І

Впервые, наверное, Борис был в такой ситуации. Ему было до ужаса непривычно, ему не нравилось само это жуткое ощущение эйфории, что ее включал мозг каждый раз, когда на прием приходила Ольга. В своих мыслях, хотя бы в них, он пытался придерживаться этого строгого тона и тех контрастов, что должны были быть между ними с самого начала. Границы. Одно слово, о котором Ковальский сразу же забыл. И забыл не просто так, когда на его пороге впервые появилась Оля. Маленькая, худенькая студентка, с рваной прической, короткой юбкой и в футболке не по размеру. Нет, это называется оверсайз. На втором, кажется, сеансе с ней, он уже выучил это слово. Это сейчас модно у молодежи. Раньше Борис не работал с такими юными клиентами. Все же он был дорогим психологом и не каждый мог позволить себе его услуги. Но недавно объявившийся отец Оли — мог. И хотел, видимо, что-то доказать бывшей жене, которую бросил уже давно. Впрочем, Бориса это уже не касалось. Его интересовала Ольга. И к большому сожалению, она интересовала его не только, как клиентка. Впрочем, да, это началось далеко не сразу: Борис мог спорить на свою лицензию (но какой уже в ней был смысл? После того, как он определенно понял, что влюблен), что он если и допустил профессиональную оплошность, то многим, многим позже. Не на самом первом сеансе, когда напуганная Оля, напугана даже мыслью, что у нее появился отец, дрожа, но упрямо держа голову высоко, сидела на его диванчике. Она не знала, что сказать. Впервые, наверное, за всю жизнь. Жизнь учила ее, что в кармане всегда надо держать перцовый баллончик и острое слово. Часто первое приходилось применять, потому что она использовала второе. А здесь, под внимательным взглядом Ковальского, она потерялась. Казалось бы, что в кабинете психолога должно быть легче все сказать, но Оля не могла. Никакая мысль не задерживалась в ее голове. Только глупое хихиканье вырвалось наружу и фраза «а вы красивый». Ее Борис и записал в новый блокнот. И эта фаза стала началом их общего сумасшествия. Пожалуй, Борис, был глубоко увлекающейся натурой. В профессии психолога без этого было никак. Но в жизни это только мешало и отпугивало людей от мужчины. В один момент он и перестал искать новые знакомства, ограничившись кругом своих пациентов, нескольких соседей и психолога. Это было обычно, рутинно, это не пугало и позволяло не выходить за рамки зоны комфорта. Но так жить, как однажды выразилась Ольга, значит существовать овощем в социальном плане. В какой-то мере Борис был с ней согласен. Но он слишком привык к такому укладу жизни, чтобы что-то менять. Но иногда даже в планы продуманных психологов вмешивалась судьба. И в жизнь Бориса она пришла в лице Ольги. Оля была живой. Слишком живой, очень живой. Она могла за день чувствовать больше, чем Борис за неделю. Она напоминала свет, напоминала костер, в конце концов, напоминала пламя свечи, которое так отчаянно сжигает бабочкам-мотылькам крылья. Мотыльком Борис не был, но на сеансах с Ольгой чувствовал себя именно так. Он не мог отвести взгляд от ее внутреннего пламени, даже если было больно. Она была такая живая, еще не выгоревшая, такая сильная и хрупкая одновременно. Сильная, потому что жизнь ее била и не раз, это было видно даже невооруженным взглядом, это было в каждом ее движении, в каждом слове и даже в молчании. А слабая, потому что Борис помнил, как она впервые дрожала у него на приеме. Тогда он еще не думал о том, что как красиво она могла бы дрожать под ним. Но потом, каждая их сессия оканчивалась этими мыслями, а блокнот с их сеансами утолщился раза в два, за счет рисунков с таким милым для Бориса лицом. Ее лицом. Борис не считал себя отличным художником, но черты лица Оли очень легко появлялись на альбомных листах, каждая черточка, каждый изгиб, даже это придуманное