-2-

***

Из всех насмешек судьбы над человеком — нет убийственнее безответной любви. Максим Горький «Рассказ о безответной любви»

      — Будешь курить? После секса курить — самый смак, — Люциус с важным видом затягивается табаком, шумно вдыхая запахи.       — Нет, не буду, — Иззи отмахивается и лежит, ожидая, когда его прогонят с кровати и назовут шлюхой.       Так всегда делает Эд после секса. Правда, в последний раз Иззи слышал «шлюха» в свой адрес до появления в жизни Стида. Он как-то незаметно перетянул внимание Эда на себя. С одной стороны, Иззи было невыносимо обидно оказаться на заднем плане в жизни человека, которому он отдавал всего себя. А с другой стороны, боли стало значительно меньше. Больше не приходится мучиться из-за ноющей от укусов шеи, постоянно шипеть от того, что садиться из-за огромных синяков и больше переживать из-за возможной беременности. С появлением на корабле Стида Эд стал мягче и будто бы отрёкся от всего, что напоминало ему о его плохих поступках. Наверное, в их число входит и Иззи раз его так старательно игнорирует.       — Чего ты смотришь? Ещё хочешь? — Люциус выпускает дым изо рта.       Иззи неопределённо пожимает плечами. Он сам не знает чего хочет: он запутался. Зачем, вообще, было ложиться в одну постель с Люциусом? Зачем было соглашаться на его предложение «нарисовать обнажённый портрет»? Зачем было позволять трогать себя? Просто зачем? Точно не ради удовольствия от секса. Определённо нет: Иззи не умеет наслаждаться процессом, ведь привык, что во время него больно всегда. А согласился исключительно из желания вызвать у Эда ревность и добиться от него внимания.       — Неужели, не понравилось? — Люциус не унимается.       Самолюбие прям льётся из него. Наверное, оно является неотъемлемой частью всех альф. Они ещё те себялюбивые засранцы, плюющие на окружающих и беспокоящиеся исключительно о собственном комфорте. Иззи понял это давно, потому не ожидал от Люциуса ничего, кроме сальных шуток, грубых толчков и постоянных ударов. Но всё-таки Люциус сумел удивить и вогнать в шок, от которого не удаётся отойти.       — Понравилось, — шипит Иззи.       Он не хочет говорить о сексе, потому что впервые стало так страшно и непонятно. Раньше, с Эдом, всё было намного-намного проще. Он просто трахал, а потом вышвыривал, как щенка за борт, за дверь. Никаких разговоров, только удовлетворение потребностей друг друга, не более того. Точнее, удовлетворение желаний Эда, а Иззи просто помогал, потому что был благодарен и по уши влюблён, а ещё слеп в своих чувствах.       — Тогда чего ты так напрягаешься? — Люциус нагло приобнимает Иззи одной рукой, выпуская изо рта дым.       От непривычки Иззи вздрагивает, рефлекторно прикрывает голову руками и готовится к удару. Ничего такого не следует. Люциус лишь хмыкает и теснее прижимает к себе. От него пахнет каким-то хлебом, потом и солью, а ещё чем-то тёплым. Разобрать конкретнее Иззи не может: от многочисленных ударов по голове, от десятков литров выпитого алкоголя, от различных отваров «против омег». Туда всегда добавляют что-то такое, что постепенно разрушает обоняние. У Иззи оно до конца не ушло, но он разучился различать оттенки запахов, потому довольствовался малым. По крайней мере, старался.       — Непривычно, — коротко отчеканивает Иззи.       — Ещё не было такого замечательного секса? — Люциус напрашивается на похвалу, а Эд никогда так не делал: ему было всё равно на мнение Иззи.       — Не было, — честно отвечает тот.       Да.       До Люциуса его ни разу не трахали так, чтобы это не было больно, чтобы не хотелось вопить от каждого толчка, чтобы не приходилось «отключать» мозг во время процесса. Ещё ни разу Иззи не нравилось лежать под кем-то. Ещё ни разу его не старались возбудить. Ещё ни разу никто не беспокоился о подготовке и настрое Иззи. Ещё ни разу ему не хотелось стонать от удовольствия. Всё это произошло впервые сегодня с человеком, от которого подобного Иззи меньше всего ожидал. По правде говоря, он перед сексом думал, будто его быстро-быстро отымеют, оставят свой запах и выкинут. Унизительно? Определённо, но другого выбора по привлечению внимания Эда Иззи банально не видел. В конце концов ревность — двигатель прогресса. А сейчас Иззи даже не знает, хочет ли движения этого «прогресса».       — Теперь часто будет, — Люциус бегло целует Иззи в голову.       Сейчас никто не клянётся в вечной любви, в верности и преданности. «Мы друг другу не принадлежим» — сказал однажды Люциус и от своих слов не отрёкся. Он явно не воспринимает этот секс как то, что способно перетечь в серьёзные долгосрочные отношения и щенячью верность. Иззи тоже в это не верит, но ему сейчас впервые по-настоящему хорошо рядом с кем-то другим. Сейчас впервые не больно, а, наоборот, приятно. Послевкусие от секса напоминает сейчас торт, а не острый перец. Хочется повторить, чтобы снова ощутить эту невероятную сладость, перетекающую с кончика языка во всё тело.       