День двадцать седьмой (27)

Я удивляюсь тому что дышу Одним воздухом с ним и остаюсь трезвым       Будучи подростком, Кэйа часто касался Дилюка — щекотал, запрыгивал к нему на спину, смеялся, уткнувшись в плечо. Прикосновения были всегда: еле весомые и крепкие, в моменты счастья и разбитых коленей. Кожа Дилюка отдавала мягкостью, несмотря на то, что тело начинало покрываться разными шрамами — от падений, неосторожных стычек во время тренировок и невнимательности. Она пахла листочками винограда, чем-то сладким и невинным — Кэйа всегда вдыхал глубже, когда они с Дилюком оказывались рядом, заваливаясь спать в одной кровати... Только вот с каждым днём нахождения в доме Рагнвиндров, вместе с Дилюком, смотря на него, любуясь, теряя голову — Кэйа всё больше осознавал, что хочется касаться сильнее, глубже и не так, как остальных.       Утыкаться носом не в плечо, а в живот или чуть ниже. Пальцами проводить по колену не потому, что он обрабатывает новую рану, а потому, что страстно желает дойти и до бёдер, чтобы жадно их сжать и раздвинуть. Касаться лба не рукой, потому что у Дилюка горит кожа из-за температуры, а губами — и не только лба, а всего тела... И бежать от неправильных мыслей так сложно, так страшно, так бесполезно, потому что Кэйа тонет и не может вынырнуть — воздуха рядом с Дилюком не хватает, мыслить здраво становится больно и касаться так, как раньше уже невыносимо.       И когда кулак Дилюка прилетает в его скулу, потому что он оступился, совершил ошибку, не смог удержать язык за зубами — Кэйе больно от того, что это точно не то прикосновение, которое ему хотелось бы испытывать. Но страшнее то, что ему приходится защищаться — самому ударять Дилюка, уворачиваться, видеть в чужих глазах жестокость, смешанную с несправедливостью. Кэйе хочется умереть, когда вместо теплой кожи Дилюка, он чувствует колкое лезвие холодного меча — на руках Кэйи кровь, а на месте глаза — рана, которая навсегда останется шрамом.       Шрамом, к которому Дилюк будет прикасаться робко и аккуратно — события прошлого до сих пор ноют под рёбрами, и Кэйа практически не дышит, потому что это — самое интимное, что может быть между ними. Дилюк целует аккуратно, мягко прикасается губами к его лбу, будто извиняясь, хотя Кэйа давно его простил. А он простил Кэйю. Потому что без возможности быть рядом с Кэйей — Дилюк чуствовал, как его душа начинает медленно покрываться трещинами. Ему нужно чувствовать смех Кэйи на своём плече, ему хочется ощущать его руки у себя на животе, тазобедренных косточках и ниже.       И возможность вновь касаться друг друга, по-новому, не так, как раньше — чистое, невинное счастье, когда от каждого невесомого объятия, внутри все кусочки склеиваются обратно, голова больше не кружится, и исчезает чувство тошноты от самоненависти. Дилюк прикасается к Кэйе и все, кто был неважен, растворяются в его сознании, и остаются только они — в их совместной спальне, где они создали свой мир: с повязкой Кэйи, лежащей на комоде, и рубашкой Дилюка, висящей на стуле. Их тут никто не потревожит. Никто не скажет, что их прикосновения неправильные, страшные и греховные.       Кэйю прожигает изнутри, когда Дилюк целует его в шрам — он пронизывающе смотрит на Дилюка жёлто-голубым взглядом, на что Дилюк прижимается к его лбу — внутри много мыслей, но озвучивать их нет смысла. Они и так всё знают: понимают, что никто не виноват — возникшее непонимание привело к тому, что их отношения оставались натянутыми на протяжении нескольких лет, но, возможно, порой роковые ошибки приводят к спасению — раю, где настигает полноценное счастье, даже если порой всё ещё сложно… Им пришлось разбиться в кровь, чтобы утонуть во взаимной любви, комфорте и ласке.       — Я так люблю тебя, — шепчет Кэйа, готовый повторять это вновь и вновь, чтобы Дилюк не смел думать слишком много и громко. Не позволено, потому что он состоит в отношениях с Кэйей Альберихом, нет. — Люблю твои робкие прикосновения, — и Кэйа проводит губами по чужому телу: скользит ими по бледной щеке, чуть сильнее целует плечи, аккуратно прикусывает шею — так, как хотел этого, ещё будучи подростком. Похоже, мечтам суждено сбываться, ведь он чувствует себя невозможно правильно, а Дилюк — лишь сильнее ластится под нежные поцелуи, и даже не думает о том, чтобы брыкаться, называя Кэйю «мерзким».       Ведь если Кэйа мерзкий, то мерзок и он сам — с нажимом проводит по рёбрам Кэйи, на которых виднеются лёгкие рубцы и шрамы: их все срочно нужно пересчитать губами, одаривая Кэйю комплиментами. Самый обаятельный, самый заботливый, самый неповторимый, самый-самый — только с Кэйей Дилюк чувствует себя собой, не держа себя в рамках приличия и скрытности — доверие стоит на высшей ступени их отношений. Единожды сомнения и страх уже их разрушили — а на своих ошибках нужно учиться. Нужно доверять, выслушивать, говорить и быть открытым. Всегда. Что бы в жизни не происходило. Как бы трудно не было.       — Без тебя меня фактически нет, — пальцы Дилюка утопают в волосах Кэйи, когда приятные эмоции пронзают настолько, что внутри создаётся ощущение, будто он вот-вот расплачется, но не от голодной ненависти, не от жадной несправедливости, не от стеклянных мыслей, а впервые от счастья. От понимания, что он может разделять свои мысли, чувства и эмоции с любимым человеком, который примет их и закомфортит. — Я снова жив, Кэйа… С тобой я живой, — Дилюк притягивает Кэйю для важного поцелуя в губы, медленного и тягучего, когда время останавливается на целую бесконечность — только для них.       — Мы живы, любовь моя, — чтобы простить другого человека — нужно быть сильным. Но чтобы простить себя — нужно пройти все круги ада, вырвать клоками волосы, специально подставиться ударам монстров и захлебнуться слезами. Но когда двери их личных адов раскрылись, чтобы выпустить в нормальный мир, они столкнулись носами — ведь судьба распорядилась так. Вселенная не может позволить, чтобы они были порознь. Иначе — они долго не протянут, не смогут, съедят себя ещё через пару лет. Выжгут все чувства: у одного сердце покроется морозной корочкой, у второго — смольным пеплом. И дышать будет невозможно. — Существуем, деля одно дыхание на двоих.       Кэйа переплетает их ноги, берёт ладони Дилюка в свои — и они смотрят друг на друга, в комфортной тишине, даже не думая о прошлом, не сомневаясь в будущем — они здесь и сейчас. Настоящие и счастливые. Виноградный аромат кожи Дилюка перемешивается с ароматом лилий, которым отдаёт Кэйа — Дилюк говорит ему об этом, когда проводит носом по его бёдрам и старается запомнить каждый момент: от визуального и тактильного до слухового и обонятельного... Прикосновения всё такие же робкие, практически, как много лет назад, но чувства, что таятся в них, гораздо сильнее.       Интимнее, шире и ярче.