черное облако, что она высвобождала. Но с каждым сеансом рисунки становились все откровеннее, они заставляли Бориса нервно сглатывать и сминать их. Казалось, что он уже знает, как выглядит тело Оли без одежды, что знает, как она может дрожать, когда к ней прикоснется мужская рука. Казалось, что мужчина совсем ее изучил. Но нет, Оля никогда не была предсказуемой. Борис не мог ее понять, не мог распознать ее чувства, не мог понять ее злость. И страсть. Эти чувства уживались в ней почти в равной мере, мужчина никогда не мог угадать, какое чувство сейчас выйдет наружу. Злость, когда ей изменяли, страсть, с которой она рассказывала о том, как будет умирать каждый из ее обидчиков. Все смешалось в яркую картинку, которая сводила Бориса с ума. Ему раньше казалось, что его психика устойчива к любым стрессам, но он не был готов так встретиться с Олей. Это не стресс, это что-то большее. Это не безумие, это одержимость. Одержимость юной девочкой, что едва переступила порог совершеннолетия, одержимость ее эмоциями, одержимость этим самым черным облаком, что она пыталась высвободить. Эта тьма привлекала по-особому, позволяла открыть все свои плохие мысли, которые Оля так явно высветляла, словно бы при ее свете все темные тени выцветали, пропадали. И оставался один лишь Борис, с обнаженными мыслями и его душой, темной душой, что высветлялась возле Оли. Каждая их встреча доводила Бориса до исступления, заставляя ближе к концу быть выжатым, как лимон. И не потому, что Оля делала ему плохо, скорее, потому что делала слишком, слишком хорошо. И сейчас, оказавшись в полумраке так близко к ней, чувствуя, как ее тело содрогается от рыданий, а сама она так отчаянно ищет защиты в нем, все мысли, все запреты, все, что раньше сдерживало мужчину от необдуманных поступков, исчезает. Борис приобнимает Олю за плечи, пытаясь успокоить ее истерику, пытаясь хоть как-то помочь. Кажется, это их первое столь близкое прикосновение. Раньше они так сильно держали дистанцию, что даже не смели и думать о чем-то таком. Мужчина тяжело выдыхает, прижимая дрожащую девушку к себе, сжимая ее плечи осторожно, словно бы боясь навредить. Его окутал легкий цитрусовый запах, кажется, это духи Оли. Такие же резкие, как и она сама. Борис сначала осторожно прикасается к плечам Оли, а затем резко разворачивает ее к себе, а она и рада поддаться, утыкаясь собственными губами в уголок его губ. Психолог вздрагивает, но все же подчиняется напору Оли, позволяя ей так отчаянно впиваться в его губы, словно бы они — последняя опора во вселенной, словно бы они — спасательный круг девушки, единственное в мире, что сейчас может ее спасти. Борису это нравится, слишком нравится, безумно нравится эта дрожь, что перерастает в поцелуй, то, как Оля прижимается к нему всем телом, желая его, желая его еще ближе. Нечеловеческие усилия нужны, чтобы оттолкнуть ее, остановить это сладкое безумие, уберечь девочку, что так легко могла наделать ошибок сейчас. — Зачем ты? — он внимательно смотрит в глаза девушки, пытаясь отыскать там хоть что-то, — Ты ж меня не хочешь, я старый. Оля прячет взгляд, опуская его на губы Бориса, словно бы сожалея о том, что им пришлось прерваться, словно бы желая снова и снова повторить это. Борис понимает, понимает и то, что она хочет, и то, что его одержимость, его демоны выходят из-под контроля, что еще совсем немного и все самые темные мысли из его головы окажутся озвученными. Оля не заслуживает того, чтобы услышать глупые фантазии старого мужчины, что не смог сдержаться. — Вы не старый, — упрямо повторяет она, наконец-то переводя взгляд с губ на глаза Бориса, не прерывая зрительный контакт, заставляя его поверить, что она хочет, хочет его прямо сейчас. — Я тебе даже не нравлюсь, — он ищет пути отступления. Не для нее, для себя. Чтобы услышать, что