1.

Городок Хоукинс, затерянный в лесах Индианы, спал под безмолвным надзором полной луны. Ее свет, холодный и безразличный, как взгляд хирурга, просачивался сквозь дешевый тюль в окне второго этажа скромного домика на окраине. Он не создавал атмосферу уюта; он препарировал комнату, выставляя напоказ весь ее ужас.       Лунный луч ложился на истертый ковер бледным прямоугольником, в котором плясали пылинки, и вел прямиком к эпицентру кошмара. Стены, некогда выкрашенные в успокаивающий персиковый цвет, теперь были холстом для чудовищного художника. Громадные, почти черные в полумраке пятна и жуткие брызги застыли на них, словно уродливые фрески. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным металлическим, тошнотворным запахом крови и еще чем-то — озоном, как после удара молнии.       Посреди этого хаоса, на коленях, билась в беззвучной истерике невысокая девушка. Ее темные, практически черные волосы, обычно спадавшие на плечи небрежными прядями, теперь прилипли к лицу, смешавшись со слезами и потом. Острые черты ее лица — высокие скулы, тонкий нос, упрямый подбородок — сейчас были искажены гримасой невыносимого страдания. Она склонилась над безжизненным телом своей матери, лежащим в неестественной позе. Слезы, горячие и бесконечные, прожигали дорожки на ее щеках, капали на бледное, застывшее лицо женщины. Женщина, еще несколько часов назад смеявшаяся над ее глупой шуткой, теперь задыхалась в собственной крови, и последний, хриплый вздох давно покинул ее тело.       — Мама, нет, мамочка! — шепот срывался с губ Семи, превращаясь в удушливый всхлип. Она задыхалась от собственных слез, от горя, которое было таким огромным, что не помещалось в ее хрупком теле. Ее дрожащие пальцы потянулись к шее матери, отчаянно ища спасительную пульсацию под кожей. Но она не почувствовала ничего, кроме могильного холода, пробирающего до костей. Кожа была как воск. Неживая.       И в этот момент, когда осознание окончательности потери обрушилось на нее всей своей тяжестью, ее собственное тело охватила адская, неописуемая боль. Она началась где-то глубоко внутри, в солнечном сплетении, и взорвалась миллионами раскаленных игл, пронзающих каждый нерв, каждую клетку. Девочка рухнула на залитый кровью пол, ее легкие сжались, отказываясь принимать воздух. Она видела, как комната плывет, как лунный свет распадается на тысячи осколков. Тело била крупная дрожь, неконтролируемая, унизительная. Из носа и ушей хлынула горячая, липкая кровь, пачкая ее еще больше. Ногти с остротой впились в кожу предплечий, оставляя глубокие кровавые борозды. Физическая боль была почти облегчением на фоне душевной агонии, способом заземлиться, почувствовать хоть что-то, кроме всепоглощающего горя. Минуты растянулись в вечность.       Мучениям не было конца. Наконец, из ее горла вырвался пронзительный, нечеловеческий крик — крик чистой агонии, который, казалось, мог бы расколоть луну надвое. Он был настолько мощным, что зазвенели стекла в раме. Словно весь мир должен был услышать его, ощутить ее боль, разделить ее ужас. Но никто не пришел на помощь. Никто не услышал. Это была первая попытка. И она закончилась еще более ужасно, чем можно было вообразить.       Вот уже лежит безжизненное тело ее любимой мамы. И рядом с ним, в луже собственной крови, корчится ее дочь, впервые познавшая свою проклятую силу.                               

