Часть 1

      Охота выдалась неудачной: к полудню Эрику не встретилось ни зверя, ни птицы, лишь тягучее молчание зелёных крон, скрывающих собою хмурое осеннее небо. Кабы дождь не застал их в лесу.       Должно быть, его мабари-подросток распугал всю дичь.        За кривыми еловыми стволами вздыхает болото. Где-то далеко трубит рог.        — Кажется, нынешний спор останется за Эйлин, малыш.       Коготь радостно гавкает, ничуть не возражая. Предатель! Иногда Эрику кажется, что Коготь считает своим человеком не его, а Эйлин. Не то чтобы Эрик был против…       Он треплет пса по загривку и кивает охотникам: пора возвращаться в лагерь, где Эйлин наверняка беззлобно посмеётся над ним, откинув голову, и смоляные локоны рассыпятся по плечам её лёгкого кожаного доспеха. «Ещё немного, и ты станешь первым охотником на юге!» — скажет она, подходя ближе, обнимет его за шею, ни капли не смущаясь слуг — весёлая, гибкая, пахнущая лесом и быстрой скачкой, мазнёт мягкими губами по щеке, а потом отстранится, грозя пальцем: «Но не на побережье!»       Эрик невольно улыбается и скребёт щеку. А ведь ещё каких-то три месяца назад он подумывал сбежать из родового замка и податься в наёмники — лишь бы не сочетаться браком с неведомой леди побережья, наверняка мужиковатой, хмурой и с мозолистыми от штурвала ладонями. Или, того хуже, похожей на капризную эрлову дочку, что только и умеет вопить на служанок да требовать у отца новые платья. Не мог же он знать, что дорогим подаркам Эйлин предпочтёт простой браслет из летнего камня, выкованный им собственноручно, а её улыбка смягчит даже суровые матушкины черты!       Лагерь встречает их запахами костра и ароматной бараньей похлёбки, звоном стали и весёлыми голосами охотников — люди Эйлин и правда взяли след. Но где же она сама?        — Разве молодая госпожа не с вами, милорд? — недоумённо разводит руками старый выжлятник. — Она погналась за лисицей. Мы потеряли их из виду за болотом.       Следы — конские и лисьи — и правда подходят к самому краю болота, глубоко отпечатавшись в бурой зловонной жиже, но потом поворачивают, теряются в хвое и прелых листьях.       Свора, слитно взяв след, ведёт их сквозь бурелом, дальше в чащу, лишь глупый Коготь беспокойно скулит и дыбит шерсть, мечется вокруг его лошади, заглядывает в глаза, тянет за собою. Наверное, учуял кролика или куропатку.       Прикрикнув на пса, Эрик нагоняет остальных. Сейчас ему не до кроликов.       Через четверть часа начинается дождь, бросает за шиворот холодные редкие капли, чавкает грязью под копытами.       А потом они находят лошадь Эйлин — со взмыленными боками, сбившимся набок седлом и глубокими царапинами на белой шкуре.       Ерунда! Его жена могла выжить и без лошади.       Они ищут снова, перекликаясь охрипшими голосами. Ищут, пока дождь не превращается в ливень, смывая все следы. Ищут, пока небо не расчерчивают злые белые молнии.       Ищут и не находят.       Эрик сглатывает подступившую к горлу панику, вновь пришпоривает лошадь. Кажется, ветки хлещут его по лицу, а конские копыта вязнут в грязи, но Эрику всё равно.        — Эйлин! — кричит он дождю и подступающим сумеркам, перекрывая тоскливый вой Когтя. Эрик сейчас здесь, с дюжиной охотников и сворой мабари, а Эйлин, должно быть, лежит со сломанной ногой где-то в овраге или волчьей яме. А может, её схватили разбойники? Или долийцы — как там их, Сабре? Пару недель назад долийцы убили в лесу двоих их крестьян, и матушка не на шутку рассердилась, отправила отряд с Эриком во главе, но ближайший лагерь дикарей был пуст, лишь хрустели под ногами глиняные черепки да ветер гонял по утоптанной земле костровую золу. Должно быть, долийцы сбежали в спешке, испугавшись возмездия.        — А вдруг молодая госпожа уже ждёт нас в лагере? — тихо спрашивает оруженосец. — Мы всё равно не сможем продолжать поиски в такую грозу, да ещё и ночью.       В лагере Эйлин не оказывается. Наутро Эрик поднимает на поиски всю округу до последнего крестьянина.       К концу третьего дня поисков лошадь Эйлин начинает заваливаться набок и всхрапывать кровяной пеной, а из обработанных целебной мазью царапин на её шкуре льётся гной пополам с чем-то чёрным и тягучим.        — Старики говорят, что с юга идёт большая тьма, она иногда убивает людей и животных, а иногда делает их иными, не такими, как раньше, — суеверно шепчет мальчишка-конюшонок, подёргивая острыми веснушчатыми ушами. — Неправильными.        — Это называется «Мор», Гетон, — бездумно отвечает Эрик, поливая лошадиный труп маслом, чтобы лучше горело. — Но тебе нужно меньше слушать бабушкины сказки — здесь нет чудовищ, они нападают из Диких земель, потому-то король и собирает армию. Мы разобьём их под Остагаром, вот увидишь.       