◆◆◆

      Есть легенда, что у тех, кто войдёт в розовый лес, взимается плата. Это злой лес, опасный. Туда не следует ходить ни одному, ни тем более в компании.       Лес всегда голоден, а потому прекрасен круглые сутки все дни в году. И даже когда снег покрывает ветви вместо листьев, он отсвечивает розовым.       И дожди там идут розовые. Возможно, кислотные, возможно, это лишь преломление света. Никто не знает. Н-и-к-т-о.       Лес голоден и всегда найдёт способ заманить путников, пусть те и относятся к нему настороженно. Может они решат, что от одного шага опасности не будет, или они не заблудятся, если не сойдут с тропы. Только вот один шаг превращается в сотни, стоит попасть во владения этого голодного розового зверя, а все тропы становятся затерянными, не имея начала и конца.       Концом станет только гибель путника.       Возможно звери там тоже были бы розовыми, но зверей там не водилось, как и птиц. И пусть путешественники могли слышать реку, они никогда не найдут её берегов, ибо то было урчание голодного желудка розового леса.       Вечная опасность.       Никакой снисходительности.       Без жалости.       Бывает так, что еда приходит к нему по доброй воде или же её приносят ему. И в качестве своеобразной благодарности лес оставляет кого-то в живых, чтобы показывать ему то, как он доволен.       Одним из таких случаев стал приход брата и сестры. Сестра, заворожённая листьями, улыбалась, стоя у самой кромки. Брат стоял позади, наблюдая расчётливым взглядом, как считанные сантиметры отделают носки девчачьих кроссовок от порозовевшей из-за упавших листьев травы.       — Харучиё, эти листья такие красивые! — сказала девочка.       — Они действительно прекрасны, — ответил мальчик. — Ты можешь собрать из них букет.       — Правда? — глаза девочки заблестели детским восторгом, но как только она почти шагнула, страх окутал её, и она обернулась к брату. — Но Такеоми говорил не ходить в розовый лес.       — Не волнуйся, я буду следить за тобой, — мальчик выдавил вполне искреннюю улыбку. — Если лес попробует увести тебя, то я тут же заберу тебя обратно.       — Хорошо!       Девочка безбоязненно сделала шаг за границу, подхватывая первый листок, второй, третий. Она обернулась к брату сразу же после этого, но позади стояли розовые стволы, над которыми ветер колыхал розовые листья. В руке девочки был уже внушительных размеров букет из листьев самых разных розовых оттенков, но она не помнила, как собирала его. Она сделала всего шаг, всего лишь один шаг, так почему... почему брата не оказалось рядом, когда она повернулась?       Девочка бросила листья и побежала обратно, но ей попадались лишь деревья. Она пробовала найти тропинку, но пробежав по ней столько, что успела выбиться из сил, она остановилась и заметила вдалеке от тропы свой брошенный букетик. Она ходила кругами.       Ужас сковал маленькое сердечко. Слёзы хлынули из глаз. Рот открывался, чтобы издать крик, просьбу о помощи, мольбу, извинения, хоть что-нибудь, но звук её голоса тонул в ветре и шелесте листьев.       — Братик! Харучиё! Пожалуйста, мне так страшно! Где ты? Где же ты, братик?! Брати-и-ик!       Солнце уже начало заходить за горизонт, окрашивая розовый лес в кровавые цвета. От этого стало ещё страшнее.       «Если я заберусь повыше, — думала девочка, — я смогу оглядеться и понять, куда следует идти и сколько на это понадобится времени.»       Найдя подходящее дерево, она стала карабкаться по веткам. Но высоты всё не хватало. Она лезла всё выше и выше; ветки стали попадаться более тонкие и мягкие, отчего рука пару раз соскользнула. Но девочка продолжала карабкаться, потому что очень хотела вернуться домой.       Она думала, что братик просто не успел её о кликнуть, или чары леса были слишком сильны. Не стоял же он столбом всё то время, пока она уходила всё дальше и дальше в чащу монстра? Точно нет. Пусть они и ссорятся иногда с братиком, но он защищает её. Она любит его и уверена, что он отвечает ей взаимностью. А сейчас он просто не справился с её охраной, но она не винит его. Она всё понимает. Промахи случаются. Она же сломала случайно чужой самолёт. И пусть она не признала вину, пусть она обманула, но брат же продолжал ей улыбаться. Значит всё хорошо.       — Конечно же хорошо, глупенькая, — сказала она сама себе вслух, чтобы убрать порядком надоевший шум листьев из ушей. — Харучиё очень ответственный!       Может быть он сейчас стоит где-то там на кромке леса и грызёт ногти от волнения, потому что не смог уберечь её.       Да. Всё именно так. Именно...       Нога, на которую приходилась в тот момент большая часть веса, соскользнула, потянув за собой остальное тело. Девочка даже не поняла, что с ней случилось через секунду после падения. Вроде как она не долетела до земли. Она чувствовала, как ноги повисли в воздухе, а горло спереди сдавило что-то с такой силой, что клацнули зубы. Она начала поднимать руки, она думала, что начала поднимать руки, а потом перед глазами появился её брат. Она так сильно обрадовалась, что не сразу поняла, что видит это не своими глазами. Изображение было каким-то слишком... детальным, большим. Не таким, словно она смотрит на громоздкий экран в кинотеатре, а словно её глаза и есть этот внушительный экран, который видит ещё намного больше и дальше себя. И она видит... она видит, как на лице брата расползается злая ухмылка, как он дотрагивается по почти заживших шрамов в уголках рта, как говорит «поделом тебе» и уходит. Уходит!       Потом она видит себя, только-только зашедшей за первое дерево, а через секунду уже их обоих: себя, уходящую в лес, и брата, идущего обратно домой. Их разделяет десять метров, пятнадцать, двадцать. Брат даже не оборачивается, даже не думает её остановить.       Он... даже не пытался.       Пустеющие глаза заполняют слёзы. Сердце уже не бьётся, но девочка продолжает смотреть. Продолжает видеть, как её брат возвращается домой, собирает еду, одежду, другие вещи и уходит оттуда с улыбкой, словно наконец выполнил застоявшееся дело. Такой довольный. Девочке страшно от этой улыбки. Её брат отдал её лесу за эту улыбку.       Почему?       Неужели он...       Обмякшее тело висит среди ветвей дерева, ветер легонько треплет одежду девочки, словно лес языком пробует её на вкус. Словно он не смаковал её всё то время, пока глаза не утратили блеск.       По щекам скатывается последняя слеза, и ветер высушивает след от неё, оставляя белое лицо без изъянов.       Трапеза только начинается. И лес известил своего кормильца о том, как он доволен его подарочком.       Где-то там, в городе, Харучиё вздрогнул от звонкого хруста в себя в голове. Он схватился за шею, представляя источник звука как разрыв шейных позвонков или смещение. Очень неприятный звук. А следом раздался ещё более жуткий низкий смех.       Ночью ему снился лес. Розовый лес. Ему снилось, как он собирает листья, а потом плетёт венки. Как он позже надевает один на голову Сенджу, и её волосы окрашиваются в розовый. Она звонко смеётся, ей отвечает чей-то низкий смех, а потом она перестаёт смеяться и смотрит на брата белыми глазами мертвеца.       «Неужели ты не любишь меня?» — раздаётся у него в голове.       Он проснулся в поту и не мог заснуть до утра, потому что под конец сна вновь услышал хруст, а за ним смех, только уже напоминающий сытое змеиное шипение.       Через неделю таких снов он понял, что лес сейчас в самом разгаре своего банкета. Он пожирает сестру, а затем показывает это брату. Полюбуйся, мол, на своё детище. Вот, что ты сделал, и я этим очень доволен.       Волосы сестры вновь и вновь оказываются розовыми. Она улыбается, а потом пристально смотрит на него мёртвыми глазами и вопрошает «неужели ты не любишь меня?», затем хруст, сытое шипение и потолок его временной спальни.       Ты не любишь меня?       Не любишь меня?       Неужели ты не любишь меня?       — Люблю! — кричит Харучиё, когда красит волосы над раковиной в розовый цвет. — Я люблю тебя больше всего на свете!       Он повторяет это снова и снова, пока не смывает краску и поднимает лицо к зеркалу, чтобы посмотреть на результат.       — Тогда почему ты отдал меня ему? — отражение резко приобретает черты сестры с венком из листьев на голове и такими же розовыми волосами. — Ты плохой старший брат.       Харучиё сползает на пол, заливаясь слезами. Но не от вины, а от ужаса. Он хотел, чтобы лес перестал его мучить. Желал этого, как ничего другого.       