The last goodbye

Дилюк всегда надрывался на тренировках. В годы, когда мы оба служили в Ордо Фавониус, ему единственному удалось добиться высокого звания в столь юном возрасте и, пусть офицерский состав у нас и так был страшно скудный, его алые волосы и упорство вело к тому, что рыцарские отряды могли с лихвой положиться на него одного в бою. Он был, скажем так, талисманом и мессией в наших рядах, а я всего лишь смотрел со стороны, с толикой восхищения, уважения, но больше, конечно, с болью. Свободное время мы проводили по-разному. Конечно, нас часто видели вместе, я таскал юного Мастера по всяким авантюрам в обход глаз и ушей Фавония, слушал, как он смеётся, — да-да, раньше он даже такое умел, — как он болтал без умолку и пытался травить анекдоты, но потом, стоило нам вернуться домой, его будто меняли. И так было каждый раз, пока Крепус был жив. В детстве мне было не ясно, почему у Дилюка ссадины на костяшках и зачем он перебинтовывает свои запястья, щиколотки, торс, но однажды я увидел, что мой милый старший брат по-детски подслушивает разговор отца и Аделинды. И то, что он услышал в тот день, положило начало разрушениям и печали на его лице. Дилюку нужно больше стараться, чтобы с должной гордостью носить фамилию своих предков. День, когда он получил свой глаз бога я помню также ярко и отчётливо, как и момент получения собственного. Стремления Рагнвиндра сжигали все невзгоды и трудности на своём пути, поистине сжигали. Он долго оттачивал навыки на тренировочных манекенах, я звал его поскорее пойти домой, лечь спать и не дурить на загруженную излишне негативными мыслями голову, но он не отходил от своей цели. Никогда. И в один из разов, стоило ему выверенными движениями протащить острие клеймора по каменной площадке, разрубив воздух перед собой, за подтупленным бессмысленными тренировками клинком вперёд взмыло разрушающее всё на своём пути пламя. Его губы распахнулись сначала в удивлении, а потом вытянулись в широкую улыбку — под его ногами лежал горящий алым глаз бога. — Отец будет гордиться мной, Кэйя. — Дилюк бесщадно растопил своим пламенем моё сердце, на следующий день отец устроил нам поистине роскошный завтрак, горничные хвалили и трепали будущего магната по волосам, он улыбался так невинно и лучезарно, что мне оставалось лишь наслаждаться самой возможностью быть в его тени, сглаживать его резкость и пыл на поворотах, помогать использовать силу разумно. Крепус часто говорил мне, что я молодец и он гордится мной тоже, но он не гордился. Я не чувствовал в его словах всех тех чувств и эмоций, что он вкладывал в каждую буковку, обращённую своему собственному, родному сыну. Но мы продолжали быть одной, пусть и небольшой, но счастливой семьёй, дни сменяли друг друга, годы утекали через рукава и пришедшее восемнадцатилетие Рагнвиндра я тоже помню хорошо, но лишь по причине того, что этот кошмар мучает меня почти что каждую ночь, напоминая о ледяной хрупкости каждого момента — поднеси чуть ближе к огню и он растает в руках, не соберёшь. Мы бы жили долго и счастливо, если бы не Урса и моя медлительность. Когда я юркнул между кряжей, направляя скакуна по запаху гари и крикам брата, Дилюк вознёс свой клеймор над собственным отцом, его бледное, напуганное лицо было укрыто слезами, кровью и скорбью, которую он уже никогда не сможет снять. Грозное лезвие проткнуло отца, леденящий до самых костей вихрь растрепал присущие лишь Рагнвиндрам алые локоны и крепкие взрослые руки, протянутые к старшему сыну, обмякли. Так умер наш отец. Я долго корил себя за то, что не подоспел раньше, но ещё больше убивался тем, что сам чёрт дёрнул меня за язык и я, как на духу, выложил Дилюку всё, что было внутри меня долгие годы. Мокрая, ещё долго истекающая кровью глазница