.

- Надо было думать раньше. Саске прекрасно знает, что ответ более чем себя исчерпывает. Он и не ждёт, что Хокаге улыбнется и протянет ему руку - ни здоровую, ни протез. Учиха понимает, что его слова сейчас - всего лишь пустой звук и Наруто в ответ на него даже не смотрит, он занят бумагами. Учиха жмётся к стене и хочет за скрещенными руками спрятать свою хрупкую беззащитность. Он хочет спрятать поглубже в разодранную грудь своё такое обнаженное и такое громкое сердце, которое Наруто, несомненно, слышит - после войны у него всё ещё напряжён слух. Саске не хочет, чтобы в этой пыльной коробке Хокаге, так похожей на гроб, горел свет - потому что в сырой мгле, в ярком свете луны, гораздо проще прятать дрожащие губы, которые так жаждут ещё хоть что-то сказать - убедить, достучаться, довериться. В постылой тьме, что лежит слоями в этом каменном гробу, можно спрятать всё: губы, что немеют, руки, что ходят ходуном, тело, что не слушается и шатается. Сырой мрак не скрывает голоса, сиплого, надломленного, горького, умоляющего: - Я люблю тебя. Саске знает, что звучит жалко, даже нет, до тошноты отвратительно. Он не говорит даже, не шепчет, не просит - скулит, почти стекая по серым стенам и почти бьётся о неё головой, потому что его слова сейчас - пустой звук. Они теряются в мглистой сырости спящей деревни, расслаиваются по кабинету, теряются в лунном свете и не имеют вообще никакого смысла. По крайней мере, не для Наруто. - Ты опоздал. Лет, эдак, на двадцать. - Узумаки всё ещё не поворачивает головы, не смотрит, не поднимает лучинку голубого потухшего взгляда - он пишет свиток в Песок. Голос Хокаге твёрдый, чёткий, резкий и как никогда холодный. - У нас есть семьи, Саске. Жёны и дети, которые нас ждут. - Но я хочу тебя. - он всё же съезжает по стене вниз, стекает с глухим, скользящим звуком, падает на грязный пол, прижимаясь затылком к бетону, холодному, похожему на могильную плиту, ведь это место для Учихи - гроб. Здесь слова отдаются набатом, здесь воздух пахнет скорбью, здесь за закрытыми веками видится то, что не сбылось. И не сбудется никогда. - Я могу их оставить ради тебя. - А я их ради тебя не оставлю. - кисточка всё ещё ездит по бумаге ровно, голос всё ещё хладен, а глаза всё ещё на Саске даже не смотрят. - Я слишком много ради тебя когда-то оставил. Я не хочу оставлять ещё хоть что-то, что смог обрести. И не хочу снова терять, как потерял когда-то всё. У Наруто слова правильные, он тянет их, как хорошо заученную мантру Ками, от которой никогда уже не отречётся. Да, он не отречётся, Саске знает, потому что у них утекло слишком много времени. Учиха слишком долго думал, он слишком многое у Наруто забрал, он не отдал ничего из того, что забирал когда-то, да отдать-то и не сможет даже теперь - у него, кроме себя самого, давно уже ничего и нет. Сакура ему не принадлежит и он не сможет ей пожертвовать, даже если когда-нибудь Наруто сможет, если решится всё же передумать - Сакура отдала ему обручальное кольцо в прошлый раз, положила перед ним на стол и вышла из дома, не выгнала, но указала на дверь, как, вообще-то, давно уже было нужно. Ему не принадлежит и Сарада, которая отцом его не зовёт, которая его не признала в первый раз и не признает никогда, потому что он опять, опять забрал у них слишком много, чтобы они смогли его не то, что простить - хотя бы принять. Что, в сущности, у него есть? У него есть катана, Чидори от Какаши, глаза от клана, квартирка в квартале шиноби, она всем выдаётся после получения ранга. У него есть странствия и шальные ветры берегов, ничейные леса в низовьях рек и глуши безымянных деревень, есть стрекозы над топкими болотами, ракушки, что лежат на пляжах в совсем уже дальних странах. В сущности, у него есть он сам - и только себя он может теперь отдать. Вот только если двадцать лет назад этого для Наруто было более, чем достаточно, то сейчас - ничтожно мало. - Ничего не получится. - снова, словно гвоздями в лоб, чеканит Наруто и пишет, пишет, пишет, потому что до Саске ему нет никакого дела. Саске хочет вжаться от этих слов в свой бетонный гроб, хочет срастись с ним воедино, костьми в него лечь, с хлюпаньем, громким хрустом - чтобы не слышать, как слова разрывают ему в мясо грудную клетку, вырывают ему мышцы, с треском выворачивают хрящи, с животным рыком добираясь до сердца, которое не хочет быть разодранным снова. - Прошло слишком много времени. И мне это уже не интересно. - Какаши и Ирука смогли. Двадцать лет спустя. Смогли. - Саске кажется, что он сам себя утешает, сам себя убеждает, вбивает это себе в голову, словно солому в огородное пугало. Он чувствует, как его собственные предложения царапают ему горло, ощущает, как они оседают в груди пеплом, как после них горят лёгкие - потому что они жалкие и прогорклые настолько, что самому от них плохо. - Они восстановили разрушенное. А между нами никогда ничего и не стояло - ты сам не позволил возвести даже фундамент, помнишь? - он перестаёт писать и тишина давит, душит и глушит, отдаётся шумом крови в ушах, глухим стуком бешеного сердца в горле. - Между ними и в них - пожар, который они смогли распалить. У меня уже давно всё погасло. И к тебе у меня уже много лет ничего не горит. Наруто будто забивает длинный гвоздь в открытое сердце - и оно перестаёт заходиться в стуке, останавливается и Саске не дышит. Дыхание обрывается, как у зверя, которого, наконец, прикончили и капли пота на шее, только что бывшие горячими, охладевают вмиг, липким отчаянием прижимаясь к бледной коже. Саске сидит на полу, вжавшись в холодную стену дрожащей спиной, вцепившись в плащ мёртвой хваткой живой руки - а Наруто так и не поднял на него головы. Когда он, шатаясь, наконец, может подняться и попытаться выйти из каменной ловушки, когда, казалось бы, всё, что можно было сказать, было сказано, когда уже выдрано всё, подчистую, с мясом и силой - ему прямо в лопатки забивают последний гвоздь, самый длинный и острый, холодный и тяжёлый, который тянет его за грудь вниз: - Не иди сегодня домой. Сакура сказала, что тебя там больше не ждут. Саске оборачивается, в его чёрных глазах трепет, плещется надежда, с оглушающим грохотом стучит первородный страх - а Наруто не поднимает на него головы. И внутри у Саске, на месте выдранного сердца, в дыре, в которую летит сырая мгла каменного гроба, горит пожар - яростный, отчаянный, полный надежды, желания остаться, чтобы добровольно лечь под эту постылую плиту, собственноручно вырытую могилу. А у Наруто внутри не горит ничего. Там - пепел. И для Саске там места давно уже нет.