I

В веселом угаре редко сведешь дружбы с правдой. Правда – это что-то о грустном, о том, что давит на грудь как бетонная плита. Заставляет отводить взгляд, поджимать или по-страдальчески закусывать губы. Правда в трезвости, рационализме, сосредоточенности; она в тишине. У веселья, как правило, неизменно иные спутники – диаметрально противоположные. В Нью-Йоркском округе Куинс догорал один из бесконечных, хмурых и промозглых октябрьских вечеров две тысячи одиннадцатого года. Ночлежка для бездомных, носившая крайне циничное название «Ковчег» в списках благотворительных организаций, а среди местных прозванная просто и понятно – «Дьяволова Дыра» – медленно погружалась во мрак. Дуглас Макэйб – новичок, которого знали исключительно как Эйба, впрочем, назовись он хоть Мартином Лютером Кингом, никто бы и бровью не повел, готовился ко сну. Место ему, как и некоторым другим, объявившимся за последний месяц и еще не доказавшим своей благонадежности, выделили в одном из двух тянущихся под прямым углом от Большого Дома – так называли недострой, так и не ставший «грандиозным» офисным пространством где-то кроме бумаги – проулков в самом конце, у забора из провисшей сетки рабицы, обозначавшей периметр. В сетке имелась прямоугольная дыра, достаточная, чтобы человек средней комплекции и роста прошел в нее, не втягивая голову в плечи. Черный вход для своих, который за счет близкого расположения к оживленному авеню, эксплуатировался даже чаще основного. В попытках устроиться поудобнее на ворохе каких-то тряпок, не промокавших, как и его нехитрый скарб, насквозь только благодаря неровному асфальту и импровизированному навесу из большого мусорного пакета, Дуглас собирался с силами для внеочередного испытания памятью; никак иначе к забытью он подступиться не мог. Не имел права. Да и вряд ли когда-нибудь возымеет. Так продолжалось уже без малого триста четырнадцать дней. Дуглас лежал, упираясь подошвами истоптанных ботинок в сетку, и слушал. Вслушивался в шум городской улицы, дребезжащий автомобильными клаксонами. Пытался мысленно соприкоснуться с происходящим в соседних палатках, где велись тихие бытовые разговоры, где гремели жестяной посудой, да то и дело взрывались маленькие бомбочки смеха. О происходящем же на «центральной площади» перед Большим Домом непрозрачно намекала только нестройная мешанина звуков, в основном механических, которые неплохо развитое воображение Дугласа тут же облекало в образы. Кто-то тащил по асфальту что-то металлическое. Возможно, бочку, чтобы развести в ней огонь, а, может быть, и таз, чтобы постирать вещи. Где-то разбили что-то стеклянное, где-то трещало дерево: очевидно, на близлежащей свалке снова появился строительный мусор. Дыра по-настоящему оживала только ночью, представляя собой покинутые руины в дневные часы, когда обитатели в основном коротали голодные часы во сне или разбредались на заработки. У каждого свои, и только за редкими исключениями законные. Несколько человек, кто-то парами, переговариваясь и сплевывая себе под ноги, а кто и по одиночке, сыпля проклятиями и пиная всяческий мусор, прошаркали за спиной Дугласа. Кто на вход, кто на выход. Можно было бы ожидать тычка мыском кроссовка в спину, жестяной банки, прилетевшей аккурат по затылку или куда более оскорбительного поведения, будь его пристанище расположено где-то вне периметра, но Дуглас знал, что на территории Дыры подобное не в ходу, и потому даже не шелохнулся, только вздрогнул, по-прежнему не в состоянии привыкнуть к новым аспектам своей новой реальности. В воздухе повис запах гари, который спустя некоторое время разбавился будоражащим ароматом жареных сосисок и подгоревшего хлеба. Затаив дыхание, чтобы чрезвычайно аппетитные запахи не опорочили грядущего, и закрыв глаза, Дуглас взялся за бегунок на своей спортивной сумке, набитой самыми ценными вещами из прошлой жизни. Осторожно потянул, расстегивая молнию. Как раз в этот момент кто-то спустил гашетку. Где-то истошно завопил ребенок. Каждый раз