нельзя, что не стоит, чтобы найти хоть один аргумент против. Чтобы обуздать свое желание, которое вот-вот вырвется на свободу. И только его руки, что крепко держат за локти Олю, останавливают ее от следующего поцелуя. — Нравитесь. — она придвигается ближе, почти выдыхая это слово в губы мужчине. — Я тебя бешу, раздражаю, — продолжает спокойно, показательно спокойно, говорить Борис. — Была бы твоя воля, ты бы выпустила свое черное облако, чтобы я задохнулся насмерть. Впрочем, эта опасность еще больше нравится мужчине. Даже если бы она пыталась его убить, то все равно Оля была бы самой желанной для него. — Я такого не говорила, — Оля смотрит прямо в глаза и Борису кажется, что он видит искорки желания в ее темных глазах. Такого сильного, почти одержимого желания, такого, какое чувствует и он сам. — Это по твоему лицу видно. — он смотрит изучающе, он видит, как Оля прикусила свою по-детски пухлую губу, как на ее щеках застыли дорожки слез, как она тяжело дышит, изучая все реакции психолога, словно бы он под микроскопом. — Зачем ты так… Эту фразу Борис почти прошептал, понимая, что для Оли это все могло быть лишь злой шуткой, которая помогла ей получить удовлетворение, почувствовать, что кому-то нужна. — Алина говорит, что только так можно понять человека, — ладошки Оли ложатся на грудь Бориса, слегка поглаживая, заставляя мужчину замереть и вытянутся. Оля ухмыляется, смотря ему прямо в глаза. Борису кажется, что весь мир катится в пропасть, когда он представляет, что с этой же хитрой ухмылкой девушка могла бы опуститься перед ним на колени и… — Через секс. Она выговаривает это так, словно бы ненавидит это слово, этот процесс, словно бы ненавидит все, что с ним связанно. И продолжает тянуться к Борису, как к последней надежде. Борис улыбается, светло, обхватывает голову Оли руками, приближаясь слишком, невыносимо близко. Но он должен сберечь ее, рассказать, объяснить, что это не так. — Глупости все это, — шепчет почти в губы, — Ничего нельзя понять через секс, даже сам секс нельзя понять через секс. Он смотрит внимательно на такие желанные губы, что так близко. Один шажок, маленький и он сможет прикоснуться, снова попробовать на вкус ее губы, может, углубить поцелуй, надеясь, что она ответит, поддастся его рукам, позволит прижать крепче. Хотя бы это. Но Борис, хоть и сделав этот шаг, придвигается и целует Олю в лоб, нежно, почти по-отцовски, вытирая пальцами дорожки слез на ее щеках. Она снова всхлипывает, содрогаясь, когда мужчина отходит. Ей снова страшно, у нее снова нет сил, Оле кажется, что весь ее покой в один миг ее покинул. Борис опускается в кресло, нервно постукивая пальцами по подлокотнику, замирая, когда Оля присаживается рядом, кладет голову на свои локти, как раз напротив ширинки мужчины. Так близко и так недоступно. — Алина говорит, что только в сексе человек раскрывается по-настоящему, — продолжает рассказывать Оля, не отводя взгляда от Бориса. Ей так хочется увидеть, как он вздрогнет и согласится с ней. Ей так хочется почувствовать еще немного его тепла. — Бред, — раздраженно выдыхает Борис, стараясь даже не смотреть на Олю. Она так близко, такая желанная, и любая ее фраза не помогает держать себя в руках. Еще совсем немного и его одержимость станет понятной для Оли. — А я думаю, а что, если это великая правда? — спрашивает Оля, наконец-то ловя взгляд мужчины, и тут же облизывая свои губки, заставляя Бориса вздрогнуть и чуть строже проговорить. — Это — великая травма. — он не отводит взгляда от Оли, думая о всем самом неприличном, что только может представить, и продолжая холодно анализировать Алину. Так ведь, Алина — это не Оля, о ней можно поговорить и подумать, остудить свой пыл и хоть немного отвлечься. Оля мотает головой. Не согласна. Борис и сам сейчас с собой не согласен, ему