Часть 1

      Флауэр много чего забыла.       Точную дату своего рождения. Цвета, которые увидела однажды под кайфом в 67-ом. Вкус какао.       Пила ли она его на завтрак?.. Что она вообще обычно на завтрак ела? Да и на ужин тоже. С обедом проще — в полдень их коммуна обычно собиралась посреди лагеря и питалась солнечными лучами. Было здорово.       Флауэр забыла о том, на кого таила обиду. За них не стоит цепляться — потопят, как корабль, и тогда вся горечь прольётся в океан подобно нефти. А Флауэр не хотела загрязнять окружающую среду. Лишний раз.       Флауэр забыла, сколько будет восемью девять. Забыла, сколько всего лет человечество не воевало. Забыла, когда начала носить очки. И нужны ли они ей вообще, чтобы видеть.       Она с удовольствием бы забыла, как умерла. Но Флауэр помнит.       Торфинн — настоящая громада.       Об этом легко забыть, когда он в очередной раз мнётся, борясь с въевшейся за целую жизнь до и тысячелетие после смерти привычкой казаться мужественным воином. И только им. Об этом легко забыть, когда слышишь раздающийся из комнаты с телевизором смех — должно быть, вышел новый сезон того нелепого шоу, где люди пытаются найти свою любовь в самом неподходящем для этого месте. Флауэр знает об этом чуть больше, чем говорит — любовь обычно сама тебя находит. В самый непредсказуемый момент.       Флауэр бы никогда не догадалась, что она нагонит её и после смерти, и будет почти такой же безжалостной, как чужие когти или писк монитора в палате. Такой же внезапной, как приход после музыкального фестиваля. Такой же громадной, как Торфинн.       О росте его легко забыть, но Флауэр всегда приходится немного привстать на цыпочках, чтобы обнять Тора за шею. На этой шее очень классно смотрелась бы цветочная лента. Иногда Флауэр выходит во двор, чтобы собрать немного и сплести такую, но забывает, что за окном осень, и все цветы увяли. О том, что она бы всё равно не смогла это сделать, она вспоминает сильно после, обсуждая с Альбертой кофе от Дейзи. Или Вудсток? Или сухой закон?       Торфинн — настоящая громада. Неудивительно, что его убила молния. Это немного смешно и в то же время немного поэтично. Флауэр плетёт об этом стишок, но забывает его по дороге в кухню. Да и на шею стих всё равно не повесишь. Так что, может, оно и к лучшему.       В Торфинна ударила молния. Наверное, это было очень больно. Наверное, теперь он умеет управлять электричеством, потому что карма существует, и это прощальный подарок от Одина. Или кто там управляет молниями?       Этого Флауэр тоже не помнит, хотя на юрфаке совершенно точно был курс по древней истории и латыни. Но Флауэр частенько прогуливала колледж. В конце концов, он ей так и не пригодился.       Флауэр помнит, каково это — чувствовать кожей тепло солнечных лучей. Тор об этом забыл. Да и не только он, и Флауэр с удовольствием бы поделилась со всеми, но объяснять — не её конёк. Это как попытаться напеть мелодии с Вудстока, прекрасно зная, что тебе на ухо наступил медведь.       Медведь наступил Флауэр на ухо. Он наступил ей на плечи, и на позвоночник, и немного на кисти... Когти его сжимаются, впиваются в кожу всё сильнее, и Флауэр вдыхает его животный запах, и ей наконец хочется бежать... только она не может.       И Флауэр бьёт. Открывает рот и чувствует на языке шерсть, и озон, и что-то солёное, вроде крови...       Флауэр кричит.       Она помнит, как умерла. Смерть похожа на объятья — до тех пор, пока не становится смертью.       — Флауэр, Флауэр, я, конечно, польщён, что ты пробуждаешь меня ритуальной битвой...       Торфинн громкий. Об этом очень легко забыть, когда он шепчет мягким тоном, глядя прямо тебе в глаза, обхватив запястья пальцами и улыбаясь кривовато и неуверенно. Взгляд его выдаёт, потому что во взгляде — страх. Тот самый, в котором он не признается до скончания веков. А, может, и признается — после того, как Флауэр поймёт, наконец, что уснула прямо на обнимающей плечи викинга шкуре. Совсем не медвежьей, а очень даже волчьей, но воспоминаниям Флауэр всё равно. Шерсть после дождя пахнет одинаково.       — Я совсем не хотела драться с медведем, — выпалит она, распахнув глаза. — Я люблю медведей.       Торфинн огромный, и издалека — если сощуриться (снять очки?) и закидаться кислотой — похож на медведя. Иногда он ревёт, как медведь. И очень любит рыбу — об этом Флауэр тоже никогда не забудет.       Только Тор слушает её, даже когда она забывает, о чём говорила. Тор напоминает ей о нити повествования — пусть и не всегда удачно, но он старается. Тор, в конце концов, совсем не против проснуться от кулака в нос и криков, которые предупреждают совсем не о нападении датчан.       Может, если Флауэр обнимет его в этот раз, смерть покажется ей не такой уж и страшной.       И забывать об этих медвежьих объятиях ей точно не захочется.