ГЛАВА ВТОРАЯ

Валюха так вытаращил глаза за мою спину, что если б я не знал голос его папаши, то точно подумал, что там произошло восстание динозавров. Валька весь посерел, побледнел, виновато свел брови к переносице и сжал в руках свою банку, все еще не открытую. Дядь Боря сверлил меня глазами: я спиной чувствовал прожигающий, раздраконенный взгляд. Еще б! Валюха пойман с поличным, в моей компании и с украденной банкой энергетика: тянет на месячный домашний арест и лишение гаджетов. Иногда я радовался, что бабуленции с дедом было плевать – никто не смел запирать меня дома и отнимать телефон. А если б заперли, я бы все равно свинтил вниз по водосточной трубе или прыжком на дерево. Всего лишь второй этаж! – Острых ощущений захотелось? – процедил он. Его голос звенел и острием клинка разрезал ночной воздух. Я прикусил язык, чтобы чего-нибудь не ляпнуть: Валюха кинул на меня предупредительный взгляд. – Так я сейчас устрою! – Пап… – Валюха виновато шагнул вперед, а потом всучил мне энергетик. От неловкости я его чуть успел перехватить. – Не злись, ну типо… – Типо что? Воровать у нас в стране стало безнаказанным делом? Понять не могу, Валентин, все-то у тебя есть. Чего не хватает-то? Выяснение отношений между отцами и детьми редко заканчивалось хорошо. Я неловко переминался рядом с ноги на ногу, иногда оттягивая подошву на кроссовках другой ногой – они давно каши просили, и бабуленция с зарплаты поклялась купить новые на рынке. Но зарплата не предвиделась: обещанию было уже полтора месяца. И вообще, обещанного три года ждут. – Всего хватает, – Валюха мыском кроссовки ковырял асфальт. – Просто… Дядь Боря дернул Вальку за куртку на себя. Тот сделал шаг навстречу, ткань чуть не порвалась от такого рывка. – Ты чего с ним якшаешься? – дядь Боря понизил голос, видать, чтобы я не слышал, но в ночной тиши его слова долетали до меня также отчетливо, как и музыка из старых наушников. – Удивительно, как он еще не в колонии. Мало детской комнаты полиции? Посерьезней приключений захотелось? Я пялился в асфальт, высматривая трещинки, и наморщил лоб. Губы поджались сами собой. Дядь Боря постоянно на меня орал: он знал, что отец ошивается на Крайнем севере, а оттого я, по его словам, беспризорник. Меня и правда поставили на учет в комисиию по делам несовершеннолетних после того, как мы с Генкой разбили булыжником школьное окно. Мы, правда, так и не поняли зачем это сделали: лежал кирпич, и мы хотели протестировать – долетит или нет? Долетел. И все закончилось участком. – Вернитесь и заплатите. – Нечем, – я вывернул пустые карманы штанов. – У меня тоже нет… – пробормотал виновато Валюха. – Вадя поэтому и взял… – Э, ты че?! Ты тоже согласился, че сейчас стрелки-то переводишь?! Дядя Боря слабенько боднул меня кулаком в плечо. – Полегче, молодой человек. Я даже не сомневался, что именно ты подбил Валентина на кражу. Идите и возместите ущерб. – Нечем, говорю же, – я снова кивнул на пустые карманы. – Значит, подработайте и помогите. В ресторанах в таких случаях посуду моют, а вы можете коробки носить. Товары разгружать. Вперед, – дядя Боря попытался схватить меня за плечо, но я ловко увернулся и отпрыгнул на пару шагов. Я посмотрел на Валюху, который понуро и виновато склонил голову перед отцом. Не сдержав ехидной усмешки, я глядел на то, как дядя Боря попытался ухватить меня за объемный пуховик. Наивно с его стороны было думать, что я послушаюсь. – Я пас, – в два глотка допив энергетик, я швырнул жестянку в мусорку. Та, звякнув, грохнулась на пустое дно. – Мне пора. – Стоять! – опять рявкнул дядя Боря, но я не стал его слушать и еле удержался от того, чтобы не показать средний палец. Валюху, правда, было жалко, но я надеялся, что папашка не заставит его таскать коробки в одиночестве. Все-таки зачинщиком и правда был я. Валюха вместе с папашей остались вдалеке, а я бежал, пока в очередной раз не захотелось выплюнуть легкие. Чертаново на каждом углу встречало угрюмыми, серыми домами, и все они были