V

– Не откажусь, – Джейден положил на единственный не занятый чем-либо крайний угол стола Малкольма принесенную с собой канцелярскую папку. Дипломат, с которым он, как было доподлинно известно, никуда не выезжает, наверняка остался в машине. Значит, это все. Все, чем располагал Холл по делу Джона Доу. Кажется, раньше говаривали, что не бывает толку от переливания из пустого в порожнее. Малкольм безотчетно бросил взгляд на белую магнитную доску, доставленную пока сюда по его просьбе и установленную почти сразу за рабочим столом; она почти полностью заслоняла окно, лишая дневного света, поэтому Малкольм надеялся вскорости перетащить ее в один из пустующих кабинетов дальше по коридору, который и станет временным оперативным штабом. На доске его аккуратным подчерком было выведено два коротких слова: «записка?» и «жена». Разумеется, Джейден проследил за его взглядом и тут же сосредоточился на полуразобранной коробке. – Даже без намека? – И все-таки больше шансов, чем с этим, – Малкольм кивнул на отнюдь не пухлую канцелярскую папку. Они оба удачно сделали вид, что в этой фразе не пряталась ядовитая игла укора. Малколько продолжил ровным тоном. – Может, вдова что подкинет, Аллрой должен уже был до нее добраться, – рассуждая, Малкольм развернулся и шагнул к встроенной между двумя книжными шкафами тумбе, чтобы налить кофе для Холла. Как удрученно Джейден покачал головой, он не видел, однако смог прочесть обо всем по янтарным глазам, передавая исходящий паром бумажный стаканчик. – Спасибо. – Отчет криминалистов еще не готов, техники еще даже не преступали к исследованию мобильника, а в офисе мистера Беннета поди еще его и не хватились – как говорится, кофе в первую очередь – но у нас есть отчет дорожной полиции и снимки, – передав Холлу несколько бумаг, Малкольм получил в замен равноценное количество документов. Показания офицеров патрульной полиции на знакомых бланках, показания единственного свидетеля, несколько фотоснимков отличного качества и отчет самого Джейдена вместе с отвергнутым администрацией маршала заявлением на возбуждение дела. Какое-то время – не более двадцати минут, если это кому-то важно – в кабинете воцарилась тишина, прерываемая только шорохом переворачиваемых листов. Понимая, что именно из того, на что он смотрит – речь, разумеется, об отсутствии комментария отказа – вызывает у Малкольма недоумение, Джейден внес пояснение и голос его сочился ядом. Фото тела мистера Беннета по-прежнему было у него в руках. – Они сказали, что скорее возбудили бы дело по факту кражи горючего или создания общественно-опасной обстановки первой степени, чем... – Джейден нервно облизал губы, отводя взгляд, – в конечном итоге, личности этого парня уделили внимание только в желтой прессе. Они назвали его... – Религиозным фанатиком, вероятно, сектантом, – стараниями Аллроя Малкольм был посвящен и в эту деталь. – На мой взгляд максимально приемлемый даже я бы сказал... либеральный, и, к тому же, понятный, объяснимый для целевой аудитории печати такого уровня термин, который не отвратит потребителя от покупки. Политика даже здесь, потому как на другой чаше весов неоспоримые факты. Джейден был мастак завернуть что-нибудь эдакое. Малкольм и забыл... В классической литературе подобное назвали бы словоблюдием. Рейд, или скорее его персональный Доктор Хайд, предпочел бы назвать это иначе. То же слово, только с буквой «я» в причинном месте. Уголки губ Малкольма едва заметно приподнялись, и едва ли он отдавал себе об этом отчет. Его персональный Мистер Джекил уж и подавно. Он правил бал и был рассудителен. – Парнишка, свидетель, утверждает, что неизвестный сделал все, что сделал, сохраняя спокойствие... и тишину. Молчал, даже когда... горел. Мог ли он попросту решить, что ничего не слышит, скажем ввиду измененного психологического состояния? Все же мы говорим о состоянии глубоко шока. А если он выдал эту деталь спустя время, есть ли основание полагать, что он это придумал? Джейден одарил собеседника внимательным взглядом. Он уважал его сомнения. – Нет. Я лично общался с ним. Я был одним из первых, кто прибыл на место. Он был в шоке, конечно... не чувствовал боли в руке, не предавал значения своим повреждениям, но он был вменяемым. Абсолютно. Не путался в показаниях даже спустя сутки. Я проверил, я знаю протокол, Малкольм! И он твердил об этом с самого начала. Малкольм, понимая, что с этой стороны крыть ему нечем, представил себе обнаженное тело Роски Беннета, полустоящее-полусидящее в душевой кабине; в сжатых в предсмертной судороге пальцах у него жестяная губка для чистки гриля, рядом бутылек с гелем для душа с ароматом цитруса. Представил глубокие пузырящиеся раны на горле, предплечьях, груди, бедрах. От одного только предположения о том, что мистер Беннет, не столь суть важно, находился ли он под чьим-то контролем или нет, делал это с собой без единого всхлипа и стона, становилось дурно. – Вспомни любого городского сумасшедшего с улиц, любого из тех, что с плакатами бросается на капоты такси; о том, что они, эти ребята, где-то по близости, всегда предупреждают надрывные вопли об апокалипсисе или инопланетянине в овальном кабинете. О секте, проповедующей такие серьезные методы самоистязания, заметь, я даже не заикаюсь. Задумай такой человек, а