отдавала тупой, ноющей болью, но сильнее болело сердце, вмиг покрывшееся льдом расставания. Глаз бога, врученный мне божествами в тот день, стал настоящим проклятьем и клеймом, я долгие дни выбрасывал его, пытался сломать и даже бросал в камин, но всякий раз с рассветом обнаруживал его подле себя, в конце концов Розария окончательно меня остудила. И я рад, что в эти дни Дилюка не было рядом со мной, ведь, как оказалось, мы были друг для друга судьбой. Так мне нашептали сами боги. Оставленный братом артефакт меня перепугал едва ли не до смерти. Когда Аделинда обнаружила его на столе нового главы семьи, сбежавшего невесть куда под покровом ночи, выронила из рук одну из ваз, которую я потом заменил той самой, можно сказать легендарной вещицей, что гордо стоит при самом входе в дом Дилюка. Аделинда пришла в город, чтобы разыскать меня и отдать лично в руки самую ценную на тот момент вещь. Я любил Дилюка и люблю по сей день. За окном была примечательно холодная зима, звенела январская вьюга, я лежал на постели Рагнвиндра и смотрел на горящий глаз бога, всё мечтал, представлял себе какие-то несбыточные картины, оглаживая золотистые маленькие крылья дрожащими пальцами, как вдруг огонь потух. Ни для кого не секрет, что глаз бога «умирает» вместе со своим владельцем, и в тот момент, когда я увидел закрутившуюся в центре воронку, вытянувшую весь цвет из стеклянного сосуда, мне показалось, что я умер вместе с Дилюком. Под повязкой собралась разношёрстная влага, слёзы вытекали вместе с каплями крови, жгучая боль в который раз ударила ниже пояса, напомнив о том, какой я страшный монстр и предатель. Я поцеловал остывающий на глазах глаз бога и мурашки разошлись по всему телу: лёгкость и беззаботность, мягкое сияние вдали и пение птиц в райских садах Сумеру, голосистый, звонкий и радостный детский смех брата слились в один флакон чувств и эмоций, заставив поджать колени к груди. Я замерзал от обжигающего огня, чувствовал, как мой глаз бога противится неминуемой гибели, и пальцы покрывались инеем, длинные локоны, спадающие на лицо, стали белоснежней официальной грамоты. — Люк, умоляю… — тихий шёпот закончил этот день мгновенно. Сквозь опустившуюся пелену я увидел как вновь разгорается пламя под мутным стеклом, непреодолимая сонная нега свалила меня в долгий, впервые за прошедшие тогда годы не кошмарный сон. *** Эти дни беспощадного испытания на прочность, на верность тянулись дёгтем, раз и навсегда испортившим целую бочку мёда. Я не ведал и минуты спокойствия, в тайне ото всех складывал руки в молебном жесте, падая на колени в своей мёрзлой комнате, чтобы вымолить у архонтов спасения: и для себя, и для Дилюка. А боги, знаете, к нуждающимся слепы. Над Винокурней собирались тучи, птицы противной арией кричали, покрывая красную крышу своими тощими фигурами. Я приходил сюда почти что каждый день, ноги дрожали на подступи к чужим комнатам. Однажды приоткрытая дверь в кабинет Крепуса почти свела меня с ума — я слышал, как отец зовёт меня, я шёл, отзываясь каждому его зову. — Да, отец? Отец? Мастер Крепус, вы здесь? — в кабинете давно скопилась залежь пыли, воздух зачах, непроветриваемая комната пропиталась ароматом завядших роз, книг и терпких, по мотивам почти восточных духов. Крепус много и хорошо рисовал, создавал прекрасных ястребов с широко расправленными крыльями, картины с ними висели на каждой стене, птицы вольно парили над лугами, озёрами, домами и виноградниками. Вмиг за окном закричала стая ворон, всполошённые вестники загробного мира промчались мимо, разъярённо взмахивая своими крыльями. Ужасные голоса, совсем не певчие, противные, громкие, пронзительные — картины на стенах словно ожили тоже, могущественные птицы выпорхнули с полотен, пикируя надо мной, желая