это, безусловно, были разные чужие дети и вопили они по разным причинам, но для Дугласа Макэйба это всегда был вопль Джаса. Его Джаса. Его Джастина. «Папа-что ты делаешь-тормози-тормози-тормози-пожалуйста!» За мгновение до того, как их семейный минивэн отправился в полет… Дуглас содрогнулся как от внезапного удара током. Из глаз брызнули горячие слезы. По телу побежали мурашки. Миллиметр за миллиметром бегунок молнии двигался все дальше в сторону, а там под покровом тонкой джинсовой ткани прятался Френки. Желтый осьминожек без одной ножки… С самого начала, даже в полной комплектации – о нынешней позаботился дикий енот – самая несуразная игрушка на планете, но самая любимая игрушка одного мальчика, которому теперь навсегда было семь. Эта символичность: семь лет – семь щупалец, учитывая, что Фрэнки потерял ножку за каких-то два с небольшим месяца до аварии, до сих пор заставляла нервничать. Задаваться вопросами. Не менее бесполезное занятие, чем бросать камни в реку. Все, на что можно рассчитывать – это всплеск, очередная болезненная вспышка на оголенном нерве, а затем они все – что камни, что вопросы – безвозвратно уходили на глубину. Джасу навсегда теперь семь. Эмми – сорок один. Дугласу недавно исполнилось сорок пять. Вот только в этом больше не было никакого смысла. Как не было смысла в той поездке за город. И в тех саженцах, «что-ты-не-понимаешь-Дуглас-засохнут-если-не-пересадить-их-прямо сейчас… Сию-гребаную-минуту». Блядство. Эмми любила копаться в земле. Настолько, что сама себя в нее и закопала. Так он шутил наедине с собой… Но как не позволял и не за что бы не позволил при Аве. Хотя, она, девушка-с-тяжелой-судьбой, наверняка поняла бы его правильно. Шутка подлая. Шутка гадкая, буквально отвратительная, но как иначе? Как иначе было пережить каждый новый день без них? Как иначе было заглушить тот хлопок от лопнувшей шины и визг тормозов, что продолжали торчать в ушах, сколько бы он ни пытался их оттуда выцарапать? Как? Родители Эмми не смогли упечь его за решетку, хотя изначально их шансы на победу оценивались как высокие. Противоречивость самого объекта спора – автомеханик высшей категории, угробивший всю свою семью в автокатастрофе – привлекла слишком много ненужного внимания; небольшой городок во мгновение ока оказался, что называется, у всех на устах, а адвокат Макэйба, Картер Чалмзи – адвокат государственный, потому как у Дугласа не было средств для привлечения к защите собственного, адвокат, до того дня специализировавшийся на семейных спорах совсем иного порядка, вроде раздела имущества или прав на воспитание детей, в первых слушаниях барахтался ни дать ни взять, как щенок, угодивший в полынью. Впрочем, к счастью Дугласа первые же протесты Картера хоть и были похожи на все те же жалобные мольбы о помощи все того же тонущего щенка, однако имели верное направление. Картер, сам того по-началу не понимая, начал вбивать в головы присяжных заседателей то самое, единственно важное убеждение, что в ужасной аварии не было вины Дугласа Макэйба. И не могло быть. Помогал перебор версий. Они раскачивали лодку, заставляли судью откладывать решение и давали Картеру время, чтобы подумать над следующим шагом. По одной из таких версий, одной из худших, что могла прийти ему в голову, как Картер признался в последствии, причиной аварии могло стать другое транспортное средство, совершившее маневр, на который его подопечный не успел вовремя среагировать из-за плохой видимости – как никак, шел дождь. Не менее противоречиво, чем выдвинутые обвинения. Коллегия присяжных заседателей приняла ее к сведению, но всерьез рассматривать не стала. Не было никаких шансов ни доказать ее, ни опровергнуть, так как Дуглас в следствие пережитого стресса ничего не мог сказать наверняка, а на асфальте на том участке шоссе, где случилась трагедия, не осталось никаких следов, которые могли хотя бы косвенно намекать на присутствие другой машины. Даже тормозной след от покрышек минивэна Макэйбов и тот был едва виден. С