***

      Коридоры старшей школы Хоукинса были отдельным кругом ада, спроектированным садистом с любовью к линолеуму и запаху хлорки. Длинные, унылые, они гудели от сотен голосов, смеха, криков и стука сотен пар кроссовок. Ряды тускло-серых шкафчиков тянулись до бесконечности, испещренные царапинами и случайными граффити. Из-под потолка лился мертвенный свет люминесцентных ламп, делая все лица бледными и уставшими.       — Семи? — голос Мэдисон был пронзительным, как школьный звонок, и таким же раздражающим.       Семи Томпсон плыла сквозь эту ревущую толпу, как призрак. Она была здесь, но мыслями — за тысячи миль. Внешний мир превратился в размытый фон, набор бессмысленных звуков и движений. Она была погружена в вязкую, серую пустоту, которая стала ее постоянным спутником после переезда в этот богом забытый городок из Невады. Мэдисон, шедшая рядом, была ее полной противоположностью. Яркая, громкая, с копной осветленных волос, стянутых в высокий хвост, и в розовой толстовке, которая кричала о ее статусе королевы улья. Она была отличной собеседницей, если вам нужно было зеркало, которое будет непрерывно транслировать только ее отражение. Она обожала говорить о своих проблемах, которые обычно сводились к выбору лака для ногтей или очередному «недопониманию» с ее парнем, Томми, но совершенно не умела слушать.       — Сэм, ты вообще меня слышишь? — Мэдисон, потеряв терпение, схватила Семи за запястье. Ее ногти, покрытые ярко-красным лаком, впились в кожу. Она встряхнула ее руку, пытаясь вырвать из транса. — Серьезно? Я тут душу изливаю, а ты витаешь в облаках.       Семи медленно повернула голову. Ее темные, почти черные глаза сфокусировались на лице подруги. Взгляд был холодным и отстраненным.       — Мэди, прости, но если я услышу еще хоть одно слово о Томми и твоей бурной половой жизни, меня стошнит прямо на твои белоснежные кроссовки. Пожалуйста, ради всего святого, переключись на что-то другое. Например, на глобальное потепление или нашествие саранчи. Это будет куда увлекательнее.       Ее голос был тихим, ровным, лишенным всяких эмоций, и от этого ее слова звучали еще более язвительно. Именно эта ледяная хладнокровность и завораживала, и отталкивала одновременно. Это, а еще ее мрачная красота — невысокая, с точеной фигуркой, иссиня-черными волосами и острыми, будто вырезанными из слоновой кости, чертами лица — делало ее одной из самых популярных и загадочных девушек в школе. Она приехала в Хоукинс после смерти матери, поселившись у старшего брата, Билли, который был настолько неприятным типом, что рядом с ним даже Мэдисон казалась матерью Терезой. Они свернули за угол, направляясь к кабинету биологии, и Мэдисон резко остановилась, скривившись, как будто наступила на что-то мерзкое.       — Семи, посмотри, кто у нас тут, — прошипела она, кивая подбородком вперед. — Целая компания неудачников!       К ним, громко переговариваясь и толкаясь, приближалась четверка ребят из средней школы. Беззубый паренек в кепке, который вечно таскал с собой какой-то научный хлам, темнокожий, постоянно спорящий со всеми, еще один, с вечно испуганным видом, и рыжеволосая девчонка на скейте, которая смотрела на всех с вызовом.       — Хей! Уиллер! — крикнула Мэдисон, когда мальчик с испуганным видом поравнялся с ними. Он вздрогнул и остановился, глядя на нее снизу вверх с немым вопросом во взгляде: «Что тебе нужно, ведьма?»       — Как там твоя сестрица, Уиллер? Она уже отошла от Харрингтона? — Мэдисон улыбнулась своей самой ядовитой улыбкой. Она обожала сплетни, коллекционировала их, как другие коллекционируют марки, и знала все грязные секреты этой школы. — Говорят, она вчера рыдала в туалете так, что затопила весь первый этаж.       Уиллер покраснел до корней волос, сжал кулаки, но промолчал. Он просто обошел их и бросился догонять свою компанию, которая, не заметив его отсутствия, уже скрылась за поворотом.       — Уиллер, серьезно? — Семи повернулась к Мэдисон. Ледяное презрение в ее голосе могло бы заморозить кипяток. — Тебе обязательно самоутверждаться за счет тринадцатилетних? У тебя какие-то комплексы?       Мэдисон фыркнула, поправляя свой безупречный хвост.       — Этот мелкий урод вчера наступил на мои новые белые кроссовки! Теперь на них серое пятно! — она говорила об этом с такой трагедией в голосе, будто речь шла о неизлечимой болезни.       Семи молча смотрела на нее. Мэдисон беспокоилась о кроссовках, в то время как ее так называемая подруга медленно тонула в собственном аду, отчаянно пытаясь удержаться на плаву. Семи давно решила, что будет бороться сама. Причинять боль другим, как это делала Мэдисон, было слишком просто и отвратительно.                               

