ПРОЛОГ. Житомир

10 июля 1941, Житомир

      Пыль, грязь и никак не успокаивающийся запах гари. Противно. Знойное солнце опаляет кожу лица — даже козырёк фуражки не спасет. Щурясь и с отвращением окидывая панорамные серые виды, молодой офицер покидает чёрный сверкающий Мерседес и направляется к парадному входу, над которым свисает победоносный флаг — единственное яркое пятно на этих заунывных архитектурных пейзажах.       Улицы советского города пустынны. Боятся. Боятся выйти наружу, боятся попасться не тем людям на глаза, боятся выглянуть сквозь плотно запахнутые шторы так, словно эти серые каменные стены правда могут стать неприступной крепостью и уберечь от всех внешних напастей. Страх — естественное состояние для человека. Человек на протяжении всей своей истории был жертвой. Человек привык жить и выживать в страхе. И такой порядок вещей молодого офицера более чем устраивает. Страх — это именно то, что даёт тотальный контроль над человеческой жизнью. Весь оккупированный город погряз в толще страха, пропитался им насквозь: каждое обсыпанное здание, каждый плавящийся под солнцем булыжник на вымощенной дороге, каждый фонарный столб — всё окутано паутиной страха. Чувство нависшей угрозы, безнадёжности и неопределённости. Впрочем, это всё проблемы местных — не высокопоставленного лица с рунами СС на петлице. Своё будущее мужчина в ближайшей перспективе представляет довольно явно и определённо, что довольно нестандартное явление в рамках военного времени.       — Heil Hitler! — выпрямился по струнке и вскинул руку низкорослый мужчина средних лет, стоило было статной широкоплечей фигуре оказаться в здании.       — Heil Hitler, — вернул официальное приветствие офицер, но руку приподнял в полусогнутом состоянии.       — Господин штурмбаннфюрер, Ральф Штрекер, чем я могу быть Вам полезен?       После долгой утомительной дороги прямиком с Берлина хочется принять ванну, стянуть с себя обмундирование и выпить рюмку-другую чего-нибудь расслабляющего. Офицер в максимально нейтральных тонах излагает суть своих актуальных потребностей, после чего оказался заверенным, что расположат его в наилучших условиях — в комфортабельной квартире в уютном, нетронутом бомбардировками районе, выделенном новой местной администрацией специально для офицерских чинов, где непременно найдётся местечко и для представителя средних фюреров СС. Правда, вероятнее всего, вместе с соседями — на всех квартир не хватает.       — Потребуется Ваша солдатская книжка, — уведомил Штрекер.       — Конечно, без проблем, — достаёт офицер из нагрудного кармана кителя бумаги и протягивает их в руки мужчине.       Тот пробегается быстрым взглядом по документу. Офицер внимательно следит за тем, как меняется выражение лица его собеседника. Как брови в удивлённой дуге устремляются ввысь, как расширяются ноздри на шумном выдохе, а до того плотно сжатые тонкие губы растерянно размыкаются и принимают форму беззвучного "о".       — Вы… — застревают у того слова в горле комом. — Не беспокойтесь, господин фон Вюртемберг, всё будет сделано в наилучшем виде! — возвращается книжка в руки своего владельца.       — Я в этом нисколько не сомневаюсь, — офицер дарит в ответ любезную улыбку, а от пристального взгляда ясных голубых глаз веет равнодушным холодом.       Попросив подождать несколько минут и предложив присесть на диванчике напротив окна в тени, Штрекер исчезает по лестнице на втором этаже.       — Господин Вагнер, разрешите обратиться! — оказывается мужчина в душном заваленном стопками бумаг кабинете, за столом которого восседает грузный мужчина с тяжёлыми морщинами на лице.       — Разрешаю.       — К нам обратился штурмбаннфюрер за предоставлением жилья. Вопрос отложения не терпит.       — Не служба, а полный балаган! Расквартирование офицерского состава было вчера, где его черти носили?! Пусть ожидает своей очереди, все места сейчас заняты. Можем кого-нибудь потеснить из унтер-офицеров, штурмбаннфюрер не генерал — не развалится от сожительства.       — Господин Вагнер… Речь идёт о Фридрихе фон Вюртемберге. Сын того самого фон Вюртемберга.       Осунувшееся лицо мужчины вытянулось в остром изумлении.       — Неужто самого Германа Винтерхальтера?..       — Так точно!       — Что ж ты… Где он сейчас?!       — Ожидает на первом этаже, господин штандартенфюрер.       — Он что-нибудь говорил?       — Никак нет, господин штандартенфюрер!       — А ты ему?       — Заверил, что мы предоставим для него наилучшие условия, господин штандартенфюрер!       — Это ты правильно. Свалился же он на мою голову! Идём.       Фридрих правда всё ещё ждал. Правда, вовсе не на оббитом дорогой кожей диване, а прямиком в распахнутом дверном проёме с почти выкуренной сигаретой в руках. Услышав шаги за своей спиной, мужчина развернулся и громогласно вскинул руку, заметив рядом с собой вышестоящее лицо.       — Heil! — с гордо поднятым подбородком проскандировал Вагнер. — Господин фон Вюртемберг, для меня большая честь! Что ж вы тут в дверях стоите, пройдёмте со мной в кабинет, там непременно всё решим!       Двое мужчин протиснулись в комнатушку. Вагнер распахнул окно, наконец вгоняя в пыльное помещение свежий воздух, и достал из-под стола бутылёк с янтарно-красной жидкостью и два гранёных стакана.       — Сами понимаете, суета сейчас какая, — по ходу событий продолжал мужчина рассказ о проблемах насущных. — Только вчера наши войска заняли город.       — Оборона была?       — Да куда уж этим свиньям! Свинья на то и свинья — её дело жрать из своей миски, да похрюкивать. А война — дело благородное! Для неё нужны особые качества, присущие лишь самым достойным представителям! Представителям высшей расы, представителям расы правителей!       — Вы абсолютно правы, — скучающим взглядом обвёл молодой человек комнату.       — Вот увидите, через пару недель мы Москву возьмём! — по расставленной посуде расплескалась терпкая жидкость. — И дело останется за малым. Sieg Heil! — взмыл вверх стакан под громогласный возглас.       — Sieg Heil! — прогремел в ответ фон Вюртемберг, схватив свой стакан и залпом его опустошив.       — Как у Вашего отца со здоровьем?       — Никак не жалуется, господин штандартенфюрер.       — Это главное. В наши-то времена без таких сильных личностей, как наш рейхсминистр, никак и никуда нельзя!       Фридрих откровенно скучал от всех этих разговоров о пророченной победе великой нацистской Германии и уж тем более от разговоров о своём отце. Когда Москва будет захвачена — тогда и будет повод поговорить о величии. Славить ещё неосуществившуюся победу могут только недальновидные тупицы. Мир сложен. Это молодой фон Вюртемберг знает как никто другой. Поляков тоже все недооценивали, но почему-то никто не вспоминает о том, как при наступлении самого элитного подразделения Лейбштандарта СС Адольфа Гитлера была разгромлена целая дивизия. Десятки тысяч преданных солдат и главнокомандующих полегли из-за глупой самоуверенности и недальновидности! Ещё и Вермахт пришлось с позором призывать, чтобы спасти остатки «лучшего войска». И ничему никого это не научило, раз продолжают вестись разговоры о покорении Москвы за два месяца согласно плану, а то и вовсе две недели. Недооценивать своего врага — самая первая стратегическая ошибка.       Но мир сложен.       Выскажешь своё мнение — ты предатель собственной нации. Политический дезертир. И дорога такому нежелательному социальному элементу великой расы правителей прямиком в трудовые лагеря. Об этом офицер знает очень хорошо. Вот и занимает порой голову мысль, кто страшен больше — враги или свои же. Вроде, о благе родной страны думаешь, но думаешь не так, а значит, неправильно, а неправильно — это вовсе не во благо, это во вред. Людская логика имеет тенденцию принимать самые причудливые формы.       — Господин фон Вюртемберг, Вы не поймите меня неправильно, но Ваш приезд — полнейшая неожиданность! Я не смогу Вам прямо сейчас выдать комфортабельное достойное Вас жильё. Вы можете провести ночь в общем доме, выделенном для офицеров — свободная комната непременно найдётся. Я отдам распоряжение специальным подразделениям, они в ближайшие дни освободят для Вас просторную жилплощадь. Хотя, я могу переселить несколько младших офицеров… Но для этого потребуется немного времени. Но вся квартира будет полностью в Вашем распоряжении!       — Господин Вагнер, уверяю, это будет лишнее, я готов пережить пару дней в одной комнате. Как продвигаются успехи с решением еврейского вопроса? — как бы невзначай интересуется Фридрих, прокручивая пальцами на столе гранёный стакан и рассматривая, как сквозь стекло преломляется полуденный свет и отбрасывает тусклые блики на столешницу.       — Завтра будет проведена регистрация еврейского населения. По данным, полученным седьмого июля, в городе находится порядка пяти тысяч евреев.       — Уверяю, их больше тысячи на две-три, господин штандартенфюрер. Но мы непременно уладим этот вопрос.       Совсем скоро — 18 июля 1941 года — в украинском городе Житомире развернёт свой штаб айнзацгруппа Ц. Из рапортов будет установлено, что всего одной группой Ц из четырёх действующих на территориях Советского Союза будет умерщвлено к концу года около девяноста пяти тысяч еврейского населения. А общее число убитых за первый год вторжения на советские территории достигнет отметки пятьсот тысяч единиц. Единиц. Для приверженцев гитлеровского режима это были всего лишь какие-то единицы на бумаге. Не погибшие люди, не безжалостно убитые жертвы холокоста. Просто единицы и нули. Немцы же такую зачистку именовали «исправлением». А исправление — это создание улучшенной версии. Улучшенной версии целого мира. Исправление не может быть злом.       Наш же новоприбывший Фридрих фон Вюртемберг оказался волей судьбы и вышестоящего руководства, заседающего нигде иначе, как в кабинете Гитлера, назначен заместителем командира айнзацгруппы Ц. Сам Гиммлер отдал распоряжение назначить молодого офицера после повышения звания на новую должность и направил со специальным поручением на передовую — на только что взятые территории вперёд самой группы.       — А коммунисты?       — Слышал, что уже проводятся расстрелы. Но это всё, так… Большую поддержку оказывают местные националисты. Уже формируются полицейские отряды. Они быстро всех выкурят — нам останется только рапорты отправлять.       Основную информацию для себя Фридрих выявил. Остался неозвученным лишь один вопрос…       — Господин Вагнер, не подскажете, где я могу найти одного человека?       Личный шофёр завёл автомобиль и двинулся по названному адресу. Фридрих прикованным взглядом уставился в окно, изучая мельтешащие городские улочки. Некрасивый город. Серый, неуютный, словно нелюдимый. То ли дело родные проулки Мюнхена… Мимо промелькнула шумная группа молодых солдат с радостными лицами. Празднуют. А вот мужчина приклеивает табличку на стеклянную дверь какого-то заведения. Прочитать её Фридрих не успел, но офицер не сомневается, что содержание у неё из разряда «Только для немцев». А на следующем перекрёстке приколачивается деревянный указатель с новыми немецкими названиями главных городских улиц. Где-то разгребают каменные руины полуразрушенного здания. В центре город оживает. Перерождается, точно феникс, восстающий из пепла. Может, если навести здесь должный порядок, и жизнь окажется в этом месте вполне терпимой?       Как и обсуждалось, офицеру выделили на сегодняшний день комнату в уже занятой квартире. И не среди унтер-офицеров, а вместе с капитаном. Сам Вагнер поручился, что сосед тихий и никаких неудобств не доставит. Даже, если появится нужда, в нужное время окажется в нужном месте где-то за пределами квартиры.       — Останови, — скомандовал фон Вюртемберг, не отрываясь от окна.       Молодой мужчина выскочил из автомобиля и направился к городской площади, на которой он ещё на подъезде заприметил столпотворение. Хватило всего пары секунд, чтобы понять, что чутьё офицера не подвело. Прямо здесь и сейчас он находится по нужному адресу.       У стены в одну шеренгу ставились взрослые мужчины. Один из них попытался вырваться из захвата полицейского, о чём-то громко крича басистым голосом. В ту же секунду прозвучал выстрел. Этот голос замолчал раз и навсегда.       