И когда волосы высохли, его голова коснулась подушки, а веки смежились, ему не снился ни лес, ни листья, ни сестра, ни звуки хруста или смеха — ни-че-го. Это была первая из многочисленных спокойных ночей на его ближайшие годы.       Потом он, конечно, встретит Сенджу, увидит её странно длинную шею и даже спросит об этом, упуская часть с вопросом, как она выжила, если он точно знал, что она мертва. Конечно же она будет злиться на него и они подерутся. Конечно же он начнёт носить с собой иглы и парочку колёс, которые будут помогать не сойти с ума окончательно. Но это будет потом. А сейчас лес с удовольствием переваривает человеческое тело девочки, которое почти полностью срослось с деревом, на котором ей не посчастливилось найти свой конец.       Вторым из таких случаев стал приход братьев-близнецов. Лес устроил им тёплый приём, всё ещё продолжая наслаждаться останками девочки, глубоко увязшей в древесном стволе.       Один из братьев был ужасно самоуверен, а второй глуп, раз доверял первому. Это было их испытанием на храбрость, говорил старший. То, что розовый лес ест людей — байки, придуманные людьми, следящими за порядком.       — Они так сделали, чтоб люди не ходили в эту часть и не мусорили. Им от этого работать намного меньше приходится, — старший мальчик с усмешкой похлопал по розовому стволу. — А в том, что люди пропадали без вести, либо виновата небрежность спасателей, либо это пиздёж чистой воды. Сейчас всё придумывают, везде обман.       — Не волнуйся, я не боюсь. Не надо меня успокаивать, — младший брат указал на тропу, уходящую в обычный лес. — Тут и дорога нормальная, а не как в легендах.       Старший похвалил его за смелость, и они пошли дальше.       Деревья сменялись другими деревьями. Не было птиц, не было зверей. Младший не увидел даже насекомых. Старший начал скучать. Конечно, тут было очень красиво, но одной красоты мало, чтобы они тут задержались надолго.       Младший ходил вокруг, находил красивые листья и постепенно скручивал венок. Первый достался старшему брату, второй он не успел сплести, когда они набрели на дерево с трещиной, из которой сочился древесный сок. Старший попробовал его и наконец понял, почему стражи порядка могли охранять этот лес.       — Очень сладкий. Думаю, этот лес выжмут до капли, если все узнают, какой вкусный сок у здешних деревьев.       — Это так грустно, нии-чан, — младший погладил ствол дерева, словно жалея.       Взяв несколько листьев, он скрутил их в тонкие жгуты и заделал трещину. Этот жест был вызван тем, чтобы кора быстрее затянулась, однако лес воспринял это как оскорбление: какой-то жалкий мальчишка берёт листья, которые он сбросил с ветвей своих прекрасных деревьев, когда подошло их время, и затыкает ими его пору. Лес всего лишь удалял лишнее, и сей (неуместный) жест доброй воли обозначил для себя грязью, брошенной в лицо. Ему это не понравилось. И если поначалу он хотел забрать старшего, то теперь чётко осознал, что из его хватки не сможет выбраться именно младший. Тот, кто посмел надругаться над ним.       Тем более старший оценил его «пот» как вкусный сок, что для леса было хоть и в малой степени, но приятно.       Так и началась его игра охотника. Сознание почти полностью отошло к новоприбывшим, оставляя перевариванию девочки и прочих несчастных лишь необходимые для фоновой слежки крохи.       Братья шли по тропе, продолжая искать хоть что-нибудь интересное. Старший поглядывал на часы, и когда длинная стрелка круглого циферблата достигла двенадцати, потянул младшего обратно, чтобы не опоздать на обед. Им тут больше делать нечего. Лес оказался скучным, на его взгляд, и теперь из него хотелось поскорее убраться, потому что младший как-то слишком часто стал оглядываться за последние несколько минут. Вокруг них не было никаких звуков, кроме шелеста листьев, да и младший не говорил, что что-то слышит, просто ему стало как-то… не по себе. Словно он чувствовал что-то недоброе.       Интуиция старшего молчала, сам он не чувствовал напряжения, но беспокоился за состояние младшего. Поэтому, когда он взял его за руку, то стал настраивать на то, каким вкусным сегодня будет их обед, уж старший братик постарается сделать так, чтоб младший забыл все тревоги и печали. Даже пообещал отдать самые лакомые кусочки из закусок.       