безликими, похожими друг на друга. Повернув за угол очередного огромного строения я оказался на небержной Чертановки. Почти никого не было: совсем свечерело, в такое время все уже готовились к завтрашнему, непосильно трудному дню. От Чертановки несло паршивым холодом, и под старую куртку давно забрался ветер, пересчитывая мне ребра. Я подошел к черным металлическим перилам и оперся на них, глядя на плещущуюся перед глазами реку. В кармане пиликал телефон. Старенький, с ним еще отец ходил. Единственное, на что его хватало – выйти в интернет через слабенький браузер и ответить на звонок. Бабуленция все равно меня контролировала, пусть я и обещал вернуться непоздно. Не дозвонившись, она отправила мне сообщение: «Вадя, ты в порядке?». Пальцы окоченели от холода, но я все равно смог нажать на глючащий сенсор в нужном месте. Открылись обычные сообщения: прошлые попытки установить мессенджер для бесплатной переписки закончились провалом. «Нормально. Буду скоро. Дед спит?». Она ответила нескоро. Я мог только предполагать, что укладывала опять разбуянившегося деда. «Уснул». Но даже несмотря на то, что дед уснул, домой все равно не хотелось. Я продрог до самого позвоночника, но все равно стоял на набережной, слыша плавное течение реки, наблюдая за едва уловимыми, маленькими волнами. Недалеко от места, где я стоял, припарковался автомобиль. Какая-то старенькая тойота – я разглядел знак в темноте, – предположительно камри. Я разбирался в тачках: когда-нибудь хотел работать в автосалоне и гонять на какой-нибудь крутой машине. И даже со своим не очень хорошим зрением я разглядел, кто сидел на переднем сидении машины. Дверца пассажирского сидения открылась, и первым делом оттуда показалась кудрявая растрепанная голова. Валерка вылезла из старенькой камри, накинула рюкзак из искусственной кожи на плечо и махнула кому-то в салоне. – Валерон! – окликнул я ее. Она оглянулась воровато, словно от неловкости, и быстро попрощалась с водителем. Старая камри резко стартанула с места, оставив после себя следы шин. – Вадя, – она подошла поближе. Ее карие, почти черные глаза отражали звезды, россыпью лежавшие в удивительно чистом для октября небе. Я не сдержался, подошел и заправил растрепанную кудрявую прядь ей за ухо. Мы были похожи: кудряшками, черными глазами, смугловатой кожей и нагловатым видом. Никто бы не сказал, что она сестра Вальки Глухарева, местного златокудрого Есенина. – Очередной мудак? – я кивнул на камри. Она усмехнулась, достав пачку тонких Kiss. – Как догадался? – Сальными глазками он на тебя смотрел, – я отвернулся и взглянул на реку. Лера встала рядом, закурив и оперевшись на перила. – Так, будто очень не хотел отпускать. Лера пожала плечами, облизав пересохшую нижнюю губу. Я даже в темноте видел, какого болезненного состояния у нее были губы. – Развяжись с этими уродами, – попросил я, тоже закурив. – Слышь, Лер? Прикопают под Битцевским, никто не найдет потом. Без шуток. – Это любовь. – Я тебя люблю, – рассмеялся я, ткнув ее в бок. Локоть ударился об ее худые ребра. Она была старше меня всего на несколько лет: в июне ей исполнилось семнадцать, мы целовались под сиренью, а потом она укатила на чьей-то бэхе отмечать праздник. Лера замялась. – Домой неохота, – она съехала с темы также коряво, как в пять лет каталась на скейте. – Но батя нервничает, надо грести. Опять за сигареты орать будет. – Поэтому ты прям перед домом покурить решила? – я не сдержал смешка. – А по-другому батино нудение вынести, что ли, можно? Она затушила окурок о перила и скинула бычок в Чертановку. И Валерка так низко склонилась над речкой, почти переваливаясь вниз с перил, что мне захотелось в ту же секунду дернуть ее обратно. Кудрявые волосы совсем заслонили красивый профиль с прямым носом. И все-таки совсем она не была похожа на Валюху: он напоминал рубаху-парня, а Лера – древнегреческую богиню. – Давай хоть провожу? До угла только, а то мне не очень хочется твоему бате на глаза попадаться. Вдруг он тебя у подъезда