К&К

Нож лежал на своём импровизированном лежаке, что представляло собой обычный большой куст, накрытый полотенцем. Сил и желания что-либо делать не было от слова совсем, хотелось просто лежать и ни о чём не думать. Просто лежать и наслаждаться солнцем, что нагревало металлический клинок, вызывая тем самым приятно-колющие ощущения. Открыл глаза и лениво оглядел поляну. Около стола, находящийся недалеко от лежака, стояла светло-голубая лампа, что периодически звенела кастрюлей и другими инструментами для готовки. Где-то подальше в теньке сидели кошкоподобный брелок со своим другом бутылкой и что-то обсуждали. Брялок что-то говорила, иногда её подвеска-хвост дёргался из-за переполнения эмоций. Похоже, она на кого-то жалуется. Возможно, на Курасана. Возможно, на Кнайфа. А возможно сразу на двоих. Она, как всегда, в своём репертуаре. Одна только мысль о Курасане вызывает у ножа ноющую боль в районе груди. Одно только упоминание, один только образ, да само присутствие лидера «Банды» режет изнутри Кнайфа острыми когтями. Словно что-то давит сверху, и ты не можешь пошевелиться и выдавить из себя хоть слово, а лишь смотреть и любоваться, терзая этим сильнее своё и оттого ноющее сердце. Обидно, очень обидно. Хочется реветь до изнеможения, а после прильнуться к этой булке. Чтобы он крепко-крепко обнял и начал гладить по спине, утешительно шепча: «Всё хорошо, я рядом». Но это только в мечтах. Сейчас уже слишком поздно. Раньше они были лучшими друзьями и много времени проводили вместе. И именно тогда появились зачатки светлого и тёплого чувства, которое в будущем будет только мешать ножу. Кнайф резко потянулся рукой к голове, но тут же отпрянул из-за адски горячего металла. Что-то прошипел, с волнением оглядывая руку. Вроде не серьёзный ожог… Такая мелочь вызвала горький ком в горле и пощипывание в глазах у ножа. Собственный клинок обжег его же. Чёрт возьми, ведь всё так оно и есть. Кнайф сам же загнал себя в такую неприятность, как безответная любовь. Сам начал все эти мучения. Только вот дело в том, что ожог на руке скоро пройдёт, а влюблённость — нет. Кнайф всю свою жизнь считал, что никогда не полюбит кого-то. Он понимал, что слишком эгоистичен, чтобы любить и испытывать эмпатию к кому-либо. Поэтому долгое время был волком-одиночкой. Но вдруг в его жизнь ворвалось хлебобулочное изделие. Нежно-рыжего цвета, с закруглёнными рожками и с яркими, наполненными счастьем глазами. В нём бушевала энергия, которую Курасан собирался поделить с Кнайфом, хотел ли тот этого или нет. Мало-помалу их дружба росла и крепчала. Кнайф и сам не заметил, как начал меняться: больше смеялся, чувствовал себя более открытым и счастливым. У него словно открылось второе дыхание, и он стал получать удовольствие от жизни и видеть во всём только хорошее. Но, к сожалению, их дружба завершилась так же резко, как и началась. Нож уже сам не помнит, из-за чего всё закончилось, но он уверен каждой клеткой своего тела, что из-за глупой мелочи. Может они что-то не поделили, или может кто-то что-то не то сказал, или может что-то другое. Этот момент полностью выбыл из головы у Кнайфа, оставляя после себя лишь неприятный и горький осадок. Сначала было взаимное игнорирование, потом пошли оскорбления, а потом дело могло дойти и до драки. Кнайф вновь стал тем же, кем и был, если только не хуже Вот поэтому воспоминания с Курасаном вызывают у ножа одновременно и тепло, и боль. Тепло — нож помнит, каким был радостным и весёлым Курасан, который всегда готов был помочь и поддержать своего приятеля. Боль — такого больше Кнайф никогда не увидит. Даже сейчас Курасан со своей командой никогда по-настоящему не веселится и не смеётся. Раньше одна только компания Кнайфа вызывала у Курасана тёплую улыбку. Но теперь такого не будет. Поздно. Теперь Кнайф такой же изгой, каким и был до круассана. Изгой, эгоист и нытик. Противно даже самому Кнайфу. Нож выпрямился и размял шею. М-да, лежать может и приятное занятие, но делать это совершенно неподвижно немного болезненно. Вяло похлопал глазами и решил слезть с куста, дабы пойти погулять. Как только он приземлился на ноги, то тут же замер, панически смотря на нежданного гостя. — Доброе утро, оболтус. Курасан. Опять эта невидимая сила, заставляющая