таким же успехом, по заверению стороны-истца, там мог оказаться и мелкий зверек, неожиданно выскочивший под колеса. Скунс, а может и гребаный енот, возможно тот самый, что отгрыз лапку Фрэнки. Так или иначе, Дуглас дернул руль. И это запустила цепную реакцию. Машина резко подалась вправо, давление на треснувший незадолго до того обод колесного диска стало критическим. Обод прогнулся вовнутрь и вспорол резину; колесо лопнуло. Минивэн круто развернуло против часовой стрелки. Из-за плохого сцепления с дорогой автомобиль стал неуправляемым. В какой-то момент другое, левое колесо, зацепило обочину и их перевернуло. Громоздкий и неповоротливый минивэн марки фольксваген сделал четыре – четыре! – головокружительных переворота, разбрасывая во все стороны крупные комья земли, пока не замер, тяжело приземлившись на крышу в лесополосе в шестидесяти метрах от дороги. Все они были пристегнуты, но выжить удалось только Дугласу, который в первые же секунды инстинктивно подался вперед и обхватив рулевое колесо, крепко вжался в него грудью, наклонив голову вниз. Соверши минивэн полет в другой плоскости, его ноги были бы раздроблены, но громоздкий автомобиль бросало с боку на бок… С боку на бок. Голова Эмми в какой-то момент переворота выбила боковое окно; в следующее мгновение она по грудь оказалась снаружи... А еще через секунду машина ударилась о землю правым бортом и Эмми перестала кричать. Джас... Джас остался почти на том же месте, где и сидел до катастрофы. Сдвинуться его телу не позволили обломанные ветки саженцев, влетевшие в салон из багажного отделения. Из эстетических соображений хоронили их обоих в закрытых гробах, однако Дуглас знал, что для Джастина был куплен не обычный пиджак, а едва ли не фрак с высоким воротом, и белоснежный шейный платок, чтобы скрыть последствия трагедии. Кто-то сказал ему об этом. Вероятно, кто-то из родственников Эмми. Одна из ядовитых игл. Иглы – вот и все, что у них осталось после оправдательного вердикта. Чалмзи, испробовав все методы психологического давления на восставшую против Дугласа Макэйба общественность, в перечень которых помимо прочего входили ненавистные Дугласу интервью (за это взялись, едва он окреп настолько, чтобы сесть в инвалидное кресло), где ему раз за разом приходилось размазывать сопли перед сотнями незнакомцев в студии и десятками тысяч незнакомцев перед телеэкранами по всей стране, и, порядком осатанев от бесконечного перебора разных «если» и «вероятно» на заседаниях, сменил тактику. Однако сделал это по-тихому, настолько незаметно, что даже Дугласу, чья судьба напрямую от этого зависела, сообщал лишь крохи. Все из опасений, что Дуглас, сам того не понимая, мог разболтать тактически важные детали на каком-нибудь из десятков ток-шоу, в которых продолжал методично участвовать, создавая видимость застоя. Картер просил ему верить. У Дугласа Макэйба же просто не оставалось другого выбора. Никакого другого, кроме как согласиться снова, в том числе и на полное и независимое психо-физическое обследование, замаскированное под стандартное посещение мозгоправа. Рейтинги местных СМИ подлетели буквально до небес, когда стало известно, что Чалмзи с разрешения Макэйба покинул штат. Родители Эмми тут же поспешили дать еще парочку-другую жалобных интервью, сетуя на полное отсутствие совести у своего оппонента, позволяющее ему до этой минуты стоять на своем. Напрямую предлагали сдаться, чтобы сохранить хоть каплю человечности, и перестать быть всеобщим посмешищем... Но Картер просил. И Дуглас верил, к тому часу уже безоговорочно, потому как была одна деталь, способная переломить ход судопроизводства. Деталь, которая с первого дня показалась Картеру Чалмзи странной и на которой он вновь зациклился, перечитывая отчеты экспертной службы дорожной полиции. Обод. Лопнувший обод колесного диска. Ставка на Новую линию защиты, отстроенную на базе заключения механоскопической экспертизы, проведенной не где-нибудь, а в судебно-криминалистической лаборатории ФБР в