пасет? – Он может, – она усмехнулась и сунула руки в карманы короткой курточки. – Хочешь встретить меня завтра с тренировки? Погуляем заодно. – А как же твой принц на старой камри? – не удержался я, зажав сигарету между губ. – Неужели променяешь на пешеходного меня? – Дурак. – Конечно встречу. В три ж заканчивается? – я дождался ее кивка, а потом и сам сдержанно, деловито кивнул. – Ну, буду ждать у клуба. В благодарность буду ждать тысячу поцелуев. – С тебя хватит одного, – она внезапно остановилась и дернула меня за рукав. В тот момент и я встал как вкопанный, замерев на одном месте, а сердце чуть не сделало очередное сальто. Только теперь от предвкушения. Лера приблизилась быстро: я почувствовал запах дешевых сладковатых духов, сигарет и мятной жвачки, которую она успела выплюнуть за секунду «до». Когда мягкие пухловатые губы накрыли мои, я ощутил и вкус этой жвачки. По неосторожности мы столкнулись носами, и я точно услышал задавленный ехидный смешок, но постарался не обратить внимания. Она стиснула меня за пояс через пуховик, углубляя поцелуй, и я медленно сжал ее талию. Мы сплелись языками, а ладошкой я залез ей под кофту, погладил нежную кожу спины, но Лера почти сразу отстранилась. Глаза по-шальному блестели, и она облизала и без того влажные после поцелуя губы. – Хватит тебе, – объявила она не без самодовольства. – А то уже руки распускать начал. – Сама виновата, – отшутился я. – Слишком хорошо целуешься. – А ты – так себе. Не сдержавшись, я слабо двинул ее локтем в бок, чтобы ощутимо, но не больно. Тем более, ее коротенькая, но объемная куртка точно смазала удар. Лера только рассмеялась, не став отвечать ответным ударом. А она могла бы: все-таки занималась боксом. Мы дошли до угла ее дома. Жили в соседних: ее повыше, чуть новее, а мой дом стоял поодаль, к нему нужно было идти через двор. Поэтому я остановился за углом: ее бешеный папаша, не особенно меня любящий, и правда мог караулить у подъезда любимую дочурку. Она чмокнула меня в щеку и посеменила прочь, закинув сумку-шоппер на плечо. Я так и остался стоять за углом, не высовываясь, и запихнул руки в карманы поглубже. Чем ближе был вечер, тем сильнее меня обдувало холодом, тем ярче на небе выделялись звезды. Сначала они отражались в Лериных карих глазах, а теперь – в грязных лужах под моими ногами. Я медленно побрел к своему подъезду, через двор. Старенький телефон в кармане совсем иззвонился: столько пропущенных от бабки принял, что точно чуть не взорвался. Во дворе – хоть глаз коли, темень непроглядная, и я постоянно спотыкался о неровный асфальт, то и дело проваливаясь в ямы. Едва не расквасив себе нос в неудачном падении, я стер о землю все ладони: на коже остались мелкие ссадинки, а в ранки где-то даже мелкие частички грязи забились. – Блять, – шикнул я себе под нос, вытирая ладони и так о не первой свежести джинсы, вытертые и растянутые на коленях. – По другому этот день-то, блять, закончиться не мог. Теперь я шел аккуратнее и пристально смотрел перед собой. Перед концом узкой заасфальтированной тропинки передо мной пробежала черная кошка: я заметил ее только по горящим желтым глазам. Впрочем, ничего удивительного – черная кошка из плохой приметы поперек моей жизни пробежала в момент рождения. Без страха перебежав ее путь, я остановился, чтобы показать кошке средний палец, но та уже юркнула в кусты, и даже черного хвоста на фоне сереющих листьев видно не было. Бабуленция бы точно пошла в обход: она – тетка суеверная, приметы для нее все равно что буква закона. Она точно знала, что разбитое зеркало – к несчастью, просыпанная соль ведет к беде, и с ножа есть нельзя. Над подъездом лампочка опять не горела. Наш дом стоял внутри двора, окруженный другими домами, такими же или чуть повыше. Когда я оглядывался, то вокруг видел только каменные джунгли: сплошные закутки, проулки между зданиями, возвышавшимися до самого неба. Растительности было мало: деревья во дворах, небольшие аллейки у дорог, но летом, в жару, асфальт