пялиться, не сводя глаз, на француза. Сердце пропустило удар, а в груди появился возрастающий жар. Курасан был чертовски красивым. Красивым, как бриллиант. Его тело переливалось в светлых лучах солнца, из-за чего Курасан выглядел ещё более миниатюрным. На лице красовалась ухмылка, что заставляла сердце биться сильнее. Нож проглотил ком в горле, пытается выглядеть более естественным. — Ч-чего тебе? — голос предательски дрожит, и это бесит. Кнайф отчасти побаивается Курасана. Тот успел за довольно короткий срок показать одно из самых отвратительных качеств своего характера: использование чужих секретов для своих нужд. Чужие секреты, это, конечно же, секреты врагов. Кнайф боится, что тот узнает о его чувствах. Боится, что об этом узнают другие. Боится, что опустится ещё ниже. — Поговорить надо, — как-то безмятежно говорит Курасан, словно общается с другом. «Подонок. Ты словно знаешь, что я чувствую» — О чём? О, нет. Он не это хотел сказать. Круассан широко улыбнулся. — Кое о чём интересном. Почапали. Резко хватает за руку и ведёт в неизвестное направление. Кухонный лишь издаёт какой-то писк и удивлённо смотрит на булку. Теперь он сильнее заволновался. Курасан привёл его в лес, находящийся рядом. Атмосфера для Кнайфа была пугающей, но интригующей. Ему было любопытно узнать, что такого скажет ему Курасан, совсем забыв, что нужно играть роль недовольного врага. Круассан просто стоял, смотря вдаль. Где-то сверху зачирикала птичка, выбив Кнайфа из колеи. — Так… Объяснишься? Курасан посмотрел на ножа исподлобья. Отвёл взгляд, словно задумался. — Как ты поживаешь? Нож дёрнул бровями, явно удивившись такому вопросу. Он взглянул на свою руку, находящуюся в руке Курасана. И внутри него словно что-то перевернулось. — Ты… Ты серьёзно? Отпрянул от лидера «Банды» и сжал ладони в кулаки. Слёзы предательски наворачиваются на глазах, но уже не до них. Слишком долго он это терпел. Слишком долго мучился. Слишком долго любил. — Ты серьёзно?! После всего, что между нами произошло, ты просто берёшь и спрашиваешь, как я поживаю? Тот с шоком смотрит, явно не ожидая такой бурной реакции. Что-то пытается сказать, но был перебит. — Моя жизнь — это сплошные страдания! Куда не пойду, что ни сделаю — я во всём виноват, и меня обязательно нужно ненавидеть! Раньше… — шмыгает носом. — Раньше было лучше! Раньше я знал, за что я тебя любил! — падает на колени и истерично плачет. Круассан находился в ступоре. Его глаза бегали по дрожащей фигуре ножа, выискивая что-то, что опровергнет ранее сказанные слова. Но Кнайф не притворялся: дрожь и слёзы были настоящими. В голове у хлебобулочного изделия закрутились шестерёнки, пошёл процесс мышления. Он отвёл взгляд от ножа куда-то вбок, лишь бы не видеть эту жалкую картину. Ещё раз всё раздумав, Курасан стал медленно приближаться к Кнайфу, пока не встал с ним впритык. Набрав смелости в кулак, он стал гладить Кнайфа по его рукоятке. — Всё… Тише-тише. Успокойся… Нож замер, с опаской дожидаясь других действий от круассана. Тот продолжал гладить, потом аккуратно схватился за кинжал и приподнял лицо Кнайфа. Сам Кнайф выглядел потрёпанно: затуманенные слезами чёрные глаза, рваное тяжёлое дыхание и дрожащие губы. Бедняжка. —Т-с, тише, — внезапно для ножа его обняли. Курасан прижал трясучее тело к себе. — Всё хорошо, я рядом. Глаза того широко округлились. Так ново ощущать тёплые объятия от булки спустя так много времени, отчего Кнайф не сразу понял, что произошло. И так было странно услышать такие слова. Такие слова, которые он хотел услышать. Именно от него. Объятия растопили холодное сердце ножа, и из Кнайфа вновь полились слёзы, а сам он уткнулся в макушку Курасана и крепко обнял в ответ. Нож рвано рыдал, пытаясь справиться с дыханием, и тёрся об круассана как котёнок, ищущий защиту. А тот также продолжал обнимать и гладить кухонного по спине. Курасан нежно разрывает объятия лишь для того, чтобы вновь схватиться за щёки Кнайфа и, сделав долгую паузу, чётко сказать: — Я тоже тебя люблю. Я сюда как раз для этого тебя и привёл. Кнайф как-то без эмоций осматривает лицо Курасана, как вдруг он кладёт свои ладони на чужие руки и сильно сжимает их. Губы задрожали, нож снова был готов заплакать. Даже и такая мелочь может довести Кнайфа.