Младший поначалу отвечал ему, смеялся на шутках и предлагал что-то изменить в каких-то рецептах. (Они часто так делали: надо же постоянно двигаться вперёд. Кулинария никогда не стоит на месте и ей нужны новые идеи, новые сочетания вкусов.) А потом старший понял, что уже некоторое время идёт в тишине. Он сжал пальцы, в которых была чужая рука, но вместо неё там был недоделанный венок.       Ужас заполнил его сердце мгновенно. Он огляделся, стал звать брата и, не дождавшись ответа, ринулся назад. Он бежал и кричал во всё горло, но слышал лишь своё эхо и усиливающийся шорох от листьев. Ветер крепчал.       Он всё бежал. Бежал и бежал. Ноги начинали ныть, но он бил по ним кулаками, приказывая себе не распускать нюни, потому что его младший брат, самый любимый человек на этом свете, пропал. Он не имеет права сейчас отдыхать.       Через час дорога вывела его к границе леса, где он простоял минуту, переводя дыхание, и бросился назад, но уже избегая тропы. Он прочешит весь лес, потратит на это хоть весь день, но он найдёт Сою, чего бы ему это не стоило. Он обязан!       Спустя ещё несколько десятков минут он вновь оказался на границе, но на сей раз почти в километре от дороги, по которой они пришли сюда. В третий раз он не стал бежать в лес. Начинало темнеть, солнце клонилось к закату, и мальчик рассудил, что если он позовёт взрослых, то найдёт брата намного быстрее. Если он продолжил в одиночку слоняться в этом бесконечном лесу без фонаря ночью, то лишь выставит себя идиотом.       — Братишка, я обязательно вернусь и найду тебя! Стой на месте! Я приведу помощь! — крикнул он в чащу леса и побежал в сторону города.       Знал бы он, что у его младшего брата даже при всём желании не было возможности сдвинуться с места, он бы говорил совсем другие слова…       Младший из близнецов тем временем пытался сообразить, как же он попал в эту передрягу. Пусть его тело почти умерло к тому моменту, как старший покинул лес, оправившись за подмогой, мозг продолжал функционировать. Он помнил, как они шли, держась за руки, а потом он стал вязнуть в чём-то. Сначала он не понял, что попался, поэтому при попытке продолжить движение упал на колени, а за ними и руками угодил в сладкую тюрьму. В руке Нахои остался его венок, и Соя сделал попытку подняться и позвать его, но понял, что тот заколдован и не слышит его.       Ужас застыл на его лице.       Время шло, он пытался вырваться, но только усугублял своё положение. Это было похоже на зыбучие пески из фильмов, только вот никакие это не пески. Смола. Древесная, невообразимо сладкая смола, которая поглощала его всё быстрее и быстрее. Откуда её тут так много взялось?       В голову сразу ворвались воспоминания о всех тех страшных рассказах про этот лес. Всё до единого — правда. А они мелкие дураки. Идиоты. Пустоголовые болваны, что решили зайти сюда, думая, что ничего плохого не случится.       Как же они ошибались.       Не стоило этого делать, ух, не стоило.       Все переживания застыли на лице Сои, когда лес поглотил его, лишая воздуха. Сколько он мог продержаться без кислорода? Пару минут не дольше.       Мука и печаль сменились злобой. Яростью. Да что этот лес о себе возомнил? Если он хоть пальцем тронет Нахою, Соя вылезет из самого Ада, чтобы спалить весь этот розовый прыщ — да, именно, розовый лес был не иначе как отвратительным прыщиком на лице Японии, который следовало прижечь — не оставив даже пепла.       Постепенно лицо покидала краска. Он задыхался. Волосы поседели. Потом стали похожи цветом на голубую речушку, словно мальчик был под водой, а не тоннами липкой мерзости. Ему было противно.       Сознание медленно покидало его. Если он выберется, нет, когда он выберется, то обязательно утешит брата, поможет всем, нуждающимся в помощи, уничтожит любое зло, угрожающее близким, будь оно хоть в десять, хоть в сто раз больше него самого.       Ему так не хотелось становиться инклюзом из человека, который найдут спустя сотни миллионов лет и будут изучать, как они сейчас динозавров. Отвратительная смерть. Теперь он ещё больше сочувствовал всем, умершим от удушения. И, пожалуй, он станет первым человеком, кто умудрился это сделать в чёртовом океане смолы, которая потом станет янтарём — естественно, что розовым — а он тем самым насекомым, запечатанным в нём на века. Человеческий инклюз.       