Нью-Йорке, где черным по белому было прописано, что обод колесного диска не выдержал оказывавшегося на него в процессе развития катастрофы давления из-за нарушений на этапах его производства, сыграла с лихвой. Адвокат обвинения с апелляцией не нашелся. Дело лопнуло как мыльный пузырь. В материале были обнаружены примеси и загрязнения, снизившие в последствии эксплуатационную плотность металла. Клеймо убийцы было сорвано, стремительно гибнущая репутация частично восстановлена, но осталось другое, куда более серьезное – клеймо неугодного с первых дней родственника. Проиграв крупное сражение, мистер и миссис Бриджстоун начали новую массированную атаку, используя уже проверенное оружие – СМИ. Они хорошо постарались, буквально выложились на полную, проливая слезы в телестудиях, сидя в креслах перед многочисленными журналистами; и теперь уже сами стали щенками, угодившими в пресловутую полынью. Порой эта история еще всплывает. Дуглас, хоть и потерявший любые ниточки к своей прошлой жизни, по-прежнему оставался в состоянии читать газеты, выброшенные в мусорные баки. «И тем не менее хорошо это или плохо? – Дуглас предполагал, что ответ на этот вопрос не так уж и важен. – Сделать его жизнь еще хуже им уже было не под силу». Довольно скоро стало понятно, что несмотря на то, как каждый отдельно взятый житель в их городке относился к произошедшему в целом и к Дугласу Макэйбу в частности, в глубине души, скопом, они решили исключить его из списка. Он больше не был тем, кому можно было доверять. Спустя почти восемь месяцев после гибели жены и сына, Дуглас Макэйб принял решение уехать. В тот апрельский день, когда он поднимался на борт большого рейсового автобуса, при нем было не многим больше вещей, чем сейчас. Но были наличные. Около десяти тысяч зелеными. Гонорары за участие в телешоу... Репарации – как прозвал их Картер Чалмзи. Картер Чалмзи – любитель сомнительных выражений. Наличные, какое-то время его путешествия к восточному побережью США, помогали Дугласу оставаться на плаву. Питался, он правда, чем попало, но без труда мог обеспечить себе крышу над головой: мотель, если оказывался где-то проездом, или самую настоящую комнату в самом настоящем доме, если вдруг удавалось найти подработку посерьезнее. Дуглас чинил трактора и бензопилы на фермах в Техасе, перебирал ходовые у газонокосилок и менял сдохшие конденсаторы в кухонных холодильниках в Висконсине и даже несколько недель к ряду числился штатным сотрудником в одной из компаний, занимавшейся обслуживанием холодильного оборудования магазинов Уолмарт в Колорадо. К машине в плане ремонта, а не только вождения, Дуглас прикоснулся лишь единожды, когда его занесло сначала в Южную Дакоту, а затем и на ранчо – когда-то давно тот кусок земли наверняка имел право называться именно так – в окрестностях Су-Фоллс, где все, некогда плодородные земли, были отданы под кладбище машин. Оказавшись там, Дуглас впервые за долгое время допустил мысль, что может это и хорошо, что Эмми мертва и не может этого видеть. Она бы наверняка забилась в истерике, глядя на проржавевшие насквозь остовы кабин, постепенно погружавшиеся в пропитанную соляркой обсидианово-черную землю. Дуглас едва успел прикусить язык, чтобы не сболтнуть об этом Бобби Сингеру – новому знакомому и, по совместительству, хозяину ранчо, которому он, следуя дорожкой, мощеной благими намерениями, помог отбуксировать его намертво вставший посреди проселочной дороги Шевроле Шевель гребаного семьдесят первого года, а затем еще и подсобил в переборке движка. Бобби Сингер оказался мужиком что надо, несмотря на общий вид закостенелого пьяницы и повесы. Да, он носил сущую рванину и ни за что не расставался со своей грязной кепкой; да, при виде его беспорядочно отросшей седеющей бороды любой цирюльник отложил бы бритву и взялся бы за ножницы, а то и за секатор; и да, от него за версту несло машинным маслом, дешевым пивом и жиром от не менее дешевых полуфабрикатов, которые он ежедневно упортреблял на обед и