Часть 15

      Падая в бездну, периодически ослеплённый яркими вспышками, Юнги находился в подобном состоянии около пяти дней. Он так думал между адской болью и мгновениями погружения в пустоту, где нет ничего: ни боли, ни страха, ни усталости, ни биения сердца, ни дыхания, — только голос.       — Сын мой, мне так жаль, но ты нужен своему народу. Прости меня, — эхом в голове. — Твоя мать очень не хотела этого… Мечтала, что ты сможешь быть счастлив, как человек. Но судьбу не обмануть, ты тот, кто есть. Сын первородного — мой сын Мин Юнги.       Прежде он не кричал, срывая связки, как в тот день, и лишь сильные руки, что прижимали крепко к кровати, не позволяли содрать с себя кожу. Внутри, будто раскалённой лавой, по венам мелкой крошкой метала. Юнги молил, чтобы его убили. Чтобы не позволяли тихо скулить от раздирающей душу агонии. После долгого монотонного монолога, звучащего в его голове, массы информации, что разум отвергал, а сознание не воспринимало, и боли тысячи грешников, Юнги очнулся когда-то в знакомом старом доме, где с потолка свисали душистые травы, а в углу единственная свеча освещала комнату.       — Юнги…       — Прочь, отойди от меня, чудовище, — захрипел Юнги.       Попытка встать рассыпалась, превращаясь в прах. Мышцы сковало стальными цепями. Он не чувствовал в них силы, оттого тело будто залито железом.       — Прошу тебя, позволь облегчить твою боль, — не сдавался Чонгук, а Юнги впервые видел у брата такие глаза. Они, словно угли в тлеющем камине: такие же притягательные и невероятно опасные. — Ты многое пережил…       — Кто вы такие? — Юнги видел брата, но ему казалось, что это не он. Что-то мрачное, потустороннее завладело им. И это что-то пришло завладеть его душой, утащить в самые глубины Ада.       — Ты знаешь кто мы. Кто ты. Ты всё знаешь, дай себе немного времени. Позволь помочь тебе, и всё станет, как прежде, — успокаивал Чонгук, медленно, шаг за шагом подходя к постели.       — Нет! Я… Вы… — фантомами мысли смешивались в одну. Голос в голове повторял: «Вампир». — Вампиры, — со смирением в голосе.       — Да, ты знаешь это и знал всегда…       В ту ночь Чонгук был рядом. Он принёс отвар, помог его выпить, жёг целебные травы, чтобы Юнги мог немного расслабиться и поспать. Мин не хотел верить, но подсознание само открылось новой истине, и мир мгновенно изменился.       Он не был никогда обычным человеком, его сущность спала глубоко внутри. Она не проснулась бы, мать постаралась, и если бы его родной отец, находясь на исходе своих дней, стравленный врагами, что потратили сотни лет, чтобы изничтожить, не поделился остатком своей силы, то Юнги прожил бы жизнь, как человек, и умер однажды.       В глубине души затаилась обида на отца, на мать, на стариков, что знали и растили его, страшась каждого звука, на клан Чон, на главенствующее семейство, что знали правду и ждали, когда потребуется его сила. Он был в смятении, но не мог заставить себя возненавидеть, ведь родные защищали его, до самого последнего момента надеялись и верили в первородного, что он справится с недугом, и Юнги не познает страданий, что несёт в себе перевоплощение.       Сложно было принять, что бессмертные тоже смертны. У каждого есть своя слабость и сила, есть свой срок на этой земле. Четыре клана делили между собой священные реликвии — две из них принадлежали первородному и теперь украшали запястье и пальцы Юнги.       — Владыка покинул нас, — первое, что произнёс старец клана, внимательно рассматривая украшения.       Витиеватыми узорами символы обвивали запястье, спускались ниже, на крепкую ладонь, опутывали безымянный палец.       — Эти символы, эта сила ваша по праву наследства, владыка, но и ваша боль. Мы вечно будем скорбеть по великому Первородному, и мне так жаль, что настолько тяжёлое бремя обрушилось на вас в столь юном возрасте.       — Старец, я не понимаю, — смотрел в глаза старика Юнги, понимая, что таких пронизывающих чёрных глаз у людей не бывало.       — Не всё сразу, но времени мало.       И старик не врал. Война уже стучалась в двери. Страшным знаменем обрушивалась на земли клана. Вампиры по ту сторону не щадили никого. Губили людей, убивали скот, сжигая всё дотла. Они были ненасытны, молодая кровь бурлила в основе тех кланов, они требовали реликвии, пытались захватить власть, зная, что отец Юнги мёртв.       