человек это, как правило, неорганизованный, ввиду одержимости своей фантазией, принести себя в жертву, он никогда не сделал бы этого молча. Это всегда акт протеста. Это требует хоть какой-то публики. Девятнадцатилетний Аллан Шоу никак не тянет на роль наблюдателя, способного оценить грандиозный посыл. Вся эта доказательная база, которую Джейден очевидно аккумулировал из личных соображений доказать прежде всего самому себе,что игра, если и начнется, действительно будет стоить свеч, приведенная сейчас и явившаяся не совсем к месту, наводила только на одну мысль. И именно она пока что служила единственной тонкой, как весенняя паутинка, ниточкой связи. – Я спрошу тебя прямо, ты и сейчас, спустя месяц, не сможешь классифицировать этот случай, так? Джейден не ответил, но это и было ответом. Пожалуй, он сам бы не дал никаких комментариев, но, на счастье, пока что время играло в его команде. – Нам нужен полный сравнительный анализ. Для этого нужно дождаться Аллроя и послушать, что он скажет о вдове Беннета. Получить хотя бы предварительные отчеты криминалистов и техников. Разобраться с этим... – он кивнул на оставленную без внимания коробку с личными вещами из машины Роски Беннета и уже разложенную на столешнице часть от ее содержимого, в основном бумаги. – Подождем до вечера. – Если я спрошу тебя прямо, ты скажешь, что не видишь взаимосвязи, так? – Опыт связь отрицает, – Малкольм намеренно сделал упор на первое слово. – Но ты ведь сидишь здесь, – он выдержал недолгую паузу и было открыл рот, чтобы сказать еще что-то но передумал. Решил, что будет слишком, если он озвучит то, что чувствует, глядя на фото с мест этих двух происшествий. От них в его груди поселялось отвратительное ощущение. Словно трепет сотен крылышек. А ему очень не нравилось представлять перенаселенный пчелиный улей на месте своего солнечного сплетения. Джейден едва заметно кивнул, сделал еще один небольшой глоток из своей кружки и энергично поднялся, очевидно, собираясь тоже заняться «вещьдоками». Обогнул стол, подошел вплотную, взял небольшую ламинированную карточку – удостоверение агента по торговле недвижимостью – которую Малкольм положил рядом с визитницей и бумажником погибшего, наметив первичную систему сортировки. – Marvelous Living... а из райдера ожиданий наверняка только Ракета, копошащийся в незакрытом мусорном баке. Да и тот едва ли брякнет хоть что-нибудь путное, – Джейден поспешил прикусить язык, заметив, какой взгляд бросил на него Малкольм. Люк Коулман – ученик четвертого класса среднем образовательной школы – считал его крутым, даже «прошаренным», он наверняка бы оценил такую простую, но так мастерски вставленную шуточку, посмеялся бы от души, но Рейд. Здесь он уж точно не по адресу. Время от времени Джейдену приходилось напоминать себе, что его погруженность в тематику современной киноиндустрии не делает ему форы в глазах сослуживцев. Скорее в точности наоборот, –стоит копнуть в этом направлении тоже. – Личное досье уже запрошено, кто-нибудь из моих парней в ближайшее время поболтает с его коллегами, но на первый взгляд причина не в работе. Дом, где все случилось, был почти продан. Бьюсь об заклад, он уже мысленно потратил своей немалый процент за сделку. – Он крутился винтиком в этой большой машине с начала двухтысячных, если верить удостоверению. Резьба могла и сточиться, – Джейден уже перешел к изучению внутренних отделов бумажника. Заострил внимание на семейной фотографии, вытащив ее из прозрачного кармашка. Супруга выглядела значительно старше Беннета, маленький ребенок – скорее всего девочка – намекал на относительно свежий брак. Нетипично, но может говорить о многом. Как в пользу, так и в противовес. Давление со стороны или позднее, но взвешенное решение: результат долгих лет знакомства? – такие фото всегда выглядят как обманка... смотришь на них и первая мысль всегда: ну и чего тебе еще в этой жизни не хватало? – Всегда чего-нибудь не хватает. Так устроен человек. Например, быстрых углеводов... – Джейден переключил внимание на промасленную обертку от бургера, которую Малкольм держал в руках. На его лице явственно читалось отвращение. Отвращение достигло апогея, когда Джейден взял эту самую обертку и понюхал. – Кажется, перед нами образец последнего ужина мистера Беннета, – Джейжен покрутил обертку в руках и на удивление обнаружил почти растворившуюся от масла, но все еще читаемую маркировку. – Дата вчерашняя. – Малоинформативно. – И все же крохотный штрих на психологическом портрете. – Склонность к фастфуду? В штатах-то? – И паталогическая неряшливость. Обертка брошена в машине вместо того, чтобы подчевать в мусорной корзине. И он не вытер руки, как следует, после еды... Смотри, на некоторых документах жирные смазанные отпечатки. Тоже свежие, еще не потемнели. Вероятно, все эти бумаги соседствовали с ключами от дома в Хемпстеде в бардачке, и он перепачкал их в поисках последних, из чего вытекает, что перекус случился незадолго до принятого решения... Заключение было блестящим, но Малкольм не спешил выставлять оценки. Все это воспринималось им не более чем пустым сотрясением воздуха. – На каком этапе заглохло твое независимое расследование? – вопрос с подвохом, острый как рапира в руке опытного фехтовальщика. Разумеется он спрашивал о