ужин, а под ногтями у него засела грязь, но как минимум половина его долгой жизни была отдана моторам, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы они спелись. Дуглас провел на ранчо Сингера около полутора месяцев. И это было воистину хорошее время. Бобби не питал к нему неприязни и, что казалось несколько противоестественным, не боялся его. Его отношение к Макэйбу, которому он, к слову сказать, предложил небольшую ставку за работу, что превращало последнего в сезонного рабочего, было продиктовано исключительно настороженностью. Так, во всяком случае, казалось в начале. Но настороженностью совершенно особенного порядка, как оказалось по итогу. Едва ли не каждый вечер Дуглас был приглашен за хозяйский стол на время ужина, имел право пользоваться гостевой ванной, а койко-место ему было выделено в небольшом домишке на заднем дворе, где лет эдак пятнадцать назад наверняка базировалась уютная летняя кухня. Кое-где еще оставались обрезанные под корень газовые трубы, гвозди в стенах, на которых раньше висели картины или фотографии, напоминали о самобытном уюте, а у самого плинтуса и под потолком еще можно было заметить намертво приклеившиеся куски желтых обоев. Желтых как Фрэнки… Макэйб вставал чуть заря, работал на чистом энтузиазме, с удовольствием брался за любое дело, попав, что называется на родную деляночку. Чем и заслужил быть отождествленным с каким-то Дином, что, судя по выражению лица Сингера в тот момент, когда сравнение бесконтрольно сорвалось с его губ, стоило воспринимать как высшую оценку. Кто это такой – этот Дин – Бобби говорить отказывался, переводил тему, а так как делал он это часто и не только тогда, когда дело касалось этого парня, оперируя те ми же предлогами, что и Дуглас, когда разговор вот-вот должен был зацепить Джаса и Эмми, Дуглас начал понимать, что его с Сингером души были повязаны не только общей страстью к машинам. Была и трагедия. Но трагедия куда больших масштабов, чем его собственная, сопряженная между прочим с некой глубокой тайной. Возможно, именно из-за этих оговорок Дуглас и начал смотреть на творящиеся на ранчо вещи под другим углом, день за днем понимая все крепче, что со стариком Сингером что-то основательно не так. Запрет на приближение к багажнику его шевроле перестал казаться простым «заскоком», то и дело пробивающаяся по радио полицейская волна – случайностью, а наглухо запертые, якобы из-за расплодившейся там черной плесени, комнаты и подвальные помещения хозяйского дома – разумной предосторожностью. Бобби говорил, что он – охотник, но Дуглас, дед которого был охотником и с которым он проводил в лесах Северной Каролины едва ли не каждое лето с тех пор, как ему исполнилось одиннадцать, выслеживая кабанов, с недоверием глядел на скудный набор трофеев Сингера. Каких-то две потертых шкуры – одна волчья, другая – медвежья да голова крупного оленя, привинченная к стене в гостиной. Никакого размаха, никакого азарта, ни следа свойственного любому заядлому охотнику пафоса. И это... в противовес превосходнейшему арсеналу, распиханному по дому и дворовым постройкам. В купе с теми машинами, что стояли без – что примечательно – номерных знаков и без – что примечательно вдвойне – колес на серых бетонных блоках в самобытном гараже в шаге от главной мастерской в купе с несколькими стационарными телефонами с аббревиатурами, выведенными на трубке каждого (Дуглас мог поклясться, что разглядел среди них аббревиатуру Федерального Бюро Расследований), что служили исключительно дизайнерскими штучками, и тем не менее иногда звонили в купе с престранным набором книг, якобы, бесценных коллекционных изданий в туго набитой библиотеке, которые Сингер озабоченно листал по ночам при свете одинокой лампы, попивая виски, все это выглядело, мягко говоря, жутко. Однако была вещь и пострашнее. Во всяком случае, это было достаточно пугающее для человека, чьи предпочтения в книгах зачастую отдавались криминальным романам. Ты когда-нибудь купишь чертов шкаф? Или я до конца