***

      Урок биологии. Кабинет был душным и пах формалином. На стенах висели плакаты с изображением пищеварительной системы лягушки и строением клетки. Миссис Джонсон, женщина с прической, напоминающей птичье гнездо, монотонно бубнила что-то про митоз и мейоз. Ее голос действовал как мощное снотворное. Глаза Семи слипались. Она уже проваливалась в дрему, когда тупая, пульсирующая боль ударила в виски. Одновременно она почувствовала, как немеют кончики пальцев на руках и ногах.       Это был знакомый, отвратительный предвестник.       — Можно мне выйти? — она подняла руку, не дожидаясь ответа.       Миссис Джонсон лишь устало кивнула, не отрываясь от своего конспекта. Семи вскочила со стула так резко, что он с грохотом отодвинулся, и выскочила из класса.       Пустой коридор показался ей спасением. Она прислонилась лбом к холодной стене, пытаясь отдышаться. Но боль только нарастала. Она была похожа на тиски, сжимающие ее череп. Перед глазами поплыли темные пятна. И тут она увидела ту самую странную компанию младшеклассников. Они стояли у двери подсобки, о чем-то яростно шепчась. Заметив ее, они испуганно пискнули и юркнули внутрь, захлопнув за собой дверь.       Семи было все равно. Боль становилась невыносимой, а вместе с ней приходило липкое, удушающее чувство безысходности. Хотелось закричать, упасть на пол и биться головой о линолеум. Но она не слабачка, черт побери. Она не даст этому проклятию сломать ее.       Слезы сами потекли из глаз, горячие и злые. «Это школа! — кричал внутренний голос. — Ты не можешь выглядеть слабой! Не смей! Прекрати!» Она сжала зубы, пытаясь подавить рыдания. И в этот момент дверь подсобки распахнулась, и вся банда идиотов вывалилась наружу, спасаясь от чего-то. Они не смотрели по сторонам. Беззубый парень, бежавший первым, со всего маху врезался в нее. Удар был такой силы, что Семи отбросило спиной прямо на стену. Ее затылок с глухим стуком ударился о бетон, и новая, острая вспышка боли пронзила все тело. Мир на мгновение погас.       — Парни! Здесь труп! — закричал беззубый, самый разговорчивый из них.       — Заткнись, Дастин, идиот! — шикнул на него темнокожий.       Но было уже поздно. Вокруг нее, лежащей на полу, начала собираться толпа. Ученики, высыпавшие из классов на звонок, с любопытством смотрели на нее. Боже, как она до этого докатилась? Стать бесплатным цирковым представлением для всей школы.       — Отбой, жива! — констатировал кто-то из толпы.       — Не всем в этой жизни мозги поровну раздали, идиоты, — прошипела Семи, пытаясь сесть. Голова кружилась, во рту был привкус крови. И тут, как назло, прозвенел звонок, объявляя большую перемену. Коридор мгновенно заполнился ревущей ордой подростков. — Черт побери вас всех!       Собрав последние силы, Сэми с трудом поднялась на ноги. Игнорируя пульсирующую боль в затылке и плывущую картинку перед глазами, она, шатаясь, бросилась в ближайшее убежище — женский туалет. Она знала, что скоро сюда набьются девчонки, чтобы поправить макияж и посплетничать, но сейчас ей было плевать. Боль не давала ей даже нормально шевелиться.       Туалет был таким же убогим, как и вся школа. Трещины на кафеле, одна кабинка с неработающим замком, тусклая лампочка под потолком и зеркало, испещренное надписями вроде «Стив Харрингтон — бог». Семи забилась в самую дальнюю кабинку, села на крышку унитаза и обхватила голову руками. Спустя пару минут дверь туалета со скрипом открылась. Донеслись приглушенные голоса. Она узнала их. Нэнси Уиллер и Стив Харрингтон. Типичная подростковая драма в прямом эфире.       — …ты просто не понимаешь, Стив! Дело не в этом!       — А в чем тогда, Нэнси? Объясни мне! Потому что я, кажется, совсем перестал тебя понимать!       Она завидовала им. Завидовала их простым, понятным проблемам. Они были просто тупыми подростками, которые курили тайком сигареты, переживали из-за отношений и вечеринок, и им не нужно было беспокоиться о том, что в любой момент их тело может предать их, превратив в истекающий кровью кусок мяса на глазах у всех.       — Черт возьми, можно заткнуться! — не выдержав, крикнула Семи из своей кабинки. Ее голос эхом разнесся по кафельному помещению.       