Джоне Доу, потому что мог поклясться на конституции, что Джейден Холл никогда не останавливается у одной закрытой двери. – Без записей с видеокамер и без четкого описания от единственного свидетеля, у меня оставалось только тело. Буквально истлевшее тело, опознать которое мы могли бы только по отпечаткам зубов. Сослагательное наклонение сразу по двум пунктам, первый и очевидный – запрет Маршала, второй – не в каждом отдельном случае, при условии, что Доу вообще когда-либо был осужден или находился под следствием, такую процедуру с занесением в соответствующую базу полагают необходимой. Как итог я располагал скромным набором фактов из которых заключил, что парень – бездомный. Но не кочующий, что важно. Со слов Алана Шоу парень был одет совсем не по погоде. В футболку или толстовку и джинсы, которые едва держались у него на бедрах. А Тот день в Куинсе был крайне щедр на дождь и холод. К тому же при нем не было никаких вещей. Никакой барсетки, никакого пакета, даже мелочи в карманах, которую он мог теоретически клянчить на шоссе, кот что говорится, наплакал. Исходя их его физического состояния на момент смерти, а из заключения поталогоанатома можно достоверно узнать, что он весил не более пятидесяти, а то и сорока пяти киллограмм, при ростое в немалые стовосемьдесят, я предположил, что его лежбище не могло находиться дальше чем в трех-пяти километрах от места трагедии. И предпринял попытки «подомового обхода». В очерченном радиусе вполне ожидаемо оказалось немало вероятных адресов... все же мы говорим о юго-западном Куинсе и по каждому адресу мне были мягко говоря не рады. Малкольм согласно покачал головой. Он не стал уточнять, в каком именно виде Джейден осуществлял свой подомовой обход. Естественно, одетый по-граждански, но такие люди, выходцем из которых был Доу, нутром... или скорее задницей чуют легавых. Тут даже рта открывать не обязательно, чтобы на тебя нацелили какую-нибудь домотканную пушку. Или спустили парочку другую натасканных на собачьих боях на кровь ожесточенных псин. История помнит, как минимум, два таких случая. На последнем, как говорится, еще и земля не осела. Черное дело Лоуренса, так о нем писали. Грандиозный провал Федерального Бюро. – У меня есть основания полагать, что Доу притопал на заправку из Ковчега... Это целая община со своими порядками и суверенной территорией, но к ней не подобраться и на пушечный выстрел. Возможно, где-то там до сих пор хранится его скарб, способный пролить свет на тайну жизни и судьбу этого человека. – Звучит так, будто ты его оплакиваешь. – Случается, что мы последние кто на это способен, – Джейден выдержал не мигающий, выискивающий какой-то одному ему известный изъян взгляд Рейда и был спасен от участи оправдывающегося за свои грехи звонком мобильного перетянувшего внимание Малколька как одеяло. Подмышки у Джейдена вспотели, внезапный приступ тревоги приказал отступить, и он вернулся на свое прежнее место, на стул для посетителей. Кофе уже порядком остыл, но занятый им, он мог беспрепятственно и вне всяческих подозрений наблюдать за вновь вскрывшимся феноменом. Малкольм походил на галлографическую фотографию самого себя. Ту самую, на которой меняются очертания, стоит только взглянуть под другим углом. – Это Аллрой, – резюмировал Малкольм. – Вдовы не бывают многословны. Дежурная улыбка, снисходительная улыбка, инстинктивно искривившая его губы, позволила Джейдену вернуть контроль над ситуацией. Тамара Беннет, стоя на коленях, загружала новую порцию грязных вещей в стиральную машину, когда в постирочную вошла Бэт. Вне всяких сомнений, свекровь явилась, чтобы спросить, не забыла ли Тамара, какой сегодня день. По средам Блум необходимо отвозить на сеансы мануальной терапии в город. Обычно они выбирались из дома около десяти, чтобы быть на месте к половине двеннадцатого, но с прошлой недели расписание изменилось, и доктор Маккинли ждал их на прием никак не раньше двух часов после полудня. Тамара разумеется говорила об этом, но Бэт иногда стоило повторять не один раз, чтобы информация, особенно новая, окончательно утрамбовалась в ее голове. Настолько уж крепко вросла в ее натуру нетерпимость к любым переменам. Ничего, как говорится, не попишешь. Глупая присказка Роски. И где он ее только взял? Впрочем, главный вопрос, в конечном итоге, был не в этом. Главный вопрос был в том, почему она вдруг стала ее использовать? – Мама, вы, кажется снова забыли, что доктор Маккинли... – начала Тамара рассчитывая, что играет на опережение. – Там... полиция. В прихожей, – Тамара обернулась к свекрови, так и не донеся до барабана одну из последних вещей. Дородная шестидесяти восьмилетняя женщина, никогда в своей жизни не страдавшая малокровием, стояла не жива не мертва, бледная как полотно и одного этого фактора оказалось достаточно, чтобы сердце Тамары набрало темп. – Детектив и его помощник. Тамара поднялась с колен. – Я спросила их, в чем дело... Я спросила их, хотят ли они... собираются ли они сообщить что-то о Роски, – Бэт начинала терять самообладание. Всплакнув, она схватилась одной рукой за дверной косяк, а вторую прижала ко рту. Потребовалась секунда-другая, чтобы отдышаться. Тамара подошла к Бэт ближе, она хотела услышать что-то еще. Смотрела в упор и краски сходили с ее лица. – Я