***

Много ли прошло времени с тех пор, как Сигма обосновался в этом отдалённом уголке, где не слышно городского шума, он и сам не помнил. Все, что случилось – было странно и путано, и многое, до сих пор, оставалось в памяти чередой вопросов, на которые могут, разве что, дать ответы детективы из Агентства. Конечно, он бы мог сейчас быть в городе. Возможно, работал бы вместе с детективами. Вот только судьба распорядилась иначе. Судьба ли? И верил ли Сигма вообще в какую-то судьбу? Даже странно верить, в его понимании, было во что-то такое, учитывая, что вся его жизнь была решена за него до недавнего времени. И, кто знает, уйди он в Вооруженное детективное агентство, что бы там его ожидало? Впервые, когда ему дали выбор, он понял, что лучше больше не связываться с людьми. Все они одинаковы – как один предают и используют в своих целях. Конечно, в глубине души, как и каждому, наверное, человеку в этом мире, ему хотелось, чтобы была возможность с кем-то общаться. И это совсем не то общение, которое было в Небесном казино с персоналом, или клиентами. Что говорить, когда это самое казино теперь – не более чем крохотная вспышка прошлого, которая вскоре сотрется из памяти за ненадобностью. Сигма давно приучил себя не держаться за воспоминания, поскольку и вспомнить было, в общем-то, нечего. Да и пересечься с кем-то из этого прошлого очень не хотелось. Конечно, он был бы даже в некой мере рад увидеться с Ацуши, который показался ему самым адекватным человеком из тех, кого он встречал за свою недолгую жизнь. По крайней мере, этот молодой детектив относился к нему как к человеку, а не вещи, что уже заслуживало уважения. Правда, сомнительно, что детектив мог каким-то образом оказаться неподалеку от нынешнего убежища. Конечно, это не Небесное казино, и больше нет никакого персонала и охраны, но зато это воплощенная мечта, которая стала, наконец-то реальностью, что имело куда больше значения. Теперь он мог слушать пение птиц столько, сколько пожелает, и столько же наслаждаться благословенной тишиной, прекрасно зная, что ее никто не нарушит. Никто больше не ворвется в его тихую размеренную жизнь. Она теперь всецело принадлежит только ему самому. Не о том ли он мечтал? Конечно, да… Осень Сигма любил особенно, поскольку именно она вносила свои особенно яркие краски в его тихую и размеренную нынче жизнь. И неважно, что и теперь приходилось много работать – это было ему в радость. Брать каждое ярко-красно яблоко, поглаживая, словно котенка, бережно укладывая затем в большую плетеную корзину, и ощущать себя, при этом, самым счастливым на свете человеком. Все потому, что наконец-то у него есть что-то по-настоящему свое – то, что он так сильно и искренне любит, вкладывая и душу, и частичку сердца в то, что делает. Когда плетеная корзина доверху наполнена ярко-красными яблоками, Сигма относит их в дом, ставя корзину на стол. Впереди все еще много работы, но он совсем не устал. Да и как может вызывать усталость дело, которое теперь является какой-то неотъемлемой его частью? А как прекрасен аромат печеных яблок в сочетании с корицей! Что-то, действительно, божественное…. Так размеренно проходят дни, и Сигма растворяется в них, всем сердцем радуясь каждому маленькому волшебному явлению каждого этого дня. Он счастлив, и уверен в этом, хотя, иногда находит легкая грусть. Он сам не понимает, почему. Может быть, потому, что иной раз приходит осознание, что никто не станет грустить о нем, вспоминать его, как часть чего-то важного в своей жизни. Но, с другой стороны, из тех, с кем он был знаком, находились лишь те, кто просто использовал. И, если кто и будет о нем тосковать, то как о потерянной полезной вещи. Так чего печалиться? Но что-то продолжает потихонечку съедать изнутри, сея сомнения. Был ли кто-то… и будет ли? Сигма не знает