Вокруг столпились люди. Какая-то женщина пытается увести семилетнюю заплаканную девочку, оттаскивая её за руку в сторону, но та так яростно вырывается и кидается вновь в самую гущу событий. К её же счастью, до неё сейчас никому нет никакого дела.       — Что здесь происходит? — прозвучал выбивающийся из общей какофонии громкого шума пронзительно спокойный голос. Молодые мужчины в немецкой форме на короткий миг замерли и оглянулись на его источник.       — Расстрел коммунистов, господин штурмбаннфюрер! — отчитался один из них.       — Вот как? И это все? — холодный взгляд скользнул по лицам. Приговорённых семеро. Было минутой назад. Шестеро.       — Все, кого удалось поймать на этом участке!       — Хорошо. Продолжайте.       Один из полицаев зачитал на немецком приговор. Второй явно переводил его на русский. Третий резким точным движением взвёл Люгер и, направившись к колонне широким строевым шагом с подтянутой осанкой, направил оружие на самый крайний силуэт. Всего доля секунды, и по площади раздался оглушительный выстрел. Шаг дальше. Второй. Шаг дальше.       Фридрих не сводя глаз наблюдал за действием. Но что-то в нутре офицера кричало, что что-то здесь не так. Зарождался привкус неоконченности и сожаления, которому свойственно появляться уже после проделанной работы, когда знаешь, что мог выполнить её лучше, но не выполнил.       Третий.       Мужчина ещё раз осмотрел собравшуюся толпу. И снова его внимание приковала маленькая девочка. Она уже не рвалась вперёд. Не кричала, и даже слёзы перестали литься по её розовым припухшим щекам. Она смотрела. Смотрела так пристально, так отчаянно. Смотрела так, как не смотрят дети. И ни один прогремевший выстрел её ещё не пошатнул.       Четвёртый.       Офицер снова перевёл взгляд на колонну. И какое-то внутреннее чутьё стало формироваться в вполне ясную конкретную форму. Штурмбаннфюрер всё отчётливо понял.       Пятый.       На очереди шестой.       — Отставить! — прозвучал резкий возглас. Абсолютно все, включая полицаев, обернулись на нарушителя процедуры.       Размеренным шагом, переступая через сочащиеся кровью тела на асфальте, офицер приблизился к последнему мужчине. Замер совсем рядом с его лицом, внимательно всматриваясь в светло-серые сквозящиеся свирепой ненавистью и страхом глаза.       — Wo sind die anderen? — прозвучал отчётливый вопрос. Находящийся неподалёку переводчик изложил на русском.       — Это все, — звучит стойко и со сдерживаемой рокочущей злобой.       Офицер поджимает губы и многозначно вскидывает бровь. Это был последний шанс договориться по-достойному. Фон Вюртемберг достаёт из кобуры собственный Люгер и прицельно направляет его на девочку из толпы, которую через секунду схватили полицейские и вывели вперёд для демонстрации.       — Ich frage noch einmal. Wo. Sind. Anderen. — не сводя прицел с ребёнка.       — Папа! Папочка, пожалуйста! — переполненный предсмертным ужасом и мольбы детский крик. Фридрих ощущает внутреннее чувство личной победы. Он не просчитался.       — Ich zähle bis drei. Eins… — переводчик уже и не нужен. Мужчина с искажённым внутренней болью лицом дёргается вперёд, но его уже удерживают крепкой хваткой ещё два полицейских.       — Стойте! Не надо!       — Zwei…       — Да что ж вы делаете, звери!       — Drei.       Щелчок взведённого курка.       — Стойте! Стойте, я всё скажу, только не убивайте мою дочь!       Ликующая улыбка трогает край губ офицера.       — Отпустите её, — командует он людям в форме.       Узник с заливающимися слезами глазами запрокидывает голову к голубому июльскому небу и падает на колени с отчаянным воем. Ребёнок наконец вырывается и стремится к отцу, но её не подпускают немцы.       — Работайте дальше, — бросает штурмбаннфюрер полицейским и направляется к ожидающему автомобилю.       