Ещё через пять дней мама, вытащив отложенный на чёрный день ларец с тусклыми соверенами, выписывает из Кинлоха мага.        — Я не чувствую её среди мёртвых, — глубокомысленно шепчет маг, потирая блестящую лысину. — Ваша жена жива.       Мама недоверчиво хмурится, выпрямившись в кресле — вот-вот выставит шарлатана за дверь, но Эрик верит.       Верит, когда кто-то из крестьян приносит к замку колчан с полустёршимся и размокшим, но до боли знакомым рисунком — белой рыбой на чёрном поле.       Верит, когда мама, враз постаревшая на десять лет, тихо гладит его по волосам широкими ладонями, жёсткими от тетивы. Как в тот день, когда умер отец.       Верит, даже когда из леса Бресилиан выходят чудовищные существа, похожие на людей и одетые как люди, но… другие, будто искажённые чьей-то тёмной волей, чьей-то отвратительной магией.       Они скалят гнилые пасти и утробно хохочут, уничтожая всё на своём пути — скот, деревни, людей. Кровь у них тоже чёрная и тягучая, и там, куда она падает, земля покрывается язвами.       Атаку тварей удаётся отбить, а потом мама решает уничтожить лесное гнездо, из которого они вышли. Благо эрл, узнав о случившемся, присылает подкрепление.       Гнездом оказывается затхлая пещера неподалёку от бывшего лагеря долийцев — и как только её не замечали раньше?        — Завеса тут тонка, — говорит давешний маг, теребя неаккуратную бороду. — Вероятно, раньше это место было скрыто Тенью, но потом скверна ослабила чары, разъела изнутри, и чудовища смогли вырваться.       Стены пещеры покрыты вязью неведомых — наверняка эльфийских — букв и чем-то чёрным, гадким, похожим на копоть. Под сапогами шуршат истлевшие паучьи шкурки, а рогатый идол зловеще раскрывает совиные крылья.       Твари появляются за третьим поворотом, бросаются на них со звериной яростью — без уродливых доспехов, полуслепые и покрытые странной слизью, и меч Эрика легко разрубает неповоротливую бугристую плоть.        — Будто и впрямь только народились, — ворчит маг, опуская посох. — Сдаётся мне, мы уже близко.       Та, что дала тварям их искалеченную злобную жизнь, ждёт в последней галерее, на испещрённом рунами возвышении, как в тронном зале.       Огромное белёсое тело — извращённая насмешка над женским — уходит под самый потолок, из ошмётков темноты вырываются отвратительные розоватые щупальца, хватая кого-то из лучников — кажется, Теодора, сдавливая, как соломенную куклу.       Визг существа мешается с воплями несчастного.       Второе щупальце шлёпается совсем рядом с Эриком, но он успевает откатиться в сторону, а один из рыцарей эрла ударяет секирой по зловонной склизкой плоти.       Щупальце с шипением отползает, но из каменного пола вырываются три других.       Это бесполезно.        — Отвлеки её! — оборачивается Эрик к магу и, дождавшись морозной вспышки, прыгает вверх, карабкается сквозь зловонные переплетения щупалец, сквозь хрипы и вой умирающих, вонзает меч в незащищённое горло, увенчанное уродливой крошечной головой.       На перчатки брызгает густая чёрная кровь. Эрик инстинктивно отшатывается, но, потеряв равновесие, падает вниз, в бьющиеся в агонии щупальца и изломанные тела. А потом приходит темнота.       Он просыпается от того, что Коготь лижет его щёки, тычется в висок мокрым носом, тихо скулит.        — Как ты нашёл нас, малыш? — слабо улыбается Эрик. — Я же оставил тебя в замке!       Тварь забрала с собою всех, и рыцарей, и ополченцев, и даже мага. Тело болит, а голова похожа на горячий пудовый колокол.       Эрик осторожно двигает ногами — вроде целы, а потом, опершись на пса, скребёт перчаткой по залитым кровью и слизью камням, силясь подняться, но вдруг пальцы нащупывают что-то маленькое и твёрдое.       В неярком свете пещерных кристаллов сверкает браслет из летнего камня, перепачканный грязью и желчью, а за ним тянутся подгнившие пряди смоляных волос.       Потом, уже у лесного ручья, Эрик бережно отмывает браслет от грязи, привязывает к навершию меча. Отражение в неверной водной глади смотрит непривычно сухо и зло. Эйлин стоила в бою десяти тварей, но против чудовища, породившего их на свет, не выстоял бы никто. Хочется плакать, но из горла рвётся только сдавленное звериное рычание.       Эйлин больше нет. И никогда не будет.       Но есть твари.       Эрик поднимается на ноги и, поманив за собою Когтя, шагает в сторону замка.       Король уже созвал знамёна. Мама собирается сама вести войско их баннорна к Остагару, но Эрик непременно найдёт слова, чтобы отговорить её.       Мама знала много битв, но эта принадлежит Эрику.