сказала им, что я его мать, но они... велели пойти и позвать для начала тебя. Протиснувшись боком мимо свекрови, Тамара на негнущихся ногах направилась к лестнице. Крепко держась за перила, спустилась на первый этаж. С тем, что так и лезло в голову, осаждая ее как крепость, Тамара успешно боролась ровно до того момента, как, миновав гостинную, где Блум сидя на полу самозабвенно раздирала утреннюю газету, оказалась в прихожей. Детектив и его помошник стояли все там же, у обувной полки и до ужаса карикатурно мяли в руках свои шляпы. Губы Тамары скривились от едва сдерживаемого стона. В глазах уже закипали слезы. Тамара глубоко вдохнула через нос. Нет. Только не снова... Не снова. – Миссис Беннет, я – детектив Аллрой Доннахью, а это офицер Харрисон. Мы можем поговорить где-нибудь, где можно присесть? Не снова... Бэт спустилась вниз. Тамара слышала, как она, делая над собой невероятное усилия, спокойно обращается к Блум, которая, судя по всему решила отправиться на разведку; как просит ее пойти с ней на кухню и посмотреть, что там есть вкусного, пока мама общается с гостями. Тамара осознала, что плачет только, когда первая слеза прокатилась по щеке и щекочуще зависла на подбородке. – Мой муж не ночевал дома, детектив, – полушепотом начала Тамара, – не отвечал ни на звонки, ни на сообщения с самого вечера, если, конечно, не считать той белиберды, а... а теперь явились вы с такими серыми лицами и хотите поговорить о чем-то, что потребует от меня присесть... – она наконец обтерла щеку. – Я не дура. И что-то внутри меня, что заставляет меня сейчас так сильно сжимать в руке его футболку уже знает... что вы хотите сказать... оно знает, но я все еще ожидаю получить другой ответ, понимаете? Но не получу... верно? - взгляд что Тамара подняла на служителей порядка был равноценен взгляду приговоренного к смерти, уже взошедшего на эшафот, но еще тешащего надежду на помилование. Детективу Доннахью удалось сдержать лицо. Офицеру Харрисону – нет. Его щека нервно подернулась. – Мне очень жаль, – сказал Доннахью. Тамара зачем-то принялась навесу складывать футболку Роски, которую так и не отправила в стирку. Некогда насыщенно синего цвета с принтом оскалившейся морды льва на всю грудь, она с годами превратилась в линялое и порядком облезлое растянутое нечто. Этой вещи было место на свалке, но Роски наотрез отказывался от нее избавиться. Любимая домашняя футболка, особенная пара кроссовок или старая, вся в пятнах мазута бейсболка с логотипом какой-нибудь спортивной команды, машина, в конце-концов. У мужчин, у каждого из них, найдется что-то такое, с чем он ни в жить не расстанется... У Айзека была связка ключей. Большая, на железном кольце как у какого-нибудь школьного смотрителя. И каждый ключ служил напоминанием. Немым упреком, если не сказать грубее. Каждый ключ отпирал дверь в дома, куда, так или иначе, приводил его долг охотника. В дома, где он, так или иначе, заявлялся слишком поздно. И ведь с такими вещами всегда приходится что-то делать потом. Когда они немым подтверждением случившегося попадаются на глаза тем, кто остался жить. И почему она только думала, что вопрос, как поступить с ключами Айзека, был для нее неразрешимым? Выношенная футболка, которую она даже гладить в знак протеста в последние месяцы отказывалась – вот где крылась настоящая проблема. Возможно, потому, что ей не с чем было тогда сравнивать. Никакому нормальному человеку не может выпасть шанс испытать подобное дважды. Но ведь она никогда и не причисляла себя к нормальным. Разве что последние годы пыталась. И вот, результат. Пощечина от той сучки с большой книгой, тут и там ронявшей золотые ниточки. Судьба, так ее называют. Невыносимо горькая мысль заставила Тамару болезненно усмехнуться. Слезы, больше не сдерживаемые, свободно катились по ее щекам. Ключи Айзека она, в последствии, прикопала на его импровизированной могиле – настоящей у него не было. Отсутствовало тело. По эту минуту Тамара не знала, что сотворила Семерка Смертельных Грехов с останками ее первого мужа... Когда Винчестеры вытащили ее из того амбара, кричащую во всю глотку и брыкающуюся как необъезженная лошадь, он еще бился в конвульсиях... Но футболка... Что делать с этой чертовой футболкой? – Разумеется, это ведь часть вашей должностной инструкции. Это было дерзко с ее стороны, в какой-то мере она и сама это осознавала, однако понимание того, что люди, на которых едва успело обрушиться большое горе, способны на неадекватное поведение, также являлось частью должностной инструкции Аллроя Доннахью, и потому он смолчал. Офицер Харрисон для которого такой выезд был в новинку копировал поведение наставника и Аллрою это нравилось, как нравилась и его неравнодушие. Он стоял сам не свой, плечи прямые, но голова опущена, подбородок едва не касается груди. Глаза доле. Пальцы рук намертво вцепились в головной убор. От него разило потом. Говорят, для полицейского сострадание худший из пороков, но Аллрой придерживался диаметрально противоположной точки зрения. Навязанная преподавателями академии ФБР или нет, она определенно имела вес. Сострадание, помимо прочих инструментов, таких как честность и открытость – главнейший в арсенале любого служителя порядка, и чем виртуознее он с ним управляется, чем более грамотно он