Тьфу ты, мать вашу.       Девочка, вросшая в дерево, услышала его мысли через корни деревьев и подумала, что в каком-то смысле и сам лес — муравей, застрявший в смоле. Только вот эту мысль быстро заменила другая: нет, глупышка, это демон. Розовый демон. Вечно голодный и жаждущий чужих страданий.       Мальчик уже перестал быть живым, когда его старший брат пытался собрать взрослых для поискового отряда. Ясное дело, что никто не пошёл. В розовый лес по доброй воле заходят лишь глупцы, а ночью, когда аппетит этого монстра разгорается ещё больше, над ним лучше и самолётам не пролетать.       Какой-то старик начал рассказывать историю, как все, кто был на борту какого-то там большого новенького самолёта, по приземлении сразу же отправились в лес, словно околдованные, но мальчишка не стал его слушать.       Всю ночь Нахоя бродил с фонарём в поисках брата, пару раз даже проходил по затвердевшему месту его захоронения, не замечая этого из-за толстого слоя листьев, один раз обогнул дерево, одна ветка которого очень напоминала маленькую человеческую ручку, но безрезультатно.       А лес потешался над ним. С удовольствием смаковал его страхи и переживания, его злобу и отчаяние, высасывая жизненные силы.       К утру мальчик был выжат как лимон, а его волосы обрели цвет леса. Розовый. Проклятый демонический розовый.       Мальчик чуть не сбрил себе все волосы, когда увидел этот кошмар в зеркале. Но оставил. Это будет ему напоминанием о том, каким глупцом он был и как дорого заплатил за это.       Его волосы говорили это днём, а кошмары, где его брат не мог пошевелить даже пальцем, не мог сделать не единого вдоха, не мог издать ни звука — ночью.       Его лишили самого дорогого. Буквально вырезали сердце, душу разорвали на мелкие кусочки, а затем растоптали все надежды и мечты.       И траур мог бы длиться до конца его жизни, если бы однажды под ночь к нему не явился призрак. У них были идентичные лица, кучерявые волосы. Одна фамилия на двоих. Но на лице одного застыла маска вечной неприязни, а у второго от пережитого шока улыбка (временами, оскал). Глаза же теперь были сомкнуты, словно он отказывался верить или не хотел видеть то, чем стал брат. Пусть вернулся, пусть теперь был всегда рядом, только вот словно внутри лес хорошенько выел его. И в противоположность брату глаза младшего были вечно широко распахнуты, чтобы теперь точно не пропустить момент опасности.       Он знал, что мёртв. Он даже видел себе подобную девочку, но пока брат был счастлив, он сделает вид, что жив. И лес будет продолжать смеяться у него в голове, а сны будут наполнены густым сладким сиропом, заполняющим глаза, нос, рот. Всего его.       Он ненавидел лес.       Она ненавидела лес.       Но они оба знали, что теперь являлись его частью, и позже вернутся на положенное место.       Розовый зверь же довольно рокотал, сыто шипел и рычал, когда ловил новых мух в свою паутину. И делает это по сей день.       Тварь, что никогда не умрёт.       Вечная, уродующая Японию розовая клякса.       Проклятое нечто, от которого не мог спастись никто.       Лес, о котором слыла легенда, что у тех, кто войдёт в него, взимается плата. Он был злым, он был опасным. Туда не следовало ходить ни одному, ни тем более в компании.       Лес всегда голоден, а потому прекрасен круглые сутки все дни в году. И даже когда снег покрывал ветви вместо листьев, он отсвечивал розовым.       И дожди там шли розовые. Возможно, кислотные, возможно, это лишь преломление света. Никто не знает. Никто.       Этот лес голоден и всегда найдёт способ заманить путников, пусть те и относятся к нему настороженно. Может они решат, что от одного шага опасности не будет, или они не заблудятся, если не сойдут с тропы. Только вот один шаг превращается в сотни, стоит попасть во владения этого голодного розового зверя, а все тропы становятся затерянными, не имея начала и конца.       Концом станет только гибель путника.       Возможно звери там тоже были бы розовыми, но зверей там не водилось, как и птиц. И пусть путешественники могли слышать реку, они никогда не найдут её берегов, ибо то было урчание голодного желудка розового леса.       Вечная опасность.       Никакой снисходительности.       Без жалости.