дней своих буду спотыкаться об эти коробки? Сингер знал; не ловил за руку, не задавал наводящих вопросов, но он знал, что Дуглас разнюхал достаточно много, чтобы начать связывать один за одним повисшие концы. Сингер знал, но ничего не делал. Он просто... смотрел. Каждый раз. Пристально наблюдал, как наблюдает ученый за подопытной мышью. Возможно, не мог наверняка определить масштаб катастрофы... Возможно, был попросту растерян, застигнутый врасплох. Гостей на этом ранчо не то чтобы принимали редко, их не принимали здесь вообще. Давно. Многие годы... об этом элементарно сообщало отсутствие лишних столовых приборов. Что первый, что второй вариант, не мог быть хорошим в перспективе. Третий из возможных, что, вероятно, Сингер ведет себя так, потому что Макэйб оказался первым за много лет человеком, с которым можно было поговорить о чем-то вполне земном и обычном: вроде цен на солярку, выпить ужасного пива за просмотром футбольного матча или до хрипа поспорить о причине поломки конденсатора, и ему страшно в самом естественном – ничего-особенного-вы-не-о-том подумали – смысле все это потерять, Дуглас даже не рассматривал. Дуглас, впрочем мог не искать темной кошки в темной комнате. Он мог просто уехать; даже собрал вещи – благо на это не потребовалось много времени. Даже залил полный бак пикапа, на котором и прикатил в Су-Фолс. Мог оставить старика в покое, мог позволить ему и дальше заниматься тем, чем он тут занимался, чем бы это ни было, просто, черт побери, сделать ручкой в конечном итоге, но и у самого рыльце было в пушку. Пикап-то ему никогда и не принадлежал: он угнал его со стоянки минимаркета... Мог позволить их дорожкам разойтись мирно, но врожденная любознательность взяла верх. То, что он сделал, заведомо зная, чем это закончится, со слов его деда описывала бы одна лаконичная фраза. Когда сгорел сарай, незачем беспокоиться о доме. Улучив как-то момент, пока Сингер копался в кладовке на кухне, рассуждая вслух, чего такого можно было бы сообразить на обед сегодня, Дуглас проник в хозяйский кабинет и наугад раскрыл несколько книг, на которые до этого пялился только издали и которые уже тогда заставляли его нервничать. Листая пожелтевшие страницы, исписанные текстами на неизвестных языках, разглядывая странные формулы и по-настоящему ужасающие изображения сверхъестественных существ, Дуглас и не заметил появления старика. А заметив, едва ли не закричал – обрюзгшее, землисто-серое лицо Сингера выглядело не дать ни взять как маска из фильма ужасов. – Кто ты, на хрен, такой?! – Дуглас швырнул книгу, которую держал в руках, на письменный стол. Чрезмерная, неуместная экспрессия, как и сквернословие, были результатом испуга. Но только от части. Сработал и инстинкт, диктующий только одно: когда лишен возможности отступить или оправдаться – нападай, и будь что будет. Верхняя губа Сингера подернулась. Он, очевидно, не одобрил такого обращения с книгой. Глубоко не одобрил. На секунду даже показалось, что Сингер, в прямом смысле, услышал ее вопль при падении и сожалел... или... или поддался панике. Словно, она могла сползти со стола и отгрызть ему руку. Через мгновение паника сникла и ей на смену пришли негодование и ярость, но ярость абсолютно особого порядка. Почуяв ее где-то на уровне подсознания, Дуглас вдруг вспомнил сцену из знаменитого блокбастера Джеймса Кэмерона. – Ты как ребенок... делать чего не знаешь. – Охотник. Я говорил. – Охотник... на кого? С арбалетом на гребаного бэмби ходят только психи. Да и самурайский, пускай даже разрисованный, меч против гризли тоже так себе оружие. А еще эти книги... «Демонология»? «Древние языческие Боги»? «Легенды о Левиафанах»? Какие... Левиафаны?! И она... ее обложка... кожаная! Чья... Господи, чья это кожа? – Дуглас... – Бобби устало опустился на край стола рядом с книгой. Закрыл ее и предусмотрительно отодвинул подальше от себя. – И те телефоны на кухне... Машины в гараже... – на этих слова Макэйба брови Сингера взлетели вверх. Он, очевидно, не