показывает его связь с собственным житейским опытом, тем компетентнее он становится. Несчастья, отчаяние, скорбь нередко выжимают человека досуха, он теряет ориентиры человечности, лишается так называемой привязки, как отбившаяся от стада овца, дичает в каком-то смысле. Они – недобрые знамения, условно, запускают этот процесс, постучавшись в чужую дверь и должны понимать, что ответственность за все, что будет дальше, неприменно ляжет на их плечи. Это самое настоящее испытание на прочность. И Харрисон пока что справлялся. – Что с ним произошло? Как... как он умер? – Боюсь, вам все-таки придется присесть, мэм. В конечном итоге они устроились на просторной кухне. С началом неприятного разговора пришлось подождать, пока на зов миссис Бэтси Бенннет не пришла подруга, жившая наискосок через улицу, чтобы какое-то время побыть с двухлетней Блум. Аллрой ожидал сцен, сидя за еще не до конца убранным после завтрака столом. Кипел чайник. Миссис Бэтси хлопотала у кухонного островка; казалось она собирается подать к чаю, который так и останется невыпитым, все сладости, что только остались в доме. Тамара предпочла побыть с дочерью до прихода вынужденной нянечки. Обычно дети возраста Блум закатывают истерики, когда взволнованные прибытием чужаков в необычной и потому что-то обязательно значащей одежде, взрослые пытаются отделить их от происходящего. Цель неизменно благая, но достигается какой-то сверхестественной гиперопекой, которая покажется старнной даже самому залюбленному и избалованному ребенку. Но Блум не издала ни звука. Все, что ей требовалось, чтобы дать им всем понять, что и она все понимать ничуть не хуже, это взгляд. Глубокий, пристальный, не мигающий. Она осмотрела их обоих с ног до головы, когда они вошли в гостиную следом за Тамарой. Маленькая смуглая девчонка в домашнем, растянутом комбинезончике. Она не обращала внимания на бабушку, которая уже какое-то время пыталась отвлечь ее игрой и даже успела принести несколько игрушек и разложить их на большом диване, да и слова матери, принявшейся объяснять ей, что именно и почему случится в ближайшее время похоже обратились для нее в белый шум, под который так приятно и легко погружаться в сон. Она смотрела только на них, и Аллрой мог поклясться, что слышал у себя в голове ее голос. Блум просила их остановиться. Очевидно, прекратить нести беду в этот дом. Уйти, забрав причину своего визита с собой, словно это могло ее ликвидировать. И чтобы все было как раньше. Как минуту назад. Аллрой Доннахью был бы счастлив так поступить, но колесо только и умеет, что вращаться. С этой его концепцией, обьясняющей все и ничего одновременно, был знаком весь без исключения полицейский отдел, каждый, кто так или иначе, оказывался в окружении Аллроя. И она, в какой-то мере, действительно помогала в работе, каким-то совершенно особым способом перекликаясь с представлением о «всепроходящести» времен царя Соломона. Любая деятельность, любое состояние, эмоция: все, чему мы становимся свидетелями, все, частью чего является, все, что составляет нас самих циклично. Имеет свои, в целом, статичные этапы, не миновав которые, не имеет права завершиться. С этим делом, как и с любым другим, не могло и не будет иначе. Вот только как, ради всего святого, он мог объяснить это малютке Блум? Десяткам и сотням других детей из его профессионального прошлого, смотревших на него прежде, смотрящих теперь и ее глазами. Тамара Беннет, все еще с футболкой мужа в руках, вошла на кухню ровно в тот момент, когда миссис Бэтси закончила с сервировкой чая. Обе женщины сели точно напротив мужчин. Тамара хмурилась, словно никак не могла что-то вспомнить, щеки ее были налиты кровью. Бетси сидела, прижав к носу и губам то ли карманный платок, то ли обрывок кухонной тряпки. Ее глаза наполнялись слезами, не прошло и минуты, как они пролились. Прекратив что-то делать, она вновь была один на один с новой, осиротевшей реальностью. Аллрой внимательно наблюдал. И если реакция миссис Бэтси все еще находилась в границах приемлемого, то поведение Тамары уже выходило за их пределы. Полные чашки чая дышали паром. Ваза со сладостями, невысокая, но вытянутая, стояла посередине стола. Словно военный форпост. Нужно было начать. Просто начать говорить. – Обычно, имея дело с людьми, принявшими самостоятельное решение уйти из жизни, мы не настаиваем на разговорах с родственниками в первые шесть-двенадцать часов после трагедии. Миссис Бетси понадобилась целая секунда, чтобы осознать только что сказанное Аллроем. Ее глаза расширились, руки медленно опустились. Ее губы мелко задрожали прежде, чем она заговорила. – Роски... мой Роски убил себя? Почему вы так говорите? Господи, почему вы так говорите? – Миссис Бэтси судорожно повернулась к невестке, схватила ее за предплечье. Аллрой мог представить, какой отвратительно теплой и одновременно влажной, дряблой была эта хватка. Ему не понравился этот звук, некое подобие шлепка при контакте кожи к коже. Почему-то это всколыхнуло желчь в его желудке. – Тамара! Почему они так говорят... он не мог! Мой Роски не мог... как же это Тамара не повернулась к миссис Бэтси, она смотрела на Аллроя. Между ее ухоженных, но густых бровей залегло две глубокие складки. Позже офицер Харрисон как бы невзначай ляпнет, что его