Глава 2, в которой я заключаю пари с Зенеком

Мы тряслись в машине по ухабистой дороге. Видимо, не так давно она была просто грязью, но ударили морозы, и она фигурно засохла. Декабрь, декабрь... Я сидела на скамейке между Янеком и ещё одним парнем, имени которого я не знала. С тех пор, как я проснулась в поезде, прошло уже 3 дня. Я потихоньку смирилась с мыслью, что я здесь надолго. Примерный план действий я успела придумать — благо, времени было много, а занятий - мало. Итого: Пункт первый — выжить. А то без этого пункта все остальные значения иметь не будут. Пункт второй — найти способ вернуться домой. Вот как сделать это — я вообще без понятия. Почему у всех попаданцев в фанфиках рядом оказывался какой-нибудь Гендальф и выдавал руководство к действию... А я? Где мой персональный гид в этом мире? Или хотя бы намек, зачем я здесь? Что нужно сделать, чтобы вернуть домой? Или я уже безнадежна? Мда... Тихо шифером шурша, едет крыша неспеша. Третий пункт — раз уж я здесь, можно попытаться спасти кого-нибудь. Кто тут собрался умирать? Ольгерд, само собой, Павлов, Зенек... Всех, наверное не получится (не такое у меня везение. Только если я не Мери Сью, в чем я тоже сильно сомневаюсь). Ладно. Будем смотреть по обстановке. Я смотрела на серое небо, готовое вот-вот низвергнуть на наши головы снег. Янек толкнул меня локтем в бок, я обернулась к нему, и именно в этот момент машина высоко подскочила на ухабе, и я ровно впечаталась виском в винт, торчащий из металиической дуги, на которые натягивался брезент заменяющий нам стены и крышу. Ауч... бедная моя голова. Хотя, удивительно, что предыдущие полчаса я ни обо что не билась. Может, действительно Мери Сью? — Ой, Янка, прости. Сильно ушиблась? — Янек выглядел искренне взолнованным и виноватым. Могу поспорить, так же выглядит Шарик, когда грызёт хозяйское имущество. Или нет, может он бессовестная мохнатая попа и не испытывает по этому поводу никаких угрызений совести. — Да нет, ничего страшного, забудь. — Я погладила себя по многострадальной голове и в тот же момент опять ударилась об тот же самый болт. Да что ж такое то... Парень, который сидел по правую руку от Янека, посмотрел на это и встал со своего места. — Эй, девчоночка, давай-ка поменяемся. Я с удивлением посмотрела на Густлика, который спокойно сел на моё место и тот болт оказался у него где-то за спиной. — Спасибо. Я Янка, кстати. Я протянула ему руку и он её крепко пожал. Очень крепко. Кажется, у меня даже хрустнуло пару косточек. Узрите же силушку богатырскую!!! Интересно, а спит он тоже богатырским сном, как положено по канонам мультика, или нет? — Густав Елень. Но такая прекрасная панни может звать меня Густлик. Я сладко ему улыбнулась и спряталась за широкую (нет) спину Янека. У прекрасной панни — крайне тяжёлый характер в целом и крайне скверное настроение прямо сейчас. Не бережёт тебя бог, смертное создание. Ой, не бережёт. Машина въехала в какую-то деревню, и я уже обрадовалась, что мы наконец-то доехали, но машина проколёсила по узкой улочке вдоль старых обшарпанных избушек и грязной ребятни в одном из дворов, и выехала с другой стороны. Наш путь стенаний и скорби продолжается. Унылый деревенский пейзаж сменился не менее унылыми полями, а скоро и сосновым лесом. Высокие пушистые сосны сомкнули кроны над нашими головами, образуя единый вечнозеленый полог, но снега выпало так много, что он сплошным белым ковром на земле. Деревья поскрипывали на ветру, снежные комья нет-нет да срывались с колючих лапок и падали на землю. Рождество уже скоро. Интересно, мне его встречать здесь или все таки дома? У меня кажется суточная смена с вечера 24-го стоит. В отделении суета будет, дети, санты, мандарины... Скоро лесок стал редеть, а возле реки и вовсе сошел на нет. Под колёсами грузовика заскрипела понтонная переправа и раздался тихий