Иззи трогает пальцами шею, на которой красуются шрамы от зубов Эда. Он никогда не церемонился и вгрызался в кожу так, словно жаждал откусить от неё часть. Интересно, а со Стидом он такой же грубый? Конечно, нет. Стида Эд любит по-настоящему, потому и смотрит на него этим дурацким влюблённым взглядом. А Иззи — просто Иззи. Он всегда был под рукой, он всегда был удобным, он всегда любил. А сейчас впервые засомневался в том, что любит, в том, что скучает, в том, что хочет вернуть Эда. Воспоминания о нём будто очистились от пустой идеализации и показали своё истинное лицо. Потому Иззи и сомневается, что когда-то его ценили по-настоящему. Наверное, его банально воспринимали, как должное.       — Я не укусил тебя, не ссы, — Люциус откладывает трубку в сторону, непонятно, как он, вообще, смог протащить её сюда.       — Не боюсь я, просто… Просто непривычно, — Иззи тяжело вздыхает и позволяет себе уложить голову на чужом плече.       Напряжение сходит далеко не сразу: ощущение, словно с минуты на минуту последует удар, отказывается отпускать. Что-то внутри сознания отчаянно верещит: «Сейчас будет больно, сейчас он наиграется и треснет так, что ты зубы с пола собирать будешь! Вставай и уходи, пока не поздно! Нужно уходить!»       Правда, уходить не хочется. Иззи мечтает как можно дольше наслаждаться этими глупыми нежностями, любимыми не менее глупыми омегами. Как бы не было стыдно, но Иззи всё равно будет относиться к тем, кому так нравится не только приносить удовольствие, но и получать его путём ласок. Люциус будто целиком и полностью соткан из них. Он не торопился, когда растягивал, не брезговал трогать Иззи и целовать его. Это казалось одновременно чем-то невозможным и правильным.       — Могу сделать так, чтобы было привычно, — пошло усмехается Люциус.       — Эд… — Иззи прикусывает кончик языка, резко понимая, что никакому Эду он не нужен. — Если сможешь.       Иззи старается натянуть обратно «маску» сволочи, чтобы защититься и стать хозяином положения. Получается, мягко говоря, паршиво. Он звучит просто жалко и растерянно, потому что и чувствует себя так. С ним впервые обходятся как с равными, а не просто поливают его дерьмом с ног до головы. Впервые не нужно извиняться за какие-то «неправильные» действия. Впервые можно просто прижаться, насладиться послевкусием и почувствовать себя хорошо. Иззи старается взять как можно больше сейчас, потому что боится, что с минуты на минуту всё оборвётся. Но оно не обрывается. Люциус гладит по голове, шепчет непонятно что на ухо и периодически целует в голову. Люциус не брезгует, и Иззи сходит с ума.       Иззи лезет под руки, позволяя себя трогать, а в голове невольно всплывает образ Эда. Кажется, будто он рядом, будто он насмехается, будто повторяет мерзкое «шлюха», будто с минуты на минуту смешает с дерьмом.       — Тут только мы, — шепчет на ухо Люциус.       Он снова целует в губы, а Иззи отвечает неумело. На языке остаётся горький привкус табака, а ещё чужой слюны. Непривычно, потому что до этого Иззи нормально не целовали. Точнее, Эд брезговал, приговаривая, что не прикоснётся к тому, что касалось его члена. От части справедливо. Но теперь на контрасте с Люциусом выглядит неправильно и обидно. Столько лет отдать человеку, чтобы он в итоге так легко выкинул из своей жизни. Наверное, в этом всё-таки есть что-то хорошее: у Иззи имеется шанс начать всё с чистого листа.       Иззи выгибается, когда Люциус оглаживает спину, когда целует шею, постепенно спускаясь всё ниже. Он садится между ног, целует одну и подмигивает. В этот момент внутри Иззи что-то ломается. Он напрягается и чуть отползает.       — Давай только без узла… Ну как в прошлый раз ты делал, — он старается непонятно зачем звучать грозно.       — Естественно, я пока не планирую отцом становиться… Не хочу ответственности… — Люциус пожимает плечами.       Иззи передёргивает: он никогда не слышал такого от Эда. Тот всегда брал и кончал внутрь, твердя: «Если залетишь — это будет только твоей проблемой». А тут Люциус беспокоится… Пусть по большей части о себе, но, чёрт его подери, беспокоится и не перевешивает всю ответственность на Иззи.       Тот поджимает губы, ощущая, как глаза застилает тонкая пелена слёз. Нет, не время и не место плакать. Необходимо держаться. Но, кажется, «броня», выстраиваемая годами, дала трещину, потому эмоции не удаётся сдержать. Они вырываются наружу, и скрыть их не удаётся, как и объяснить. И даже тогда Люциус не бросает. Он терпеливо гладит по голове, прижимает к себе, позволяя выплакаться, а потом слушает неразборчивый монолог об Эде.       Осуждения по-прежнему нет.

***