немного волновало, — как бы вас тут не замело с концами! Кончайте болтать, идите есть, Тоня борщей наварила. И, отдав честь, там же и скрылся, резво прикрыв за собой окно — чтобы холодного ветра в теплый дом не надуть. Чжунли проводил его взглядом — может, несколько более долгим, чем предполагалось. — Вы удивительно хорошо поладили, — заметил он невозмутимо. Люмин пожала плечами, кутаясь в куртку — становилось холоднее. — Аякс — хороший друг, — ответила она наконец, туша каблуком ботинка догорающую самокрутку, — с ним легко наладить отношения, если можешь противостоять в бою. Местные его боятся, но он по-своему славный. Насколько может быть славным человек, способный превратиться в 6'4 монстра, а через полчаса пойти собирать младшего брата в детский сад, — и фыркнула. Чжунли изобразил неопределенное движение, точно и жал плечами, и разводил руками, расписываясь в молчаливом бессилии. — Лишь ему выбирать, какой путь выбрать, — философствующе заметил он, — быть ли бравым и великим Аяксом, приземленным Чайльдом или отстраненным Тартальей. У него столь много всевозможных имен и судеб, и, возжелай он, кто отказался бы выдать ему еще одно? — он улыбнулся, явственно вкладывая в это больше, чем позволял увидеть. Люмин вздохнула. — Идем внутрь, — пробормотала она, силясь согреть ладони горячим дыханием, — время знакомить тебя с потрясающей семьей твоего дорогого друга. Она проследовала внутрь, и Чжунли скользнул следом.