Добраться до правды

Ты был одиноким ребёнком, не знающим, куда податься. Ты был побегом из собственного дома, тающей свечой и испорченным сюрпризом. Призраком под кроватью, кошмаром из детства, и моей аллергией на лактозу. Завядшим цветком и несбывшейся мечтой. Нам было семнадцать. Мы были глупы и юны, и не думали о последствиях своих действий, отдавались беззаботности этой цветущей поры, и даже не догадывались, как колко она останется ранами на теле, и больше никогда не заживёт. Я шёл собирать с тобой полевые цветы во время грозы в конце августа, когда наши волосы прилипали к шеям, а тонкие струящиеся рубашки становились прозрачными, и капли дождя ложились на наши ресницы, пальцы ног тонули в грязи, а лаванда светилась сквозь туман, и всё казалось мрачным, но также таким спокойным. И твоя улыбка — не иначе, чем медовая сладость, нежным послевкусием оставшаяся на моём языке, и я бы так и слизывал её с серебряной ложечки, наблюдая за манящей тягучестью. Я тратил часы и минуты, разглядывая твоё остро очерченное лицо, словно кто - то отсёк изумительный кусок мрамора, чтобы сотворить из него произведение искусства. И будь ты произведением искусства, как настоящий экспонат в музеях, или драгоценная картина в галерее — никто бы не знал тебе цены, и не был бы в состоянии выкупить. Но ты был для моих родителей лишь простым уличным мальчишкой, даже если твоя матушка зарабатывала, как только могла. Я всё ещё помню твои горькие слёзы и громкие всхлипы, когда речь заходила о твоём детстве. На твоих плечах был груз ответственности, и я даже не знал, что с тобой сейчас. Ведь минуло целых пятнадцать лет с тех пор, как я покинул этот маленький городок, и больше не мог связаться с тобой. Интересно, помнишь ли ты, как мы рвали сливы в чужом саду, и жадно ели, распевая в то время популярные песни? Как ты пел мне колыбельные, смотря на открытое небо, и тихо сопел на моих коленях? Помнишь ли ты, кто я такой? *** — почему ты просто не можешь остаться? Почему, почему ты уходишь? — твой голос был тих, и плечи дрожали. Тебе было страшно и тревожно, руки неспешно вырывали от волнения волосы, возвращая эту нервозную привычку. — я вынужден переехать с моими родителями, Му. Никто из них не хочет, чтобы я доучивался здесь, и как бы я хотел...забрать тебя. — я тоже плакал, и казалось, что это был последний день, когда я по настоящему так сильно лил слёзы, что это свербило меня на осколки. Мы были вынуждены неизбежно потерять друг друга. И каждый из нас позволил рыдать друг другу столько, сколько хотелось. Это было единственным временным облегчением. И оно тоже закончилось. *** Однажды мы столкнулись на перекрёстке, и моё сердце откровенно громко пропустило удар. Я ведь знаю, что ты меня тоже заметил. Твой взгляд всё ещё был неизменным, лишь выцвела привычная живость и детская мягкость. Теперь ты стал настоящим мужчиной, и может, даже вновь кого - то полюбил. Прошлое ведь явно кусало нас за пятки, сочилось из дверных проёмов и нежно тянулось к незатянувшимся ранам, ведь так? А мы, как дети, желали спрятаться под одеялом в надежде, что когда - нибудь нас оставят в покое. Злились на то, что никогда не произойдёт. И хотели плакать, когда получали желаемое. Я чувствую, как ты несёшься ко мне. Резво, и едва ли не сбиваешь с ног, словно прошло не пятнадцать лет, а целые тысячелетия. Но поверь, Му Цин, я тоже с к у ч а л. На наших руках свадебные кольца, и ведь вправду, мы второпях выбрали не тех людей, с кем сейчас жили. Побудь со мной хотя бы минуту. Ведь если мы потеряем друга друга вновь, разрыва из нас больше никто не переживёт. Даже удивительно, что нас занесло вдвоём в такой большой город, но я несомненно этому рад. Я так хочу узнать, где у тебя болит. Тоску не вытравить из крови, не выгнать из глаз, я всё ещё скучал по тому периоду, и хотел бы вернуться в то лето. И мне хотелось бы писать о рассветах и звёздах, как это было пятнадцать лет назад, но до сегодняшнего момента под абсолютно чужим небом, в окружении совершенно незнакомых мне звёзд, и теперь моё сердце болит от мысли, что ты так и не смог убежать от этой тоски, так и не смог укрыться. Ведь когда мне было особенно больно — чаще прохладными ночами, чем когда - либо ещё, я любил всматриваться в звёздное небо сквозь мутное стекло. Однажды, когда я был особенно счастлив юношеской августовской ночью, я писал о ней, как о морозной частичке вселенной. И меньше всего я хотел, чтобы ты терзал себя от этого расставания. — добро пожаловать домой. — такое желанное, и всё такое же искреннее, как пятнадцать лет назад. Я вновь услышал тебя, мой милый. *** На следующий день я подал на развод.