было заклевать своими крючковатыми клювами. — Отец! Одной лишь прислуге известно то, какими силами они вызволяли меня из отцовского кабинета. Коннор рассказывал, что мой вопль был столь разъярённым и душещипательным, казалось, будто я совсем обезумел от утраты и вот-вот отправлюсь вслед за отцом, но он, конечно, сразу в рай, а я не думаю, что тоже… Глаз Бога было решено положить на дно одной из ваз, но я, как бы пристально за мной не следила прислуга, находил моменты, чтобы тайком достать его и посмотреть не потухло ли пламя вновь. Оно горело слабым, порой пугающе бледным красным, иногда обжигало меня, не подпуская к себе. Я потух, за прошедшие годы исхудал и стал чаще болеть, мои и без того жидкие волосы начали сыпаться, как плохо подготовленный студент на экзамене, силы покидали, обмороки стали обычным делом и я видел с какой жалостью и отвращением на меня начинают смотреть в Ордене. Им никогда не понять, я никому такого и не желаю, не разделить со мной эту страшную боль, скрючивающие вопли, падающие из глаз застывшие слезинки. В свои выходные я запирался в небольшой арендованной комнатушке, забивался в угол и дрожал, наблюдал как стены и пол подо мной леденеют, укрываются морозными узорами, заполняющими всю комнату, как начинает падать снег и окна покрываются трещащим инеем. Но, как и в тот день, я ничего не мог с этим поделать, лишь со страхом наблюдать. — Дилюк вернулся! Мастер Дилюк в таверне! — когда же по городу пробежались глашатаи, громкими голосами освещая добрую весть, я не поверил своим ушам. Не помню как бежал, но стопы горели ещё долго, у таверны уже тогда собралась целая толпа заядлых пьяниц, любознательных, влюблённых и, конечно, Донна. Девушка собрала у мисс Флоры лучшие цветы, робко подавала голос, умоляя пропустить её к Дилюку, но толпе ли её слушать? — Ах, Кэйя, это вы! Какая радость для меня, — и отчего-то прямо в мои руки пал букет из белых лилий, сумерских роз и светяшек, девушка дрожащими губами, неразборчиво пролепетала ещё что-то и подтолкнула меня вперёд, отправляя на верную гибель в самое пекло толпы, — Спасибо, Кэйя! Наша встреча с Дилюком была неожиданной и несчастной. Ввалившись в таврену, я застал настоящий аншлаг, свободного места не было вовсе, кому-то предстояло насладиться фирменными коктейлями и вином стоя, так, говорят, вмещается больше. А я от ужаса застыл, поймав на себе холодный, разъярённый, алый взгляд. Вернувшийся Дилюк едва откликался в моей груди, его я не знал, не помнил, не ведал человека, что стоит передо мной, эффектно поджигая коктейли, принимая всё больше и больше новых заказов, словно желая в них утонуть. Бард даже не пытался играть свои неумелые песни, их всё равно заглушали восторженные вопли и гогот, но всё прекратилось, стоило новоиспечённому Мастеру прикрикнуть. — Проваливай, — с десяток глаз обратили на меня внимания, все они выжигали на мне клеймо позора, ожидая ответа, решительных действий на манер смеющегося, проблем не ведающего рыцаря, — Я сказал тебе проваливать. Сердце ухнуло, упало до самых пят, где и разбилось. Переборов себя, мне было более не страшно подойти к некогда брату близко-близко, прикрывая дрожь лисьей улыбкой, кокетливо откликающейся на непонятные комментарии незнакомцев. Я так берёг собранный с горячей любовью букет, но стоило опустить на него взгляд, как сожаление и печаль петлёй затянулись на моей шее. Цветы застыли в тонкой ледяной ловушке, лёгкое касание обломило нежную лилию, уронив её на пол, где она и разбилась. Не успел и опомниться, массивная рука промчалась между зевак, звонкой пощёчиной сбив меня с ног. — Видимо, тебе уже рассказали о моём пристрастии к выпивке. Так и знал, что тебе не понравится, — я звонко засмеялся, холодными пальцами касаясь пульсирующего