Всепоглощающая алчность. Нескрытая ненависть к человеческому роду, жадность до власти — всё, что видел Юнги во враге. Он чувствовал скверну, знал о деяниях, потому что не умел контролировать свою мощь. Клан Чон победили тогда и побеждали на протяжении столетий, всякий раз усмиряя зло. Войны не заканчивались, пока не пришла эра прогресса. Тогда был дописан устав на общем собрании кланов, заключен мир и поделены владения правления, с размытыми границами, позволяющими всем передвигаться свободно.       Кланы разделили обязанности. Законом и карателем в одном лице стал единственный представитель клана Мин — как провозгласили нового владыку остальные, потому что в нём бурлило то же пламя справедливости, что и у его матери, а от отца лишь эти реликвии, что каждый дней обжигали кожу. Чонам досталась медицина и знание, что должен был защищать и людей от вампиров, и вампиров от людей. Клан Чоным получил власть над мечом и пламенем, который должен был защищать от войн и разлада. Клан Хороу получил власть над землями, помогал осваивать их, улучшать и веру, что порой давала им преимущество над остальными. Клан Ким получил богатства, которые хранил, и молот, что карал непослушных.       Всё на сыпучем мире, словно пороховой бочке, что готова рвануть в любой момент. Потому что не все кланы готовы были смириться. Они ждали момента, когда Юнги ослабнет, и тогда снова начнётся хаос. И лишь кланы Чон и Ким поклялись в верности, пустили кровь, жертвуя её на алтаре при коронации владыки. Они знали, какое бремя он нёс. Как тяжело знать то, чего не хотелось бы. Быть отстранённым, не знать покоя, вечно быть преследуемым злыми духами. И пусть Юнги принял свою участь, ни разу не пожаловался, всегда выполнял свои обязанности, но у него тоже были слабости. И клан Чоным нашёл их…

***

      Глаза пощипывало, а кожу на щеках неприятно стянуло. Хосок вздохнул с надрывом, будто перед этим ему перекрыли кислород. Его больше не держали. Чонгук стоял всё так же напротив и внимательно смотрел в глаза Хосоку.       — Ты в порядке? — с заботой поинтересовался Чонгук.       — Что со мной только что было? — всё пытался отдышаться Хосок.       — Я не стал тебе рассказывать, а показал, что такое наш мир и наша жизнь, — спокойно говорил Чонгук.       — Я не… Мне было больно, — Хосок инстинктивно схватился за грудь.       — Да, я давно не делал этого и…       — Я чувствовал его, — не слушая, продолжал шептать Хосок. — У него всё тело горело, его будто кипятили в кипятке, потом бросали в ледяную воду и вновь варили.       — Эй, Хосок, — Чонгук положил ладони на его плечи.       — Чонгук, после такого не живут, — совсем тихо, из глаз градом слёзы. — Ему и сейчас так больно из-за меня?       — Да, — прозвучало, как звонкая пощёчина, что оглушила на мгновение. — И нет, — тут же ушатом холодной воды, чтобы остудить.       — Я не…       — Хосок, ты не обязан. Но, прошу, не позволяй ему уйти, сделай всё правильно, — Чонгук говорил вкрадчиво и старался не пугать.       — Я не знаю, Чонгук. Что я должен сделать, чтобы он не страдал?! — закричал Хосок, так громко, что испугал самого себя.       В голове кавардак. Он запутался сильнее, чем до этого. Чувство тревоги и смазанная реальность, похожая больше на бред сумасшедшего, превращались в огромный снежный ком, что вот-вот раздавит Хосока.       — Внимательно послушай себя, ты всё знаешь. Он не сбежит, у него нет на это сил. Сейчас он в своём доме, мы позаботились об этом, — успокаивал Чонгук. — Верь самому себе. Я знаю, что прошу от тебя невозможного, ты совсем не готов ко всему, что с тобой происходит, но, пожалуйста, сделай так, как я прошу, и не слушай Юнги.       — Чонгук…       — Верь мне. Пожалуй, я единственный, кто заботится о Юнги по-настоящему, и ты тот, кто поможет ему. Ты лекарство и его смерть…       — Я должен убить его? — страх был настолько очевиден, что Хосок хотел умереть на месте.       — Хосок, выполни мою просьбу, я большего не прошу. Если ты убьёшь его, я первый в очереди, кто свернёт тебе шею, уж поверь, — в глазах напротив мелькает слабо уловимый огонёк, и Хосок в мгновение понимает.       — Я чувствую, что ты говоришь правду, — и тут до Хосока доходит. — Не первый раз чувствую это. Я знаю, что ты говоришь правду. Только позволь мне кое-что ещё спросить.       Чонгук пожал плечами, дав немое согласие на вопрос, который либо поможет Хосоку разобраться в его проблеме, либо запутает окончательно.       — Все жертвы так влияют на своих… прародителей? — он стушевался, не найдя правильный слов.       — Я бы сказал, что такое практически невозможно. Ты же, — Чонгук осмотрел парня с ног до головы. — Ты слишком человек, Хосок. Как человек может влиять на такого верховного, как Юнги?       — В чём же тогда дело? — он почувствовал себя таким беспомощным под взглядом вампира, в котором читалась горькая насмешка.       — Мы договаривались на один вопрос. А теперь иди и сделай то, что должен.       Не особо понимая, как ему действовать дальше, он вышел на улицу, чтобы вдохнуть хоть каплю кислорода. В груди ещё вспыхивала фантомная боль, та, что терзала Юнги во время обращения, и та, что, по-видимому, терзала его и теперь. И виною всему Хосок.       Ему было бы легче думать, что Юнги виноват сам, что оставлять жертву в живых чревато последствиями, и лучше бы он закончил это на месте, но дело всё-таки в нём. Возможно, вместе с тёплой кровью он передал вампиру и своё невезение, стоило бы извиниться.       Пройдя вдоль длинного коридора, Хосок снова оказался у входа в спальню. Не поворачивая ручки, он прижался к двери, прислушиваясь к звукам за ней. Тишина. Похоже, там никого не было, но куда тогда испарился Юнги? В таком состоянии он не мог далеко уйти, да и Чонгук вряд ли распинался перед ним, если бы знал, что нужен своему… другу? Брату?       — Я чувствую, что ты там, зайди, — голос вампира был тихим, но Чон слышал его так отчётливо, словно тот стоял в двадцати сантиметрах от него.       Хосок зачем-то поправил одежду на себе и приоткрыл дверь, заглядывая.       — Можно?       — Я уже разрешил.       — Д-да, хорошо, — он прошёл внутрь и увидел лежащего в постели Юнги.       Лицо его было всё таким же идеальным, однако ещё более бесцветным, чем обычно. Почти серым. Он лежал с прикрытыми глазами, отвернувшись от Хосока, наверное, он не желал слышать и тем более видеть его, но он обещал Чонгуку, он должен извиниться и попрощаться перед тем, как уйти.       — Если ты собирался смотреть на меня с жалостью, то постой всё же за дверью, — Юнги даже не повернулся, когда говорил это, но попал точно в цель. Хосоку было жаль.       — Это всё происходит из-за меня. Тебе всё хуже, я должен уйти.       — Ты вернёшься ночью.       — Не вернусь. Привяжу себя к батарее, если нужно, — он врал самому себе, потому что даже сейчас, невзирая на пусть и минимальное, но осознание серьёзности ситуации, он хотел быть ближе. Желал коснуться идеального подбородка, задранного вверх, он готов был слушать даже проклятия в свой адрес, лишь бы этим низким голосом. — Чонгук мне всё рассказал, я знаю, в чём причина всего этого.       Хосок ощутил оцепенение в каждом суставе, ни язык, ни веки не способны были сделать ни малейшего движения, словно с ним случился сонный паралич. Юнги же медленно повернулся, окидывая тусклым, но не безразличным взглядом.       — Говори, — всё так же тихо сказал он, но звучало это как разрешение, ведь только в этот момент спазм отпустил Чона, и он смог выдавить из себя слова.       — Вместе с моей кровью тебе в подарок досталось моё клеймо. Я неудачник, Юнги, — Хосок осмелился подойти ближе, на расстоянии пары шагов от кровати. — Прости меня. Наверное, лучше бы тебе было не оставлять меня в живых.       Лицо Юнги вытягивается, напоминая резиновую маску, а после внутри Хосока вновь появляется жгучая боль, но, кажется, это уже его собственная, потому что тот над ним… смеётся? Болезненно и явно через силу.       — Что? Прекрати, ты же и правда проклял себя, связавшись со мной! — злился Хосок, потому что он ожидал, что его выгонят, убьют, да всё что угодно, но сейчас над ним явно потешались.       — Ты готов умереть, чтобы освободить меня? — вздыхает Юнги. — Ты уже умираешь. С каждой секундой в тебе всё меньше живого, и это проклятье пострашнее, чем прилипшее, как жвачка к подошве, невезение.