бабушка говорила об этих складках, возникающих у людей, когда они супят брови. Имелось поверье, что каждая из этих складок, или зарубков – отметка, оставленная ангелами. Намек на количество будущих союзов души... Загвоздка в этом всем только одна. Никто не предупреждает, каковы будут эти союзы и чем будет обусловлен переход от одного к другому. – Роски совершил самоубийство? – тихо спросила Тамара. Женщина рядом с ней разрозилась слезами, и офицер Харрисон впервые в момента прихода в этот дом, подал голос. Кажется, он предложил миссис Бэтси воды. Поспешно, но правильно. Возможно, правильно и потому, что поспешно. Возможно, Харрисон сумел быстрее наставника просчитать ситуацию. В конце концов, миссис Бэтси едва ли чем-то могла им помочь. Она, судя по всему, жила с четой Беннетов под одного крышей, но она не жила с Роски. С момента его женитьбы больше нет. А, как известно, что мужчина скрывает от матери или не договаривает ей, зачастую становится незавидной собсвенностью супруги. Аллрой не был женат, да и редко грешил подобным в своих прошлых отношениях, однако, ничто не мешало ему составлять собственные суждения, попросту слушая людей. Один вопрос так и крутился у него на языке, но Аллрой сдержался. – Он сделал это в одном из новоотсроенных домов в Хэмстеде. Согласно документам, найденным в его машине, этот дом он должен был продать. На него даже имелись потенциальные покупатели. Сделка была что называется на мази. И именно это – уход из жизни на одном из подконтрольных объектов, на фоне кажущегося благополучия в делах. Заставил нас реагировать так скоро, – Харрисон уже вывел миссис Бэтси из кухни и Аллрой мог говорить чуть громче. Что-то подсказывало ему, что он может без стандартных для такой ситуации опасений говорить с этой женщиной прямо. – Здесь имеет место быть кризис, к которому Роски хотел привлечь внимание. Кризис, затрагивавший все сферы его жизни, и прошу меня простить, но сдается мне, вы должны знать об этом больше. – Роски, как и многие из нас, не был полностью доволен своей жизнью, – тихо сказала Тамара, шмыгнув носом. Новая крупная слеза, сорвавшаяся с ее слипшихся длинных ресниц, была стерта резким движением руки на середине щеки. Оставшийся мокрый след быстро высыхал на разгоряченной коже. – Своим местом... между нами за последний год тоже пробежала не одна черная кошка, но он старался... Боже, мы старались... как-то все наладить. У нас появилась семейная традиция... обязательный воскресный ужин, – Тамара отвела взгляд, часто моргая. Она часто и глубоко задышала, всеми силами борясь с подступающей истерикой. – Что вы имеете в виду... под черными кошками? Ссоры? Конфликты? Рукоприкладство? – Нет. Ничего из этого... брюзжали друг на друга, как и все... но не в этом суть. Мы просто... начали становиться двумя людьми живущими на одной территории... и все на этом. Для Блум еще разыгрывались какие-то спектакли, но когда ее не было рядом... мы могли и слова друг другу не сказать. Чем-то это даже хуже конфликтов. – Роски часто не ночевал дома? – Тамара как-то сжалась от его слов. В мозгу Аллроя прозвенел первый звоночек, будь это компьютерной игрой, это могло бы означать, что он только что потерял одну из трех предписанных жизней. Возможностей получить всю необходимую на этом этапе информацию. Обычно, он сбавлял обороты, но в этот раз втопил педаль газа в пол. – Случалось. Но чаще он попросту задерживался в офисе... или на встречах. Застревал в пробках... Пробивал колесо. Знаю, что за вопрос вертится у вас на языке…вас так и подмывает спросить, был ли у него еще кто-то кроме меня?... Отвечаю. Наверняка мне не известно. Я старалась не поддаваться искушению вывести все на чистую воду, потому как... что бы я потом делала с этим? Ни к одиночеству... ни к жизни с обманщиком я не была готова... Это пугало. А ведь есть еще и Блум... Потому я предпочитала не смотреть, чтобы не увидеть. Теперь то все маски будут сорваны... – Пожалуй... я задам вам еще один вопрос... и буду таков. Вам теперь предстоит о многом позаботиться. – Почему вы не говорите мне, как он это сделал? Очевидно, беспокоитесь за мою психику. Не надо. Если я когда-то и была кисейной барышней, от нее ничего не осталось. Там не все так просто, да? Иначе... вы как-то дали бы мне понять... – По какой причине для вас это так важно?.. – вопрос, попусту сотрясший воздух. Тамара уже давно не кисейная барышня... Так она ему сказала, и вела себя под стать. Она смотрела на него в упор. Она ждала и совсем не собиралась отступать. Аллрой заговорил и голос его, тихий и ровный, отдавал металлом. – Роски, мистер Беннет, согласно первичному заключению экспертов, погиб от потери крови. Он принял душ с металлической губкой... в буквальном смысле стер кожу. Особенно постарался в местах, где проходят крупные артерии... если вам от этого станет легче. Тамара судорожно сглотнула. Цвет ее лица изменился. Румянец, который так раздражал Аллроя, наконец сошел, но она совершенно не выглядела как человек, который вот-вот может лишиться чувств. Напротив, она как-будто внезапно сосредоточилась. И только скривившиеся то ли в отвращении, то ли в приступе нервного тика губы выдавали ее небезразличие. – Вы что то еще хотели спросить, детектив? – процедила она, глядя куда-то в сторону, сквозь