Вот теперь всё сделано как надо — работа выполнена хорошо. Полноценно. Если бы каждый доблестно относился к своей работе и с должной щепетильностью в мелочах выполнял её, быть может, и правда получилось бы взять Москву за две недели?..       Перед тем как дверь автомобиля захлопывается, эхом, отражающимся от стен, раздаётся последний, седьмой, выстрел.       Квартира оказалась тесной, с низкими потолками и узкими коридорами. Но даже не это является ключевым негативным фактором. Стоило было Фридриху переступить порог подъезда, так стала явной одна крайне неприятная вещь. Соседи. Шум по лестничной площадке разносится из каждой приоткрытой двери. Даже не удосуживаются замкнуться. По пути наверх из двери на фон Вюртемберга налетел какой-то офицер в кителе и без штанов в крайней степени опьянения. Его речь была настолько нечленораздельной, что Фридрих невольно задумался, а точно ли это вообще немецкий язык. И вот даже сейчас, замкнувшись в своём временном жилище, до слуха штурмбаннфюрера доносятся со всех сторон шумы, которые он бы не хотел слышать.       — Празднуют, господин майор, — пожал плечами сожитель, раскуривающий трубку на кухне.       — Почему же Вы не празднуете, капитан? — безразлично бросает Фридрих и скрывается за поворотом в своей комнате.       — Взять город без сражения — тоже мне, повод для разгула. Многие из нынешних офицеров вовсе молодые сосунки, которые только от мамкиной юбки отцепились. Нормальной войны ещё не видели, а в голове сплошной ветер, напыщенное геройство и юношеская дурь. Всё б спиртное хлестать, да местных девок драть.       Герард Кромберг — соквартирник Фридриха, служащий Вермахта и ветеран Первой мировой войны — оказался человеком практичным, с высокими моральными качествами и явно вместительным саквояжем пережитого опыта за плечами, которым бывалый военный не стремился каждому проехаться по ушам без надобности. Фон Вюртемберг не спрашивал — Кромберг и не говорил в его сторону совершенно ничего. А если штурмбаннфюрер к нему и обращался, то ответ получал с содержанием исключительно по существу и по делу. За это молодой офицер проникся к усатому капитану если не человеческой симпатией, то хотя бы житейской терпимостью и уважением.       День скоротечно приблизился к своему концу, что Фридрих заметил лишь тогда, когда из-за сгустившихся сумерек глаза стали уставать от чтения. Офицер отложил позаимствованную у бывших жильцов книгу в сторону и распахнул окно, впуская в комнату вечерний летний воздух, несущий с собой свойственную июлю свежесть, запах листвы и одинокую трель певчей птицы. Всё-таки, не так уж и плохо. Не Мюнхен, конечно, но могло бы быть всё гораздо хуже. Под окном прошла шумная группа людей. Немцы. У местных с восьми комендантский час. Да и кто отважится под окнами оккупантов вот так смело расхаживать?       За стеной послышались какие-то глухие удары. Кажется, упал стул. А может, это захлопнулась дверь. Что бы там ни происходило, жильцы дома почему-то решили, что делать это надо прямо у стены соседней квартиры. Стали отчётливо слышны голоса. Мужские. А вот пронзительно разнёсся девичий крик. И какие-то слова. Не разобрать. Хотя, если прислушаться, обрывки мужских фраз можно уловить.       — Давай, держи её!       — Да свяжите, что возитесь?!       — Лицо не испортьте, ей им ещё работать!       — Ноги раздвинь шире.       Снова женский пробирающий до костей вопль, смешавшийся с громким злорадным смехом.       Так жить просто невозможно. Подхватив со стола фуражку и накинув на себя китель, Фридрих устремился на улицу.       Чужая страна, чужой город. Чужие люди. Не сказать, что офицер был остро подвержен ностальгии. К любой жизни можно привыкнуть, к любым обстоятельствам приспособиться. С любым раскладом дел смириться.       Молодой мужчина остановился у подъезда, вытащил сигарету и закурил, запрокинув голову к небу. Да, вот так стало гораздо лучше. И всё же, куда податься можно?       Не особо размышляя над возникшим вопросом, фон Вюртемберг направился буквально туда, куда глаза глядят. Вдоль городской улицы, вдоль жилых домов. Ни в одном окне не горит свет. Если бы не горящие фонарные столбы и снующие туда-сюда люди в форме, казалось бы, что город полностью вымер.       