скрип льда, в который вмерзли панели. Я наклонилась чуть вперед, разглядывая серый кусочек мутного зеркала, присыпанного снегом и чуть не впечаталась носом в ширинку сидящего напротив парня на очередном ухабе. Парни вокруг засмеялись, а я невозмутимо (внешне) выпрямилась и заправила за ухо выбившуюся из хвоста прядь. У-у-у, чёртова машина! Над берегом с той стороны замелькали красно-белые флаги. Все парни в машине потянулись к дыркам в брезенте, только бы мельком увидеть кусок тряпочки родного цвета. Хорошо же патриотическое воспитание работало в прошлом (то есть этом) веке! Не то что у нас... Я наоборот откинулась на брезентовую стенку и сложила руки, пряча ладони в подмышки. Холодно тут, несмотря на то, что ещё в поезде мне кто то раздобыл ватник! Какой-то дедушка, вроде проводника в том поезде, день посмотрел на то, как я трясусь от холода в пальто «евро-зима», пошуршал где то в углу — и я стала счастливой обладательницей мужского ватника размера, эдак, 60. Ну, могло быть и хуже, на самом-то деле. Рукава только пришлось закатать. Краем глаза я заметила, как Янек ребром ладони сердито провел по щеке, и на следующей кочке я прицельно упала на ему плечо и вставать уже не стала, только покрепче вцепилась в рукав чужого ватника. Янек удивлённо на меня посмотрел, но руку забирать не стал. Даже, кажется, сам прижался чуть ближе. Вот и правильно. Дитё же ещё совсем, а дети плакать не должны. А грузовик тем временем миновал переправу и выбрался на узкую дорогу. Лес снова поднялся по обеим сторонам и я прильнула ближе в дыре в брезенте, разглядывая сосны, мешающиеся с елями. Красивое.... От созерцания леса меня отвлёк чей-то смешок с соседней скамьи. — Что ж ты в армии забыла, малышка? Тебе бы ещё снежками кидаться, а автомат — детям не игрушка, —возвестил на всю машину какой-то парень в шапке-ушанке и с давно небритой бородой. Народ замер в ожидании представления. Ну нельзя же их разочаровывать. — С каких пор в Польше запрещено смотреть по сторонам? Или мы, как послушный скот, должны смотреть только под ноги? — отозвалась я с самой скандальной интонацией, которая нашлась в моей арсенале. Народ зароптал. Симпатии зрительского зала перекинулись на мою сторону. — Я не говорил, что нужно вести себя как скот. Но идет война, девочка. Сейчас на небо смотрят или дети, или умалишённые. — Парень откинулся на стенку за спиной и показательно расслабленно вытянул ноги (и почти мгновенно по ним получил от сидящего напротив, так что конечности пришлось подобрать обратно). — Ну, значит, считайте меня сумасшедшей, — легко согласилась я. Ну а что? Мне от общественного мнения ни горячо, ни холодно. Пусть думают как им нравится, хоть кабачком назовут, суть-то не меняется. — Ты бы помолчал, а, — неожиданно вступился за меня Густлик. — Тебя мама не учила как с девчонками разговаривать? Нет? Вот сиди и помалкивай! Перепалка завяла не успев начаться. Машина встала и из кабины донеслось прокуренным голосом: — Вылезайте! Поезд дальше не идёт! Мы все послушно потянулись к выходу, спрыгивая на землю и стараясь не слишком толкаться. Всё тот же Густлик помог мне слезть, просто переставив с машины на землю. Я даже пискнуть не успела! Что за люди, а? Хоть бы предупреждал, прежде чем руками хватать! В лагере нас встретил большой красный плакат, натянутый между двумя соснами. На нём большими белыми буквами значилось «Здравствуй! Вчера скиталец, сегодня — солдат». Хороший плакат, вдохновляющий. Только почему-то к нам он висел изнаночной стороной, но не суть. Человек, стоящий под плакатом, заинтересовал общественность куда больше. Парни обступили часового, разглядывая солдатскую шинель, погоны, и орла на конфедератке, а группка девушек, куда вошла и моя скромная особа, больше заинтересовалась местностью. Нас привезли в какой-то довольно большой лагерь, стоящий среди