ответа, отметая эти мысли и продолжая радоваться, наконец-то, обретенной свободе, которой так давно желал. Он каждый вечер продолжает делать обход своих небольших владений, которые составляют маленький уютный дом и яблоневый сад. Так мало нужно для счастья. Но это все было так жизненно необходимо ему. Нужно ли что-то еще? А, может быть, кто-то… Он не знает ответа, и потому предпочитает об этом не думать, наслаждаясь этим спокойствием вдали от всех, где его маленький мир принадлежит только ему и дарит ему радость и покой… Однажды его разбудил шум. Неужели кто-то добрался сюда? Неужто кто-то, случайно забредший сюда, решил поживиться? Но было бы чем. Конечно, каждый в этом небольшом поселке держит сад. К тому же, дом Сигмы был отдален от других. Кому вздумалось добраться сюда и зачем? Сигма привык жить довольно скромно, так что красть особо нечего, кроме с любовью выращенных ярко-красных огромных яблок, которые своим весом заставляли согнуться ветви деревьев. Но кому вообще в здравом уме придет красть яблоки где-то в глуши на отшибе, когда гораздо проще украсть их прямо из прилавка на рынке в городе, что гораздо проще, незаметнее и безопаснее для самого вора? Сигма не знает ответа, но все же выходит, чтобы проверить. Чутье почти кричит, что он тут не один. Он отказывается в это верить, хоть и знает, что чутье не обмануть, поскольку оно никогда его не подводило, пусть его жизнь и не такая долгая, как у обычных людей. Однако, шуршание листьев в яблоневом саду назойливо доказывает обратное. Приходится выйти, что бы то ли наваждение прогнать, то ли убедиться, что все услышанное этим наваждением было. Но шуршание все также отчетливо слышно, хоть оно почти едва различимо. И еще в нос ударяет ароматный запах спелых яблок, напоминая о том, что надо успеть в ближайшие дни все собрать. Так что не удивительно, что уже объявились охотники за чужим урожаем. Когда Сигма только успел здесь поселиться, местные жители предупредили, что по осени часто объявляются воришки. Он воспринял это всерьез лишь отчасти, в глубине души не веря, что его скромная территория, в принципе, способна кого-то привлечь. Слишком далеко его дом и сад находились. Логичнее, с точки зрения яблочного вора, не заходить настолько далеко. Гораздо удобнее нажиться урожаем у тех, чьи дома с участками гораздо ближе к началу поселка, где рядом уже виднеются далекие огни города. Но нет, – кто-то действительно сумел зайти так далеко. Потому что Сигма замечает, как колышутся кроны яблонь, и как отчетливо шуршат листья, и слышны характерные звуки, когда яблоки отделяют от родных ветвей, припрятав куда-нибудь…. Сигма берет старенькое ружье, честно выделенное ему в качестве охранного атрибута старостой поселка, и направляется вглубь сада. Все будто как и раньше. Но он замечает чужое присутствие еще явнее, и как будто улавливает чужой запах. Чужой ли… – Аййй! – хруст ветвей и вопль, который выдергивает из раздумий. Сигма в полном шоке созерцает так давно забытый образ - в белой рубашке, полосатых штанах и бордовых перчатках… Он искренне надеялся, что больше они никогда не пересекутся, жизнь никогда больше не столкнет. Но как же он ошибался! Ошибался так сильно, что сейчас не в силах это переварить и принять. – Ха-аай! – Гоголь приветливо машет рукой в бордовой бархатной перчатке, стыдливо загораживая своей тощей тушкой сорванные и рассыпавшиеся по земле ярко-красные яблоки. – Что ты тут делаешь?! – Сигма вопросительно смотрит на него, действительно, искренне не понимая, что этот призрак прошлого тут забыл. – Я соскучился! – отвечает Гоголь. Впрочем, этот радостный ответ Сигму нисколько не убеждает. От Гоголя можно ждать чего угодно, как и очередной подлости. Вот только… Взгляд Николая полон какой-то горести и грусти, хоть на лице и присутствует улыбка. Но она – ненастоящая. Ему