Мимо прошла очередная компания из пьяных солдат, распевающих знакомую песню. Ещё совсем молодые парни. Неопытные, зелёные, не вкусившие жизнь. Чьи-то сыновья и, быть может, даже любимые мужчины. Теперь уже настоящие воины, оторванные от родных краёв на сотни километров. Гуляют, смеются, выпивают.       За ними, чуть поодаль, шла тень. Щемилась по углам, припадала к земле, стоило было людским возгласам раздаться чуть громче. Выжидала, после чего шла дальше следом. Офицер, заметив её, остановился. Рука инстинктивно потянулась к кобуре, но Фридрих тут же её одёрнул, стоило было рассмотреть встречное существо. Собака. Мелкая рыжая собака. Идёт, прижав уши и поджимая заднюю лапу, и поскуливает. Завидев остановившуюся высокую человеческую фигуру, она опустила голову и осторожно подошла ближе, с опаской озираясь на человека. Чует, что не те люди это. Не свои, чужие. Опасные. Чует и сторонится. Так почему же тогда идёт за ними?..       Фридрих мелодично присвистнул, подзывая животное поближе. Та недоверчиво подняла голову и, едва вильнув приветливо хвостом, чуть быстрее засеменила к офицеру. Теперь Фридрих может рассмотреть её лучше. И правда, рыжая дворняжка. На коротких лапах с длинным телом, а узкая короткая морда напоминает лисью. Животное, учуявшее миролюбивый лад встретившегося мужчины, подошло к нему почти вплотную и припало к земле у самых ног, исподлобья заглядывая своими огромными чёрными глазёнками прямо в душу.       — Чего тебе, рыжая? — поинтересовался офицер. Собака, может, не поймёт язык. Но она обязательно поймёт интонацию.       Мелкая сука тут же подскочила и гавкнула. Хвост задвигался из стороны в сторону активнее.       — Жрать у меня ничего нет.       Снова лай, теперь уже дважды. Топчется на трёх лапах, точно нетерпеливо извивается. Она нашла. Нашла того, кто не пнул её в бок, не отпугнул бранью и не попытался откупиться костью. Она нашла человека, который готов её услышать.       Собака кинулась в ноги и тут же отскочила, двинувшись обратно по дороге. Через несколько метров остановилась, оглянулась. Наблюдает. И ждёт. Ждёт ответных действий.       Фридрих стоит на месте и тоже наблюдает. Явно животина чего-то добивается.       Не дождавшись никакой реакции, собака снова кинулась к ногам и отскочила, побежав всё по той же дороге. Теперь чуть дальше. Остановилась. Оглянулась и выжидает.       — Ладно, рыжая, пойдём посмотрим, — сдаётся немец и направляется за собакой, которая тут же, уже во всю виляя хвостом, бежит впереди по дороге. А на задворках колким ёршиком шевелится мысль, а не заведёт ли сука в западню. Кто знает, этих русских, может, подготовились и обучили милую дворняжку приводить захватчиков прямиком в руки к партизанам. Вот смех будет — офицер СС попал в плен из-за мелкой сучки.       Но собака на трёх лапах скакала по дороге прямо, никуда не сворачивая. Фридрих насчитал уже три минувших квартала. И вот она резко свернула и нырнула в тень здания. Офицер остановился и осмотрел обстановку. Дом, как дом. Трёхэтажный, с несколькими подъездами. Явно оставленный жильцами — выбиты окна и распахнуты двери. В одну из этих дверей и юркнула псина. Фридрих горько усмехнулся собственным мыслям, достал сигарету и закурил, прислоняясь плечом к фонарному столбу. Собака выбежала из чёрного подъезда и остановилась у двери, вопросительно склонив голову набок. Один раз нетерпеливо гавкнула, снова заскочила в подъезд и выскочила.       Офицер поднял голову, всматриваясь в козырёк крыши дома. Ну точно, сейчас войдёшь — тебя прижмут к стене, огреют по голове и готов. Без всякой шумихи и свидетелей. Нет уж, дорогая, тут ты не на того наткнулась. Докурив сигарету, Фридрих бросил окурок под ноги, притоптал и направился обратно к своему дому.       Рыжая же собака с ярким блеском в глазах смотрела в спину удаляющемуся человеку. Она скулила. Скулила отчаянно, почти плача. Но лишь ветер подхватил её собачью мольбу и унёс куда-то в сторону. Не услышали.