и дома раскаливались так, что были похожи на печку. В окнах почти не горел свет: я не знал, сколько времени я прогулял. По ощущениям, совсем недолго, но скорее всего почти до ночи. Бабуленция наверняка не спала, сидела на кухне при приглушенной лампе и капала себе валосердин в стаканчик, наполовину наполненный водой. Я остановился у двери. Никого вокруг не было: тишина да благодать. Только собаки – бездомные, чипированные, подранные и несчастные, – гавкали в тишине. Иногда я сравнивал себя с ними: голодный, подранный, разве что не чипированный, но и то с ярлыком: «цыганенок». Вытащив пачку сигарет, я зажал одну губами и чиркнул спичкой. В темноте маленький огонек показался еще ярче, чем обычно: он осветил кусок асфальта и старенькую деревянную лавку у подъезда. Сначала я затянулся, а потом сразу прокашлялся, чувствуя сухость в горле. Но я все равно курил, делал затяжку одну за другой почти без перерыва, воровато оглядывался. И только потом додумался поднять глаза наверх, на второй этаж. С кухонного деревянного окна на меня пялилась бабуленция. Я глянул на нее сдержанно, совсем без эмоций, и повернулся спиной, не желая выносить тяжелый осуждающий взор. Пусть себя осудит, я в таком не нуждался. Стоило мне докурить и повернуться обратно, как бабуленции в окне уже не было. Она появлялась и исчезала незаметно: тощая, как сухая ветка, она могла спрятаться за занавеской, и ее никто б не заметил. Я растоптал окурок, с неуместным, непонятным раздражением вмял в асфальт так, что бумага по нему размазалась. Лучше бы бабуленция этого вовсе не видела. Начерта она только встала у этого окна? Сунув руки в карманы, я попытался отогреть порядком заиндевевшие пальцы. Они уже плохо разгибались от октябрьской прохлады. В кармане звенели ключи, и я решил зайти в подъезд, погреться, и только зайдя внутрь обнаружил, что из одной квартиры на втором этаже льется свет. И, поднявшись выше на пару ступенек, я понял, что приоткрыта была наша квартира. Видать, бабуленция ждала. По ступенькам я шел медленно, будто на публичную порку, но в коридоре меня никто не ждал. Шаркающие шаги бабуленции слышались из кухни. Я снял провонявшую табаком и Валеркиными сладкими духами куртку и повесил ее на крючок. Петелька уже держалась слабо и должна была вот-вот оторваться. Я все хотел пришить ее, но руки никак не доходили. – Будешь кушать? – бабка выглянула из кухни. – Дед уснул давно, а ты ничего и не поел за ужином. Сначала хотелось демонстративно отказаться, но желудок отозвался урчащим недовольством. Я слабо кивнул, а бабушка, попытавшася скрыть радость за напускной серьезность, сдержанно махом руки позвала меня на кухню. Плюхнувшись на табуретку, я придвинул к себе винегрет, пахнущий подсолнечным маслом и вареным картофелем, которого было больше, чем всего остального. – Вкусно, – с набитым ртом выдавил я. Есть из общей чашки, пока не видит дед, было так приятно, что я даже не обращал внимания на недосоленность. – А еще чего осталось? Бабуленция выложила на тарелку сваренную в горячей воде сардельку. Я вилкой размял ее на несколько частей и ел вприкуску с винегретом. – Давно куришь? – она осторожно присела напротив. – Тебе показалось, – сбрехал я, но винегрет встал поперек горла, застряв под кадыком от такого грубого, нахального вранья. Она не стала спорить, только поджала и без того тонкие губы. В ее светлых волоса давно пробивалась седина, серебрясь на фоне остальной, некогда пшеничной копны. Она заправила пряди за торчащие уши и еще раз тяжело вздохнула, словно желая вызвать во мне сожаление или жалость. Но ни того, ни другого так и не поднялось внутри. Я запихнул в рот последнюю ложку винегрета, ни оставив деду на утро ни единого кусочка морковки, и отодвинул чеплашку. – Помыть посуду? – Сама, – пробормотала она, и я скинул тарелки в раковину. Зайдя в свою комнату, я сразу закрыл ее на крючок. Пусть он был хлипеньким, слабенькиим, но все равно защищал от внешнего мира. Я стянул футболку и рухнул на