В туалете воцарилась тишина. Затем Нэнси Уиллер с драматичным хлопком распахнула дверь и вылетела наружу. Стив, услышав звук из кабинки, помедлил, а потом направился туда. Он постучал костяшками пальцев по двери.       — Томпсон, это ты? Какая встреча. Ты опустилась до того, чтобы плакать в школьном сортире и курить сигареты? — голос Стива был насмешливым, но в нем проскальзывали нотки беспокойства. Он, вероятно, был единственным в этой школе, кто смутно догадывался о ее проблемах. Они были почти друзьями в детстве, до того, как он стал «Королем Стивом», а она — мрачным призраком.       — Заткнись, Стив! — рявкнула она, открывая дверь. — Твои мелкие подопечные пришибли меня дверью, а потом чуть не затоптали. Им не мешало бы пройти инструктаж о правилах поведения в общественных местах. И дай сигарету.       — Серьезно, Сэми, ты ревешь из-за этого? — он с усмешкой протянул ей пачку «Мальборо» и зажигалку. — Я думал, у тебя нервы из стали.       Черт бы его побрал, этого Харрингтона, с его проницательностью и дурацкой прической.       В этот момент дверь туалета снова со скрипом открылась, и в щель просунулась голова в кепке.       — Сэми, ты здесь? — прозвучал знакомый картавый голосок. Беззубый паренек, Дастин, полностью открыл дверь и вошел. За ним, как два телохранителя, протиснулись рыжеволосая девчонка и темнокожий.       — Хендерсон? — удивленно произнесла Семи.       — Стив? — еще больше удивился Дастин.       — Ты здесь зачем? — одновременно спросили Стив и Семи.       — А ты? — парировал Дастин, глядя на Стива.       — Слушай, Дастин, — вмешался Стив, принимая на себя роль няньки, — не думаю, что сейчас подходящий момент, чтобы извиняться перед Сэми за то, что вы ее чуть не убили. Особенно когда ты боишься, что она может одним взглядом превратить тебя в пепел.       — Что? Нет! Я ее не боюсь, — запротестовал Дастин, но его бегающие глазки выдавали его с головой. — Пф, конечно не боюсь…       Он не успел договорить. Из-за ряда шкафчиков, где она пыталась спрятаться, вышла Семи. Она оперлась плечом о металлическую дверцу и скрестила руки на груди. На ее лице застыло фирменное выражение, которое можно было перевести как: «Свали отсюда, чертов ублюдок, иначе твои косточки придется собирать, как пазл».       — Что, Стив! — округлил глаза Дастин. — Когда ты успел с ней подружиться? — он переводил взгляд со Стива на Сэми и обратно, будто пытался решить сложнейшее уравнение.       — Вы что, мутите? — выпалил темнокожий парень, Синклер, до этого молчавший.       Лицо Стива скривилось в насмешливой гримасе, а Семи закатила глаза так, что, казалось, увидела собственный мозг.       — Что? Как ты мог такое подумать, Синклер! — возмутилась она, но без особого энтузиазма. — Сматывайся отсюда, няня Стиви, и забери своих детей. Представление окончено.       Проговорив это, Семи скользнула обратно за шкафчик, желая просто испариться.       — Так, детки, вы слышали, — Стив начал выталкивать растерянных подростков из туалета. — Сэми сказала проваливать. Вы ее обидели, она сердится. Марш отсюда!       Как только Стив и мальчишки скрылись за поворотом, рыжеволосая девчонка, Макс, вернулась. Она решительно прошла вдоль шкафчиков и остановилась напротив того, за которым пряталась Томпсон.       — Я неясно выразилась? — прошипела Сэми, выглядывая из-за укрытия. Она кипела от злости. Обычно ее всегда оставляли в покое, но эта назойливая малолетка была исключением.       — Я просто хотела узнать, все ли у тебя в норме, — Макс не отступала, хотя и выглядела немного испуганной. — Ты выглядишь неважно.       — Конечно, неважно! — взорвалась Семи. — Меня в буквальном смысле припечатали к стене, а теперь спрашивают, все ли в норме! Гениально! Но, к ее собственному удивлению, где-то под слоем гнева шевельнулось что-то теплое. Ей нравилось, что кто-то беспокоится. Последний раз искренне это делала мама, когда Сэми в очередной раз не вернулась домой до десяти.       — Извини, — Макс покраснела, и на ее щеках ярче проступили веснушки. — Мы действительно не хотели. Это случайность. Мы очень спешили, знаешь ли.       