предполагал, что все зашло настолько далеко. Решительность Дугласа перегорела, как старая лампочка, да и желание раскидываться обвинениями тоже куда-то исчезло. Он просто смотрел на книгу, на обтянутой кожей – чья это кожа!? – обложке которой красовался огромный змий – изображение было выполнено какой-то замысловатой техникой, состояло из множества точек, сделанных, судя по всему, иглой – и не мог отделаться от сумбурной, но такой реальной мысли, что стоит только отвернуться, и эта штука может... сделать... Что? Дуглас не мог сказать точно, но она определенно была способна на что-то, что ему однозначно не понравится. – Дуглас, – снова попытался Бобби. – Ты хороший парень. Хороший парень, вляпавшийся в большое дерьмо. Жизнь тебя как следует отпинала, мне жаль, но она – вот что нужно понять – поступает так со всеми, кто хоть на что-то годен. Не в состоянии помочь с этим другим, даже своим мальчикам я от чего-то – старый дурак! – решил, что преуспею с тобой. Я позволил тебе ошиваться на моем ранчо, позволил копаться в старых тарантайках, которые, что ты не делай, вряд ли когда-то еще поедут, и сделал это потому, что тебе нужно было время, чтобы понять, где ты свернул не туда. Перевести дух, знаешь? Но дерьмо... оно оставляет метку. Один раз пристанет – и пиши пропало. Будет тянуть на подобное. Ты не сопротивлялся, и поэтому оказался здесь. С этой книгой в руке, – Сингер говорил спокойно и ровно, но это была одна из худших отповедей, которые Дуглас только слышал в свой адрес. – И прежде, чем ты уйдешь, я скажу тебе кое-что, я хочу, я настаиваю, чтобы ты запомнил это, сынок. Запомнил навсегда, – старик взял книгу о Левиафанах и потряс ею для усиления эффекта от своих слов. – Одна только неосторожная мысль о том, что тебе это надо – что угодно из тех вещей, – он кивнул на туго заставленный стеллаж, но, конечно же, имел ввиду не только стеллаж, но и в принципе все, что скрывало это ранчо, все, что помимо плесени жило в закрытых комнатах, а тогда в тот момент Дуглас был уверен, что там однозначно что-то живет, – может тебя убить. Бобби Сингер настаивал, но Дуглас в последствии уже будучи где-то в штате Большого Яблока, пришел к выводу, что все это было излишне. С рекомендацией или без эти слова и без того врезались ему в подкорку. Как и крик Джаса. «Папа-что ты делаешь-тормози-тормозитормози-пожалуйста!» За секунду до того, как их минивэн отправился в полет... Очень часто, засыпая, где-то на периферии сна и яви, он по-прежнему слышал это. Слышал голос Бобби Сингера из окрестностей Су-Фолса. Охотника на что-то, что прячется. Дуглас решил так, потому что Бобби Сингер тоже прятался на своем ранчо. Прятался, изображая из себя немощного старика. Сумасшедшего старика, что немало важно. Он бросал пыль в глаза чему-то, что могло наблюдать. Левиафаны. В день их последней встречи настольной книгой Сингера была книга о Левиафанах. Дуглас довольно долго боролся с навязчивой мыслью, игнорируя или заглушая зов, но, как и сказал Бобби Сингер: «Дерьмо оставляет метку». Это требовало определенных усилий – поход в общественную душевую помимо прочего – однако он смог получить доступ к компьютеру в публичной библиотеке и прочел одну единственную, самую первую статью о Левиафанах, которая только вылезла в поиске гугла. Если верить Википедии, если верить легенде, Левиафанами назывались гигантские морские змееподобные чудища, упоминания о которых, оказывается, встречались даже в Ветхом Завете. Правда, во всех этих древних текстах Левиафаны имели скорее умозрительный образ и, так или иначе, отождествляли собой хаос. Умозрительный образ умозрительных чудовищ, существование которых – вот где Дуглас Макэйб подходил к краю пропасти; смотреть нельзя, но и не смотреть невозможно – Бобби Сингером под вопрос не ставилось... Я хочу, чтобы ты запомнил это. Запомнил навсегда, сынок. Одна только неосторожная мысль о том, что тебе это надо, может тебя убить. Дуглас едва не заорал в голос, когда кто-то настойчиво потряс его за плечо.