следа на щеке, вслед за мной засмеялась и вся таверна, только Дилюку по-прежнему было совсем не весело, — Я зайду через пару дней, когда ты остынешь, братец. Надеюсь, господа оставят мне бутылочку «Полуденной»! Так началась наша с ним война. Я прятал обиду за образом идиота, смеющегося, разгульного, принявшего и не стыдившегося себя пьяницы, что после рабочего дня торопится в родные каменные стены, пропустить пару бокалов на сон грядущий. Людям нравилась эта маска, как прижилась и невообразимая сказка о том, что мы с Дилюком всё уладили, просто он противный бука, парень с кислой миной, убитый ясной скорбью, за которую его винить нельзя. Я напивался до беспамятства, порой пил столько, что и сам начинал верить во всё, что говорю. Рыцари стыдливо выволакивали меня из таверны под покровом ночи, я только и помню, как шептал: «Прости. Прости меня, Дилюк.» А он не прощал. Вход на Винокурню мне ныне был закрыт, я лишился и приёмной семьи, и породнившегося дома, и верной советчицы, родительницы моих стремлений и желаний. Аделинда много хлопотала, отправляла в Штаб посылки с едой и некоторыми вещами, писала мне письма о том, как чувствует себя уважаемый Господин Рагнвиндр, сообщала, когда он куда-то пропадал, высказывая опасения по поводу его нестабильного состояния. Я отправлял письма в ответ, не редко адресуя их напрямую Дилюку. Не знаю на что рассчитывал, может на милость? Я перестал узнавать в этом чопорном, отречённом и строгом мужчине своего некогда брата. Мне было больно, но я даже не мог представить насколько больно было ему. В то же время регион потрясли волны убийств монстров, кто-то умело и быстро справлялся с ними, прибегающие на место рыцари видели лишь горы трупов и ощущали странный запах, будто ещё недавно здесь горел костёр. Хиличурлы не из глупых, я частенько видел в их лагерях маленькие огоньки, даже то, как эти странные создания готовят пищу, которую никогда не съедают. Не глуп был и я. Однажды проворная птица принесла мне короткое письмо, написанное обеспокоенной женской рукой: «Господин Кэйя, он вновь куда-то сбежал. Попросил чай с ромашкой перед сном, а по моему возвращению в доме никого не было, окно распахнуто, на улицах пусто. Дайте знать, если Господин вдруг объявится в городе», через два часа меня вместе с другими рыцарями подняли по тревоге, один из патрулей заметил алое зарево на пике Буревестника. Когда мы выдвинулись туда, небо вновь озарил высокий столб пламени, тогда я всё понял. Дилюк стал тайным героем горожан, подрывая вместе с тем облик рыцарей, чьи возможности за неимением глаза бога казались никудышными. Он в своём роде был инквизитором, мною обожаемым и ненавистным. Так началось наше с ним соревнование за успех. — Кэйя! — один из рыцарей весело напрыгнул на меня со спины, взъерошив и так непослушные с самого утра волосы. Ну вот, теперь я точно буду похож на неотёсанный одуванчик, — Магистр Джинн просила тебя как можно скорее вернуться в Штаб. Кажется, это касается Полуночного Героя. — Полуночного Героя? — чудиковатое прозвище сразу пришлось по душе окружающим. Через пару дней весь Мондштадт рассказывал небылицы о ночном мстителе, приписывая ему нереальные даже для обладателя глаза бога свершения. Джинн создала особый патруль, включив в него весь прославленный офицерский состав, эти ребята были мастерами своего дела, некоторые отлично сражались и без магии, а кто ею обладал, тот был способен сотворить необычайные вещи. После отъезда Варки, это был единственный момент, когда Орден достигал своего пика в силе и состоятельности. Вот так совпадение. Вскоре после этого твоего возвращения в городе появилась таинственная личность. Говорят, его прозвали «Полуночным героем». Он неоднократно сражался с Похитителями сокровищ и чудовищами в окрестностях Мондштадта. Да что там, он даже нападал на крепости ордена Бездны. Пока что он, по всей видимости, действует на стороне Мондштадта, но орден ни за что не допустит существование силы, которая берёт закон в свои руки. Думаю, вы с ним прекрасно поладите. Поскорее познакомься с ним, а ещё лучше постарайся убедить его. Нельзя, чтобы орден схватил его. Отношения не шли на улучшение. Мои стремления плавились о горячие руки Дилюка, он отбрасывал меня далеко назад, наказывал недобрым взглядом, всё чаще выживал меня из таверны одним лишь присутствием. Задорно смеясь, я находил самые глупые из шуток, чтобы оправдать один за другим повод выпить, я тонул, терялся в винных ассамбляжах, опустошал на последние деньги запасы «Полуденной смерти», волоча бутыли до дома с филигранной аккуратностью. Дилюк меня ненавидел, я хватал его за запястья, стремился погладить по плечам и волосам, — раньше ему это нравилось, — но теперь он презрительно уворачивался от моих касаний, делал колкие замечания и я отступал. Иногда я забывал платить, нет, не так… Иногда мне было нечем платить, я с ужасном шарил в пустом кошельке, убиваемый сверлящим осуждающим взором. — Вот незадача, пусто! — ударяя по стойке, я продолжал смеяться, голосил с минуту, а потом ложился, носом прячась в изгибе локтя, и притворялся (а иногда и нет) спящим до самого закрытия. В один из таких дней мне почудилось приятное касание, горячая ладонь скользнула от макушки к правому глазу, пальцы робко коснулись повязки и всё в миг прекратилось. Я знал с какой силой он сожалеет о свершённом, живёт мыслью о том, что под плотной тканью у меня и впрямь более ничего нет. Пусть так, если он узнает, что и это всего лишь ложь, мне точно не сдобровать. *** В быстротечности дней я был отдан нахальству, вульгарности и силе. Рисованный годами образ начал играть мне на руку, вуаль загадочности поджигала ко мне интерес, заслуги на службе льстили и мотивировали, товарищи обнимали крепче, поднимая над каменными дорожками, и лишь Рагнвиндр продолжал быть букой, отвергающей мой флирт на корню. Из обороны я перешёл в наступление, осмелился явиться на Винокурню, завалившись спать на мягкий матрац, под пушистое громадное одеяло. Каким же было моё удивление, когда утром горничная принесла в мою комнату завтрак, прокомментировав его так: — Господин изъявил желание угостить вас. Ему не хочется делить с вами обеденный стол, поэтому я принесла ваш завтрак в комнату, — Мокко радушно улыбнулась, переставляя красивый алый сервиз с подноса на небольшой письменной столик у окна, — Пожалуйста. Если захотите что-то ещё, позвоните в колокольчик. Мастер будет завтракать ещё десять минут, а после поднимется к себе. Кивнув, я чётко для себя отметил эти десять минут. По их прошествию мне просто необходимо встретиться и объясниться с Дилюком. Молчание и недосказанность разрушают, я был готов идти на неоправданные риски, лишь бы восстановить давно утраченное доверие. Но суждено ли мне? Заслужил ли я быть хорошим в его глазах, а не казаться? Чай из фамильного сервиза был беспощадно насыщен и вкусен, я бы пил его и пил, позабыв о вине и шампанском, но, кажется, я жёстко отклоняюсь от намеченного плана. Дилюк. Это имя делает больно. Его любви я, увы, не достоин. В тот день мне так и не удалось поговорить с ним. Я скромно приоткрыл дверь, когда услышал шаги на этаже, но не успел опомниться, как грозная рука хлопнула по тёмному дереву и я вновь оказался в одинокой комнате, затылком чувствуя силу, с которой Мастер меня ненавидел. Я был убит горем, по ночам часто мечтал вернуться в прошлое, чтобы спасти отца и сохранить расположение Дилюка: моя родина, Каэнриах, так и остаётся для меня загадкой, даже встреча с Дайнслейфом в Сумеру не