как будто одиноко, и, как будто, он искал пристанища, где будет нужен. Далеко ли он ушел от самого Сигмы? Нет ни маски в виде карты, закрывающей глаз, ни всего этого яркого триумфа, с которым ранее Гоголь обожал появляться. Как будто все, что осталось в этом странном и непонятном человеке - его тень... – Зачем ты воруешь у меня яблоки? – Сигма сам не понимает, почему такой глупый вопрос с его стороны прозвучал вслух. – Потому что я соскучился, а яблоки классные! Как в моем детстве – на Украине, когда… Гоголь осекся, словно понимая, что Сигме совершенно не интересно про это слушать. Он виновато-растерянно смотрит на него, не зная, впервые в жизни, как оправдаться. И теперь не думает оправдываться. Его слова, сказанные ранее – правда. Чистейшая, которую он сейчас сказал, как есть. Сигма улавливает все тот же аромат спелых яблок и подсохшей скошенной травы, затем окидывает Гоголя взглядом и лишь коротко бросает: – Пойдем в дом. Гоголь безропотно идет следом, успев собрать в подол потрепанной и некогда белой рубашки все честно сворованные яблоки. В домике Сигмы тепло и уютно, – чисто, тихо, и нарушают эту тишину лишь изредка треском поленья в камине. Отчего-то Николаю хочется уснуть прямо перед камином, но он держится, продолжая, пусть и сонно, следить за действиями хозяина дома. Спереть что-то или дурачиться, жонглируя, например, кухонными приборами, как он бы непременно сделал это ранее, совсем нет желания. В нем будто выжгли всю энергию, а может, он и сам ее растратил. Непонятно, на кого и ради чего... Сигма деловито крутится то у кухонного стола, то у плиты. Он теперь совсем не похож на того забитого паренька, которого сделали владельцем Небесного казино. Больше ему ничего не надо запоминать и заучивать, не надо бояться ошибиться и думать о том. что может поплатиться жизнью или репутацией заведения. Он, отчасти, расслаблен, да и одет совсем иначе. Экстравагантный костюм давно сменили простые брюки и классическая белая рубашка с клетчатым фартуком поверх. – Корицу любишь? – бросает он и, не дожидаясь ответа Гоголя, тянется к баночке на полке с кучей таких же банок, каждая из которых подписана названием того или иного ингредиента. Гоголь запоздало кивает, следя за Сигмой своими разного цвета глазами. Больше при нем нет ни шляпы, ни плаща, ни прежнего триумфа артиста. Он словно потерялся и, как будто, случайно забрел на увиденный вдали огонек, чтобы затем согреться у этого камина. Спать хочется нестерпимо, особенно от аромата запеченных яблок. Как будто он дома – в далекой Украине, откуда родом. Он все еще помнит запах еды из печи, размытый образ чего-то родного, что смешалось воедино с другими образами прошлого, чего-то смутно-нежного, что все еще оставляло его сердце хоть немного живым... Сигма никогда не видел его таким, но четко улавливает его настроение, ставя рядом тарелку с запеченными в карамели яблоками, посыпанными корицей. – Ты ведь их любишь? Он не знает вкусов и предпочтений Гоголя – лишь только предполагает. И еще надеется, что в этом странном персонаже есть хоть толика человеческого, которой не чужды такие низменные радости, как печеные яблоки, запах корицы и что-то простое, что доставляет радость обычному человеку. – Я… соскучился. – это все, что способен сказать Гоголь, натянув слабую усталую улыбку. Он действительно устал от всего: гоняться за призраком Дос-куна, искать ответы на многочисленные вопросы, искать чертову Книгу по поручению Достоевского. Нет, сейчас всему этому не место. Здесь не место вообще всему, по сути, что разделяет этот уютный уголок и то, в чем Гоголь вынужден вариться, забывая о том, что он тоже человек, – со своими человеческими чувствами. Но хватит уже издеваться над Сигмой. Сейчас он не собирается вносить кляксы уродства в эту идиллию. И потому с наслаждением