кровать, прямо на покрывало, уже проеденное молью от старости. В комнате пахло сыростью и старостью, у шкафа отваливалась потертая глянцева дверца, а ковер на стене у кровати напоминал о доисторичесокм ремонте. Где-то у потолка отходили обои, но я давно предпочитал их не замечать, иначе эти куски сразу хотелось отодрать. По экрану старенького телефона давно из угла в угол ползла трещинка в виде тонкой нитки. Она ничего не портила, кроме внешнего вида: экран продолжал также работать, в динамике я нормально слышал звонивших. И оповещения у допотопного гаджета тоже были громкими: он вибрировал так, будто взлетал самолет. В такой поздний час писать мне могли только три человека: Генка, Валюха и Валерон. Я с интересом глянул на экран, забравшись под одеяло почти с головой, так, чтобы темноту комнаты освещал только тусклый свет телефона. «Дома заперли на три недели», – писал Валюха, и в его сообщениях даже на расстоянии слышалась неприкрытая голая тоска. – «Как типерь на хокей пойдем? Приглосы бесплатные прападут!». Нам от школы выдали парочку бесплатных пригласительных на матч молодежки одной из хоккейных команд. Я не больно интересовался спортом, но все, что попадало в категорию «бесплатно» меня автоматически привлекало. На самом деле, пригласительные дали отличникам и спортсменам, а отжать у заучек эти бумажки – дело плевое. Мы с Валькой справились на ура. Поэтому у нас лежали три пригласительных билета, и матч должен был случиться на следующей неделе. «Отдай белет Лерке:)» – написал я, – «Никакой котастрофы. Даже не замечу разницы. Она даже покрасивше, попреятней». «Может Лерка еще сама с тобой идти не захочит?», – тут же ответил Валюха с такой скоростью, будто заранее напечатал ответ. –  «Спрашу. Но лучше б меня вытащел!». Я растянулся на кровати, откинув телефон. Постельное белье уже не менялось тыщу лет: у меня было только одно сменное, но на пододеяльнике того комплекта зияла огромная дырка, и бабуленция никак не могла ее зашить. А это никак не доходили руки снять и засунуть в машинку. В последнее время у нас даже стирка была по расписанию: мы экономили воду, чтоб меньше платить за коммуналку. Стык двух разноуровневых кроватей, заложенных одеялом, неприятно упирался в спину. Я ерзал и крутился, пытаясь найти удобное положение. По районам отопление только начинали давать, и до нашего дело дошло недавно, батареи и трубы еще не успели прогреться, поэтому в квартире было совсем прохладно. И полы ледяные, и стены, еще бетонные, тоже отдавали свой холод. По утрам у меня даже клацали зубы, и пальцы немного сводило от холода. Одеяла у нас были драповые, прохладные, почти не спасали. Мне хотелось пуховое, как было у Валюхи дома. Вот он-то уж точно никогда не мерз: под такими королевскими перинами дрыхнуть! Бабуленция поскреблась в дверь, но не смогла ее открыть из-за крючка. Если б это был дед, стук был бы громче, страшнее. Такой, будто дверь сейчас вынесут. А бабка даже стучалась ласково, словно гладила меня по голове. – Спокойной ночи, Вадюшенька, – пробормотала она в щелку. – Не забудь завести будильник на семь часов, тебе завтра в школу. – Спокойной ночи, – сказал я громче, чтоб бабуленция услышала меня за дверью. Будильник-то я завел, вот только не был уверен, что пойду. Гаджет опять завибрировал. И я быстро накрыл его подушкой, чтоб до спящего в пьяном умате деда не долетело ни звука. Как только телефон перестал звонить, я посмотрел на пропущенный: незнакомый номер. «Даже по ночам звонят, суки», – подумал я, вспомнив всех раздражавших меня рекламщиков стоматологий и медицинских клиник, предлагавших огромную скидку. Когда я сказал, что мне и со скидкой денег не хватит, они предложили оформить рассрочку без процентов и переплат. Валька поржал, а мне до сих пор было обидно. Я выключил уведомления у телефона совсем, смахнув последнее уведомление, которое мне пришло перед сном: «Тренировка закончится в три. Ты же помнишь?». «Помню. Лерчик, помню», – уже засыпая и отчаянно зевая, подумал я.