пространство, чуть повернувшись. Теперь ее ноги не скрывались под столешницей, колени смотрели на закрытую дверь, она хотела, буквально, жаждала сорваться с места и уйти... Она что-то поняла! Вся эта информация. Какой бы она ни была в самом деле имела какое-то значение... И Тамара сфокусировалась на этом значении, отгородившись от эмоций. Очевидно, ей все это было не впервой. Аллрой почувствовал, как по его спине побежали мурашки. Ему совсем разонравился и этот дом и эта женщина... и все это дело, поднявшее его в это утро в несусветную рань. Но долг обязывал продолжать и Аллрой расцепил зубы. – Что вы только что поняли, миссис Беннет? Ведь вы что-то поняли? – Вас интересовало другое, – бросила она как отмахнулась. И теперь пришел его черед настаивать на ответе. Тамара быстро сдалась. Она тоже расставляла свои приритеты. – Но это кажется, уже не важно... Роски просто не мог с собой такое сделать. Не так... Даже если бы его все окончательно достало... он не был инфальтивным, не был неженкой, не свалился бы в обморок при виде крови, поверьте, я знаю, о чем говорю... как-то раз мы стали свидетелями серьезной автомобильной аварии, и он был там, с пострадавшими, умирающими, до самого прибытия скорой... да и когда мы встретились, я была... – Тамара внезапно прикусила язык, сжала несчастую футболку мужа с которой по-прежнему не расставалась ни на секунду до побелевших костяшек; на какое-то мгновение ее большие глаза снова были полны слез. Она перевела дух и заговорила снова, но уже не о том. Неоконченная мысль повисла в воздухе как оборванная швартова. Аллрой с отвращением принял тот факт, что ему пока придется оставить его без внимания, как бы не хотелось дернуть что есть силы. – Роски... бы не заставил себя страдать… – У него были враги, миссис Беннет? Те, кто мог бы его заставить пройти через... такое? Заставить психологически... или физически? Могли ли ему поступать угрозы? Он был как-то необычно нервным... в последние дни? – Вы не знаете наверняка было ли это самоубийство, детектив... – она не спрашивала, но Аллрой явствено чувствовал укор. – Я не знаю, правда, не знаю... были ли у него с кем-то натянутые отношения в связи с тем, что он занимался. С его слов, там в офисе и в целом... все и всегда было нормально. Просто нормально. Штиль. Не о чем беспокоиться. И я не могу сказать нервничал ли он больше обычного. Скорее нет. Напротив, – Тамара снова ссупила брови, вспоминая, перебирая факты, которые в полной мере были известны только ей... Снова была максимально сосредоточена, а Аллрой в который раз сожалел, что не способен влезть в чью-либо голову. – Роски вел себя... апатично, именно апатично. Ему словно стало абсолютно на все плевать. Кажется, это все что я могу вам сказать сегодня... Глядя в ее глаза, Аллрой понимал, что и не заметил, как прозвенели второй и третий звоночки, возможно, это случилось в тот момент, когда она внезапно прервалась корректируя на ходу свои показания... Так или иначе, ему ненапрямую сообщали, что разговор окончен. Аллрой кивнул с притянутой за уши благодврностью. Поднялся на ноги. Поднялась со своего места и Тамара. – Спасибо, миссис Беннет, за вашу откровенность... – он надеялся, что она тоже почувствовала упрятанный в этих словах ответветный укор, – не смею больше вас беспокоить... обещаю, что мы будем держать вас в курсе отнсительно развития расследования. Примите наши соболезнования еще раз. – Я хочу его увидеть, – с трудом выдавила из себя Тамара, – и хочу, чтобы неприменно было сделано вскрытие. Экспертизы. Все что только можно... чтобы исключить... всякое. Аллрой выдержал паузу. Надеясь на дальнейшие пояснения, но Тамара больше не проронила ни слова. – Я поставлю вас в известность, когда это будет возможно. – Спасибо... детектив. Бок о бок с Харрисоном они покинули дом в полном молчании. Да и сев за руль патрульной машины, Аллрой не говорил еще какое-то время. Просто сидел, глядя куда-то сквозь лобовое стекло, держа правую руку на руле не заведенной машины. Наконец, все его сомнения, подозрения и опасения ассимилировались в одну емкую фразу. – Она знает, что делать дальше. Эта женщина знает, черт побери, что делать дальше... Тамара наблюдала за тем, как отъезжает и катится прочь патрульный автомобиль. Она стояла у большого окна в гостиной, отодвинула чуть в сторону журнальный столик, едва не разбив при этом небольшой торшер, но не касалась штор. Между ее лицом и тканью было никак не менее пятнадцати сантиметров, она не могла позволить, чтобы детектив Доннахью или его молчаливый офицер помощник каким-то образом засекли ее на этом посту, ведь у нее теперь были совсем другие заботы. Множество и множество других забот... Перво-наперво, перенести визит к детскому остеопату на следующую неделю. Очевидно, пары дней для того, о чем она думала, будет недостаточно. Затем подыскать нянечку для Блум получше подруги Бэт, потому что в очень скором времени ей предстояло уехать. Первая же мысль позвонить Лее, помогавшей ей в те дни, когда она думала, что вполне справится с ролью бизнес вумен в дополнение к материнской, казалась единственно-верной. Это будет необходимо... ведь встречу с теми, кому она собиралась позвонить, стоило из соображения безопасности проводить на максимально нейтральной территории. Хорошо, что