Семи выдохнула. Злость ушла, оставив после себя привычную пустоту и безразличие. Она оглядела девчонку. Рыжие волосы, голубые глаза, упрямо сжатые губы.       — Кто ты вообще такая? Впервые вижу.       — Я Макс. Макс Мэйфилд, — представилась та, но не успела договорить.       — Сводная сестра Билли? — догадалась Семи. В ее голосе прозвучал металл. — Не думаю, что ему понравится, если ты будешь со мной связываться. А мне, знаешь ли, впервой возиться с малолетками.       — То есть, если я малолетка, я не могу с тобой общаться? — Макс скривилась, ее лицо выражало искреннее недоумение и обиду.       — Скорее, это я не буду с тобой, — отрезала Семи.       Она развернулась и вышла из туалета, направляясь к своему шкафчику за вещами. Но даже не успев дотронуться до замка, она почувствовала это снова. На этот раз удар был в десять раз сильнее. Адская боль пронзила ее, как молния. Ноги подкосились, и Семи рухнула на линолеумный пол посреди переполненного коридора.       Вокруг мгновенно собралась толпа. Кровь, густая и темная, хлынула из носа и ушей, заливая ее лицо и одежду. Ее тело начало биться в конвульсиях, выгибаясь дугой. Глаза закатились, и белки наполнились отвратительными красными пятнами лопнувших капилляров. Толпа ахнула. Люди не знали, что делать. Звать учителей? Как это объяснить? Помочь самим? Но как? Они отчаянно и с ужасом наблюдали, как вены на ее руках и шее набухают, темнеют и начинают лопаться прямо под кожей, оставляя уродливые синяки.       Девушка издала пронзительный, булькающий крик, задыхаясь в собственной крови.       — Что здесь происходит?.. Какого черта! — сквозь толпу, расталкивая зевак, прорвался Харрингтон. Он замер, как вкопанный, глядя, как его подруга детства, девушка, которую он знал всю жизнь, умирает у него на глазах в центре школьного коридора.       Палата в местной больнице была стерильной и безликой, как чистилище. Бежевые стены, серая тумбочка, капельница, методично отсчитывающая секунды ее жалкой жизни. Запах антисептиков и безнадежности. Семи лежала на жесткой кровати. Под кожей на сгибе локтя виднелся синяк от иглы. Но самым унизительным были ремни. Широкие кожаные ремни, привязывающие ее лодыжки к раме кровати. На случай, если «припадок» повторится, чтобы ей сразу могли вколоть снотворное. Бедные идиоты. Они даже не представляли, что этим сделают только хуже.       — Привет, Сэм, — в палату, стараясь не шуметь, проскользнул Стив. Он выглядел растерянным и виноватым. Харрингтон редко навещал ее, но Семи знала, что он волновался.       — Пришел посмотреть на местную сумасшедшую? — ее голос был хриплым и злым.       — Как твое самочувствие? — проигнорировал он ее выпад.       — Как мое самочувствие? — она истерически рассмеялась. — Ты действительно думаешь, что я психически нездорова? Что я устроила этот спектакль, чтобы… что? Привлечь внимание?                         Недавно ее посещала та рыжая малолетка, Макс, и рассказала, что директор школы публично объявил инцидент в коридоре «неудачным розыгрышем» и следствием «нервного срыва на почве депрессии».                               — Сэ-эм, я так не считаю, — Стив присел на край стула, стараясь не смотреть на ремни. — Я не думаю, что ты бы стала вспарывать себе вены на глазах у всей школы, чтобы… показать другим, как устроен человек изнутри? — он попытался пошутить, но вышло неловко.       — Этот конченый ублюдок! — прошипела Семи. Ярость придавала ей сил. — Он на всю школу выставил меня клоуном! Видите ли, я настолько свихнулась из-за своей депрессии, что решила продемонстрировать всем свои вены!       Стивенс уж точно знал, на что способна Семи в гневе. Он видел это в детстве, когда она давала отпор хулиганам, которые были вдвое больше нее.       — Да-да, он конченый ублюдок, — поспешно согласился Стив. Его смешила ее ярость, но в то же время он видел за ней страх. Тот же страх, что был в ее глазах в коридоре. Может быть, старая дружба все-таки возвращается? Может, в этом проклятом городе еще осталось что-то, за что стоит держаться? Он посмотрел на ее бледное, измученное лицо и понял, что не оставит ее одну в этом аду. Ни за что.