кажется, что единственное, на что он сейчас согласен — это снова прикоснуться к губам Оли, почувствовать ее тепло, обнять ее. — Вы же сами не согласны, — в унисон с его мыслями, шепчет Оля, поглаживая его ногу чуть выше колена. — Вам же самому хочется проверить эту теорию. Ее тонкие пальцы поднимаются все выше, пока рука Бориса не перехватывает их. Это заходит слишком далеко. Борису кажется, что его самообладания не хватит. — Оля, нет, — твердо, как ему кажется, говорит, — Ты обманываешь сама себя. Его рука лишь крепче сжимает запястье Оли, заставляя девушку чуть вздрагивать от боли. — Скажите мне, что вы этого не хотите, — шепчет Оля, опуская вторую ладонь на ремень мужчины, — Скажите, и я уйду. Кажется, перед глазами Бориса проносится все их знакомство за одну секунду. Но его одержимость, тягучая, как мед, не сможет так же быстро пронестись или забыться. И Оля сама подталкивает его к высвобождению. Как они высвободили ее черное облако, так и сейчас они высвободят его красное. Ярко-красное, цвет страсти, цвет любви. — Нет, нет, — словно в беспамятстве шепчет Борис, но он больше не может противиться своей одержимости. — Нет. Его руки крепко сжимают плечи Оли, притягивая ее выше, буквально заставляя ее лечь на мужские колени, упираясь руками в подлокотники. Борис наклоняется, сминая губы Оли, целуя ее, высвобождая свою страсть, заражая Олю ею, заставляя девушку задыхаться от таких желанных прикосновений. Руки Бориса блуждают по телу Оли, осторожно, поглаживая, все еще боясь спугнуть, боясь сделать что-то не то. Пока он еще мог об этом думать, пока желание совсем не затмило его разум, пока мысли еще присутствовали в его голове. Но тут Оля, осмелев, сама забирается на его колени, усаживаясь на мужские бедра, совсем бесстыдно и тихо постанывая в губы Бориса. От этой близости сносит крышу, от этой близости слетают все предохранители, и все, что могло остановить их, отошло даже не на второй, где-то на десятый план. Борис чувствует, как руки Оли забираются под его рубашку, и ему хочется чувствовать ее больше, ближе, полностью. Его губы опускаются на шею девушки, целуя неторопливо, влажно, пытаясь почувствовать на кончике языка вкус ее цитрусовых духов. Оля выгибается, пытаясь быть еще ближе, чувствовать каждое прикосновение. — Пожалуйста, — просит она, не в силах выносить эту сладкую пытку. Ей так хочется поддаться страсти, хочется почувствовать психолога в себе. Если нужно, она готова умолять, просить, лишь бы он не медлил. Но Борис, что так долго этого ждал, не спешил, желая насладится этой близостью. Ему не хотелось торопиться, ему хотелось прочувствовать все сполна. Борис то поглаживал, то сжимал талию Оли, заставляя ее таять, и отвечать на его прикосновения сполна. Оля торопилась, спешила снять с плеч Бориса рубашку, а затем стянуть футболку, что казалась ей совершенно лишней. Ее руки скользили по торсу мужчины, чуть царапая ногтями, заставляя Бориса вздрагивать от этих прикосновений. Борис не хотел спешить, но страсть, что затмила его сознание, заставляла поддаваться всем движениям Оли, спешить, обнажая все больше и больше кожи девушки. Его руки нежно поглаживали, заставляя Олю чувствовать именно ту теплоту, которой она так жаждала. Казалось, что лишь высвободив член мужчины из брюк и насадившись на него, Оля поняла, что они только что сделали. Но отступать уже не хотелось, хотелось лишь отдаться мужским рукам, что направляли, поддерживали, заставляли двигаться. И Оля отдавалась, со всей страстью, на которую была способна, чувствуя себя безумно желанной и такой нужной именно тут и именно сейчас. Нужной этому мужчине. Мужчине, с которым они делят одну одержимость на двоих. А что будет завтра или когда включат свет — уже неважно, самое главное, что сейчас им до безумия хорошо, пусть это и неправильно.