принюхивается к ближайшему печеному яблоку в кармели на поставленной перед ним тарелке. – У тебя есть чай? – это вырывается само собой. – Есть. Черный или зеленый? – спрашивает Сигма, понимая, что черта с два быстро отделается. Но, в какой-то мере, ему и не хочется, чтобы это нежданный призрак прошлого так быстро исчезал. – Любой. – Гоголь способен лишь на такой короткий ответ, хотя, казалось бы, еще пару часов назад он готов был болтать без умолку. Через какие-то минут десять Сигма ставит перед ним большую керамическую чашку с изображением котенка. Николай улавливает аромат травяного чая – такого родного и душистого, каким когда-то его потчевала бабушка каждое утро, проводимое в деревне… – Спасибо…. Сигма в шоке. Он ожидал, что с появлением Гоголя не миновать и хаоса. Не миновать того, что его скромная обитель опять превратится в чертовы руины, как всегда и было. Но что-то изменилось. Он сосредоточенно смотрит, как Гоголь, даже не глядя на него, прихлебывает чай и, закрыв глаза, с наслаждением хрустит запеченным яблоком. Ей-богу, будто голодного пса прикормил. Хотя, кто знает – вдруг этот пёс однажды руку оттяпает… Но Гоголь, вопреки ожиданиям, сонно щурится, с каким-то странным теплом поглядывая на хозяина дома. Сигма, не ожидая от себя, присаживается рядом, ощущая как на его колени падает блондинистая голова. Обычно собранные в косу волосы Николая теперь слегка растрепаны и лежат красивыми волнами. – Сигма-аа, ты не жалеешь, что меня не выгнал? – Нет… Он как-то вяло перебирает волнистые пряди, ощущая в своем сердце странное тепло. – А ведь я не вру! Я правда соскучился! У тебя совсем как дома… – расслабленно, с такой теплой дружественной улыбкой сообщает Гоголь, прикрыв глаза. – Тогда заходи чаще, – отвечает Сигма, накручивая на палец пшеничную прядь. Сам не понимая, какого черта творит, наклоняется ниже и целует Гоголя в уголок губ. – Я тоже соскучился… Николай в странном шоке реагирует на этот жест, притягивая к себе Сигму и целуя уже в губы и более настойчиво. – Мне так тебя не хватало, Сигма-ку-ун, – с прежней, так привычной Сигме шутливостью, добавляет он. – И раз ты разрешаешь, я еще приду в гости! Обязательно! Далее взгляд разного цвета глаз становится каким-то расслабленным и расфокусированным. Конечно, Сигма не привык к объятиям, к поцелуям – тем более, а еще не привык к тому, что у него воруют яблоки. Но этому вору он почему-то готов простить все, что угодно. Потому что именно он дал ему возможность выбора, как ни крути. Его маленькая мечта теперь осуществилась. Однако, до сего момента было неимоверно одиноко, а сейчас будто все встало на свои места… – Заходи почаще, только никому не говори обо мне. – Не буду… Какое-то время Гоголь тепло улыбается, а затем так и засыпает, уронив голову на колени Сигмы. Тот не смеет даже шелохнуться, дабы не нарушить покой блондина, так уставшего от всего. Затем, убедившись, что Гоголь уже крепко спит, Сигма укладывается рядом и чувствует, как даже во сне Николай крепко прижимает его к себе. – Обе… щаю, Сигма-аа, ку-уун… никогда… не скажу… – мурлычет он с привычной улыбкой. Сигма уверен, что Гоголь и не скажет, даже при всей своей болтливости. Этот камин, запах карамели, яблок и корицы – их маленький мир для них двоих, и таким останется навсегда. Даже если большой мир перевернется, это все не исчезнет и останется их уютным убежищем. Для них самих и их искалеченных сердец. – Знаю, – Сигма впервые тепло и искренне улыбается, поглаживая волнистые пряди пшеничного цвета. – Мне тебя не хватало, Гоголь-кун… *** Сигма проснулся довольно рано – едва начало светать. Вот только Гоголя он рядом не обнаружил. Но знал, что тот непременно вернется. Хотя бы потому, что опять успеет соскучиться. А Сигма, уже собирая паданцы в большую плетеную корзину, осознавал, что уже соскучился…