сугробов. Сугробов идеально квадратной формы. Я хмыкнула, предвкушая любимое занятие всех солдат, которое нам светит в ближайшие пару месяцев так точно. Как говорил товарищ майор в училище: «Если солдату нечем заняться — он делает мир квадратным». Нам будет весело. Часовой тем временем устал изображать из себя Мона Лизу и отправил нас в столовую. Ладно, со столовой я погорячилась. На кухню. Каждому выдали по миске с пшёнкой и народ расселся кто где. Преимущественно на пресловутых квадратных сугробах. Бывает же и от них польза! Я тоже села на квадратный сугроб (здравствуй, цистит!) рядом с самой тихой девушкой из нашей машины. За всё время дороги я от нее и десятка слов не услышала. Даже как её зовут никто не знает. Да, тяжелый случай... Я спокойно ела свою кашу, пока от кухни не донеслась ругань и знакомый голос Янека. Что, уже с кашеваром ругается? Я обернулась и прищурилась, пытаясь разглядеть нарушителя спокойствия. Ну точно! Кос и кашевар. Нелюбовь с первого взгляда в её природной красоте. Я тяжело вздохнула и поплелась к месту действия, разруливать конфликт. — Но, пан Капрал, мой пёс тоже прибыл в армию. Покормите его, он такой же будущий солдат как и мы все! — упрашивал Янек, глядя на повара честными-честными глазами, прям с Шариком одна морда. Только что глаза у пса карие, а у хозяина - голубые, светлые до прозрачности. — Ишь чего вздумал! У нас тут не благотворительная организация, дворняжек не подкармливаем, —отрезал тот. — Иди отсюда, парень, и блоховоза своего забери. — Свою речь капрал кашевар сопровождал бурной жестикуляцией черпаком. Янек только хотел было опять открыть рот и что-то возразить, но я быстренько схватила его за локоть и потащила в сторону, на ходу выговаривая за ссору с третьим по значимости человеком в лагере (первые два — начальник лагеря и непосредственный командир отряда). Удивлённый Шарик послушно трусил за нами. — И что ты теперь предлагаешь? И вовсе Шарика не кормить? — надулся Янек, оказавшись усаженным на квадратный сугроб под милой маленькой ёлочкой. — Сейчас пусть мою кашу доест, — вздохнула я, и поставила миску Шарику под нос. Всё равно, каша с комбижиром — не самое вкусное блюдо на свете, а я много есть не привыкла. Размер стипендии вообще ко многому заставляет привыкнуть. — И ты тоже ешь давай. А то приедут эти, как здесь говорят, «купцы», а ты не евши. Мы с Янеком синхронно фыркнули и парень всё-таки взялся за кашу. Шарик тоже увлеченно зачавкал пшёнкой, демонстрируя одно из главных свойств живого — адаптивность к условиям окружающей среды. Но вообще, бедная собака — уже пшёнка ей в радость. Мда... война не щадит никого. Даже таких славных пёселей. Гул мотора въехавшей в лагерь машины был едва различим среди шума сотен голосов, а голос парнишки, выскочившего из неё и того тише. Но я всё-таки смогла разобрать далёкий голос. — Граждане, кто хочет попасть в танковые войска? Я пихнула Янека локтем в бок: — Хочешь быть танкистом? Там бригада будет носить имя героев Вестер-Платте. Янек замер и уставился на меня круглыми глазами. Я закатила глаза и велела: — Жуй тогда быстрее и пошли! Ну прямо как мой брат младший! Когда ещё жив был.... Спустя четверть часа мы уже стояли в очереди к палатке, где нас обмеривали, ощупывали и признавали годными. Мы с Янеком не особо торопились. А куда нам спешить? Солдаты им нужны, так что без нас не уедут. А вот Густлик торопился. Он уже вышел из палатки в расстегнутом пуховике, со съехавшей шапкой, весь раскрасневшийся, но до ужаса довольный. — Янек! Иди уже скорее! Я уже записался, давай со мной! — Я бы с радостью, Густлик, но придется идти, куда прикажут, — погрустнел Кос, осознав, что его могут ещё и не взять. Тут подошла наша очередь и я пошла первой, давая Янеку возможность договорить с Еленем. В палатке меня ждала целая комиссия. Человек шесть сидели за длинным столом и перебирали какие-то бумажки. Интересно, что они там пишут? У большинства из нас полная биография - полторы строчки с дефисом на переносе. Было бы что писать... Врач в белом халате стоял возле стеночки и устало взирал на суетящихся медсестер. А их тут зачем три штуки? Явно же не в шесть рук раздеваться помогают. Может просто зрители? Пришли полюбопытствовать, так сказать.