для этих двоих эта самая максимально нейтральная территория – все равно что дом родной. Тамара достала телефон из кармана домашних брюк. Хлюпая носом, открыла вкладку с смс-сообщениями. Последнее полученное было от Роски. Он написал ей около трех часов ночи, она прочла его в полудреме и не предала абсолютно никакого значения. Потому что слишком долго пыталась играть в нормального человека. Потому что для нормального человека это все выглядело бы белибердой и ничем другим... пьяным бредом, а к бутылке Роски в последние недели прикладывался все крепче. «Чистота обратила на меня свой взор. Она пришла, чтобы сказать мне, каков я есть...» Чистота... – Что бы это могло значить... ох, Роски... Откуда-то из глубины дома донесся очередной вопль Бэт. Тамара вздрогнула, крепко закрывая глаза. И как она скажет ей, этой уничтоженной горем женщине, что ей нужно оставить ее одну? Пускай даже ради Роски? Это было бесчеловечно... Однако привести Винчестеров прямо сюда было бы куда хуже. Кто знает, что за гадость теперь болтается у них на хвосте. Не прошло и получаса с визита полиции, как в доме стали появляться люди. Постепенно они заполняли гостиную, где теперь, после того как Тамара, в поисках мобильного телефона Айзека, поднялась наверх, в малую библиотеку, обосновалась Бэтти. Блум, в отсутствии матери, стоит полагать, не отходила от нее ни на шаг. Первыми пришли снедаемые прежде всего любопытством соседи, затем объявились представители ближайшего круга знакомых, который, вот вам каламбур, был довольно широк; Бэт так или иначе, была знакома едва ли не с половиной округа. Всему виной ее активная жизненная позиция и почетное членство в подавляющем большинстве книжных и садоводческих клубов. Тамара никогда не разделяла поголовного человеколюбия свекрови, но сейчас, это, кажется, действительно имело смысл. Их присутствие позволит Бэт легче перенести ее предательство. Оно же позволит ей какое-то время придержать совесть на коротком поводке. К той минуте, когда Тамара обнаружила и телефон, и зарядное устройство к нему, новоприбывшие вытеснили ранних пташек на кухню, где те уже гремели чашками и хлопали дверцами подвесных шкафов. Среди друзей и знакомых Бэт было немало англичан... а у них, как известно, одно средство от всех горестей... Едва видавшая виды раскладная Motorolla Айзека включилась, Тамара, избегая смотреть на заставку экрана, которой, как она хорошо помнила, служило их совместное счастливое фото, щелкнула клавишей диспетчера контактов и произвела поиск по двум именам: «Бобби» и «Дин». Обе попытки не увенчались успехом. Холодея от ужаса, Тамара испробовала еще два варианта, вводя в строку поиска поочередно «Сингер» и «Винчестер», что также не дало никаких результатов. Тамара не могла помнить точно, но, если Айзек не избавлялся от этих номеров, то это вполне могла сделать она, собственноручно, в очередном приступе нетрезвого гнева, которых было немало в те несколько лет после его гибели. Она так хотела раз и навсегда оборвать, сжечь все, любые мосты по которым бы только мог проскакать черный конь этих двух всамделишных всадников ее персонального апокалипсиса, так хотела забыть их имена, но горькая ирония знакомства с Винчестерами состояла в том, что они всегда возвращаются. Так или иначе. Мысленно готовя себя к поездке в Южную Дакоту, Тамара листала бесконечный список контактов в памяти серебристой Motorolla, сидя на полу у одного из книжных стеллажей в позе лотоса. То и дело ей на глаза попадались знакомые имена, отголоски той жизни, которая умерла вместе с Айзеком и груз на плечах начинал давить сильнее. Слезы застилали глаза, и Тамара позволяла им катиться по щекам, срываться с подбородка и мочить футболку; орошать и щекотить ее голые коленки, впитываться в чертов ковер. Она почти сдалась, далеко не сразу заметив, что список пошел по второму кругу; I снова сменилась на J. Тамара была готова захлопнуть телефон и поставить крест на этой затее, как вдруг нечто заставило ее прекратить щелкать клавишей вниз и вернуться на пять или шесть записей выше. Джейкоб. Джастин. Джереми и, наконец, Джон. Один единственный Джон, в то время как тех же Джеммов или Джеймсов, Джеттов или Джефов могло быть и двое и трое… Джон. Она не удаляла номеров Сэма и Дина, потому что их никогда и не было в этом конкретном телефоне. Теперь это было ясно как день. Айзек не поддерживал связи с тогда еще совсем зелеными Винчестерами, считал их неопытными и был не шибко рад их присоединению к команде охотников, учредивших облаву на семь смертных грехов. Авторитетом для Айзека всегда выступал их отец, Джон Винчестер, охотник с большой буквы, с которым его, что не удивительно, свел не самый счастливый случай, и смерть которого он долго оплакивал. Оставалось только надеяться, что Дин, руководствуясь не только долгом, но и своей глубокой сентиментальностью, сохранил сотовый отца на случай звонка из вечности. Не давая себе времени передумать, Тамара нажала на клавишу вызова и тесно прижала телефон к уху. Ее глаза были закрыты, пока она слушала длинные, монотонные гудки. Сердце глухо билось о ребра, в голове гудело. Подкатывала тошнота. Когда трубку сняли и в динамике прозвучал тот самый, почему-то сонный в этот далеко не ранний час голос, Тамара забыла как дышать.