внесла ясности в её существование и в то, зачем родители оставили меня именно в Мондштадте, именно на Винокурне, где мне просто суждено было стать пригретой на груди змеёй? Сейчас я понимаю, что если бы передо мной встал выбор между Каэнриах и Рагнвиндрами, я бы безоговорочно выбрал Дилюка, отца, милых горничных. В соседней комнате что-то разбилось, прядь синих волос окрасилась в белый и я задрожал, покрываемый лёгким инеем. За годы с Глазом Бога я научился им владеть в полной мере, холод мне стал не страшен, я попросту к нему привык, порой даже напротив укрываясь в снежный буран, чтобы побыть наедине с собой настоящим. Но этот холод был другим. Пошатнувшись, я свалился на пол, словно в бреду срывая с глаза повязку — так невыносимо больно жгло, будто прямо там, на радужке раскрывается широченная дверь. — Кэйя! — ах, эти властные руки. Была бы моя воля, я бы пожелал в них растаять. *** Безрассудство и коварство стали моими спутниками по жизни. Я забыл дни робкости, беспросветного пьянства и страха. Теперь, заявляясь на Винокурню в любой удобный мне день, я видел лишь то, как смиренно встречает меня хищный бардовый взгляд. Рагнвиндр частенько встречал меня лично, мы обменивались парой небрежных фраз и я уходил в свою комнату, ладонью нажимая на грудь, лишь бы сердце из неё не выпрыгнуло. Годы были магнату к лицу и, чем старше он становился, тем сильнее был похож на покойного отца, вызывая во мне ещё больше скорби и любви. Крепус всегда относился ко мне хорошо и мне жаль лишь того, что он умер, так и не услышав от повзрослевшего меня слов любви и уважения. Тогда мне казалось это неуместным, а сейчас я понимаю какой ценностью обладало бы это признание. — Ты не церемонишься. — откликнулось где-то в дверном проёме и я вскрикнул, потешно выронив из рук уже готовый к просмотру фотоальбом, — Идиот. — Ну-ну, Мастер, зачем же вы так подкрадываетесь ко мне со спины? Я пинаюсь, не знали? — дежурная, противная улыбка, сщуренный ехидный взгляд, наигранное кокетство в голосе и вот я снова издеваюсь над Дилюком, прижимаясь спиной к его широкой, высоко вздымающейся груди. — Просто заткнись. Наша вражда закончилась. Дилюк был натурой нежной, очень чувственной и немного даже ранимой. Обняв меня за руку, он мог стоять так довольно долго, а я таки в этом жесте отказать ему не мог, боялся даже дышать, лишь бы не спугнуть вздыбленного пушистого кота. Обнимал он меня не часто, зачастую это было не жестом внимания, а поощрением за что-то хорошее. Сегодня, к примеру, это была награда за неделю трезвости. — Люк, ты как котёнок, — но, стоило мне пошевелиться, он тут же отцеплялся, отворачивался, скрестив руки на груди, и я лишь наслаждался его хмуростью и нежностью, зарываясь в налитые ночью волосы, — Полуночный Герой, разве можно быть таким букой? Но, как оказалось, он был таким ещё задолго до наших дней. Дилюк был моим главным кумиром и в моём восторге я забывал о том, как горько юный наследник плакал за плотной дверью, убиваемый своими переживаниями и новыми травмами, на которые закрывались глаза. Отец гордился им, может даже слишком сильно, но за этим желанным отцовским чувством стояло нечто большее, ломающее любимого старшего сына — нереализованные родительские амбиции. Мы с Дилюком были разные, изначально мы были на разных условиях, с разными требованиями и желаемой манерой поведения. До этих дней мне казалось, что я просто не заслуживал столько внимания, сколько получал наш новоиспечённый Мастер, как бы не старался, я всегда был на шаг позади Дилюка, так и оставаясь в тени его растущих плеч, но как же я сильно ошибался. Крепус сломал своего сына, сам того не желая. Его очаровательный, звонкий, добрый и мечтательный мальчишка вырос обласканным и изысканным, утончённым и