Ну ладно - это не мое дело. Пока что. Я подошла к столу и козырнула, щёлкнув каблуками как на параде. — Татьяна Новак прибыла для несения службы! Хорунжий Зенек, наматывающий круги по палатке, подошёл ко мне и замер напротив, пытаясь взглядом просверлить дырку у меня во лбу. Он был меня не сильно крупнее, так что внушить мне благоговейный трепет не получилось. — Ты куда лезешь, девочка? Ты хоть школу закончила? — Я университет почти закончила, — до глубины души оскорбилась я. Сам он... мелкопузик. — Да кому ты врёшь, — отмахнулся Зенек и отошёл к столу. — Документы хоть есть? — Все сгорело, — развела я руками. Очень правдоподобно, и не проверить. То, что нужно в нашем случае, мистер я-тут-главный. —И с чего ты решила, что мы тебе поверим? — сложил руки на груди хорунжий. — А где ты учишься, девочка? — неожиданно вклинился местный доктор. Я удивлённо покосилась на него, но ответила: — Варшавская медицинская академия. Последний курс. Специализация - педиатрия. Интернатура по общей хирургии. — Вот сейчас и проверим, — обрадовался местный врач и кивнул Зенеку. Тот ответил хмурым взглядом, но прерывать не стал, — Ну-ка скажи мне, nomen primae vertebrae, — неожиданно перешёл на латынь он. Ну что за детский сад, название первого позвонка. Это в школе учат дети, а не в универе на последнем курсе. — Atla, potuisti saltem aliquid difficilius quaerere? — буркнула я в ответ. Мужчина удовлетворённо кивнул. — А пошлите к нам в лазарет, панни. Нам люди всегда нужны, — улыбнулся мне врач. — Так и запишем, — обрадовался Зенек и уже потянулся к какому-то листику, но пришлось вопиющим образом нарушить Устав и возразить: — А можно мне в экипаж? — Женщине не место в танке, — отрезал хорунжий, но от своих бумажек отвлекся. — Женщине, да и никому вообще, на войне не место. Но мы же все здесь. — Не могу я малую девчонку под пули отправить, — нахмурился Зенек, чуть скрипнула кожа его перчаток (ну или его недовольная рожа). — Не могу, понимаешь? Иди в телеграфистки, если так хочешь. Но в экипаж — даже не проси. — Пан хорунжий, — мне в голову пришла чудная мысль, — а давайте заключим пари. — Так, — Зенек резко поднялся на ноги и хлопнул руками по столу. — Или молчишь и идёшь куда приказано, или выметайся отсюда. Какой из тебя солдат?! — Вот именно, что отличный, — с поистине олимпийским спокойствием ответила я. — И пообещайте, что если я стану лучшей на курсах, то возьмёте меня в экипаж. Да, наглость наше всё. И это, похоже, возымело успех. Зенек глубоко вдохнул, успокаиваясь, и обречённо кивнул. — Ладно. А теперь сгинь с глаз моих и не мешай работать. Йес! Бедный пан хорунжий ещё не знает, с кем имеет дело. Ну что ж, будет сюрпризом. — Так точно, пан хорунжий! — я козырнула, развернулась на каблуках и ровным шагом вышла из палатки. Я даже не знаю, правильно ли я поступила. Могла бы сидеть в тылу, горя не знать. Но дёрнул же меня леший сунуться в танк! Хотя... я бы все равно не смогла сидеть спокойно в госпитале, и даже не попытаться спасти от такой несправедливой смерти самого Ольгерда Яроша! Главного парня на районе. Ну, после Шарика, конечно... А лучше всего было бы закрыть глаза и проснуться в автобусе возле универа. В конце концов, у меня там смена ночная. С меня же Леонидовна три шкуры спустит, что я её не предупредила! Правда, если я умру (или уже умерла?), то это не будет иметь никакого значения. Уф. Ладно! Живём пока живётся, а дальше посмотрим. Ну держись, двадцатый век!