благородным, умным и целеустремлённым, но лишь за тем, чтобы понравиться отцу. Он не был собой, я много раз слышал то, как юный Рагнвиндр говорит о своей любви к работе барменом, как сильно ему нравится создавать коктейли и что он чувствует наслаждение, когда занимается этим, но отец лишь смеялся и наказывал Чарльзу прогонять мальчишку до тех пор, пока тот не добьётся желаемых высот в рядах Ордена. «Стать рыцарем» — это не желанием Дилюка, это нереализованная амбиция Крепуса, которую он вбил в голову своему сыну и с чьей помощью умело попрекал детскими желаниями. Я понял насколько сам был свободен по сравнению с братом: с меня требовали хотя бы не приносить неприятностей и не срамить клан Рагнвиндров, с чем я умело справлялся первые двадцать лет жизни, а потом всё это и забылось как-то. Мне не приходилось перебинтовывать себя, надрываться на тренировках, вкладывать ярость в собственный меч, прогрызать себе путь, я стал капитаном позднее, ведь жизнь для меня шла привычным темпом, обыденно и немного скучно. А Дилюк никогда не жалел себя. Мне было больно осознавать то, сколько ему пришлось пережить и стерпеть, чтобы поддерживать образ достойного сына и благородного мужа. — О чём ты задумался? — горячая ладонь щекотала открытую часть груди, пальцы изучали, но крайне опасливо, со стеснением, которое хотелось искоренить и попросить быть уверенней, я ведь не кусаюсь. Быть может, чуть-чуть и нежно! — И я не бука. — Бука, — я даже не стыдился показывать ему язык, видя удивление и оскорбление на бледном вытянутом лице. С годами его мимика стала чуть живее, но он всё ещё не улыбался мне. Только другим, — Мой мастер, вы никогда не улыбаетесь, это тяготит. Руки скреплялись в крепкие замки, пальцы сплетались друг с другом до тех пор, пока того хочет Дилюк, а я и не противился, лишь тянул дежурную улыбку, откладывая важный разговор «на потом» из раза в раз. Мы стояли в звенящей тишине, касаясь друг друга лбами, наши волосы меняли цвета на белоснежный и смоляной, дыхания щекотали губы, но мы никогда, никогда-никогда не скрепляли нашу предначертанность судьбой в поцелуе. Со временем я смирился, как смирился и с тем, что прошлое не изменить. Мы прогуливались среди виноградников, срывали ягоды и цветы, ловили бабочек и купались в знойные дни в небольшом водоёме, я усердно работал и тренировался, а он продолжал прославлять свой винный бизнес и богатеть. — Дилюк, а я люблю тебя! — пьяный, румяный и весёлый я врывался в его дом, тащил в дрожащих руках охапку полевых цветов, роняя их под ноги мужчины, да и сам нередко падал перед ним на пол, покатываясь на спине со взбалмошным смехом, придерживая повязку, под которой всё чаще и чаще происходил пожар сожалений и переживаний, — Э-эй, я с кем разговариваю? Я тебя люблю, Дилюк. — Какой вздор. — магнат поднимал меня на руки, с позором во взгляде скрывая от прислуги неудобного, недостойного, не родного брата, закрывался со мной в комнате и молча сидел у моей постели, пока я не усну. А засыпал я, поверьте мне, всегда очень долго. Мы не были в ссоре, я знал, что он больше не держит на меня обиды и не желает мне зла, в его вдумчивых хищных глазах я видел мальчика, которого с самого детства любил, с которым я вместе рос и шкодничал. Дилюк был особенным человеком, самым лучшим и моим. С ним было тепло и комфортно, он заботился по-своему, помогал, пропускал мою язву мимо ушей, но за годы примирения я так и не получил его главного одобрения — улыбки. Белые волосы прядями спадали с моей головы, я вновь чах на глазах, запил пуще прежнего и, в конце концов, был вычеркнут из рядов рыцарей. Жизнь моя потеряла всякий смысл и там, на краю мыса Веры, жизнь моя потеряла саму себя. И мне по прежнему больно, но, главное, что уже не больно тебе