Так велят боги

Смеркалось. Ра неспешно, стараясь даровать детям еще немного нежащих теплом лучей, увозил солнечный диск, на лодке Сектет , спускаясь все ниже и ниже, в саму опочивальню чудовищного змея Апопа . Уставшие, но всё не терявшие хватки мужчины, ступали по одной из вымощенных дорог Фив, ведущих к удаленному строению. – Слыхали про македонского царя? – Тизиан, довольно высокий, статный юноша, подал голос, стараясь разбавить царившую тишину. – Это тот, о котором приезжие греки говорят? – вопросом на вопрос ответил охотник по левую от него руку. – Все уши прожужжали, чтоб их Сет побрал. – он повел плечом, словно стряхивая с него чужое, неприятное прикосновение. – Я слышал, его воины не знают равных, как не знают и поражения. – вклинился в разговор Ёран – охотник ниже ростом, обладатель шрама через пол-лица. Шедший впереди всех мужчина, тяжело выдохнул, ускорив шаг. Ему совсем не нравилось, что поставленная Фараоном задача – избавление людей от хвори, жнущей людей, подобной разгневанной Сехмет , застыла на месте. Прошло уже так много времени, что Сотис , с его неспешными, тягучими шагами, полтора раза обогнул землю, а хворь так вылечена и не была. Созданное по приказу Фараона поселение, находящееся на строгом контроле у самого Эпистата, перемерло на половине месяца шему , не оставив ни малейшего намека на причину. Выживших, с легкой руки Исиды , распустили по Египту, толку от них было мало. Амен, словно обращаясь к Ра, возвел взгляд к темному небу, задавая лишь один, самый главный вопрос : Почему? Почему, о Отец, ты наслал на детей своих покорных, неизлечимую хворь, грозящуюся погубить их всех, отправив на суд Анубиса ? Но ответа не последовало, как не следовало и в прочие разы. Насупившись, подобно тому, если бы у гнева был лик, он продолжил грузно ступать по дороге, вполуха слушая разговоры охотников за спиной. – Я был тут пару раз, – начал Тизиан, внезапно направляя беседу в иное русло, – какие здесь женщины... – мужчина мечтательно зажмурился, вызывая у окружающих смешки. Амен закатили глаза. Не то, чтобы ему сталось судить о боговерных деяниях, коими занимались жрицы любви, во имя плодородия и благополучия Египта, но все же ему не нравилось. Не нравилось делить свое с кем-то другим. Выросший в далеко не самой обеспеченной семье, и видящий, как много есть у других, он понимал, что данное тебе – лишь твое владение и только ты решаешь, делить ли его с кем-то. А эти женщины... Ничейные, но одновременно и принадлежащие каждому. Любой мог стать ее обладателем, но никто не мог сказать, что она его. Эта дикая, неестественная неопределённость, когда ты вынужден балансировать между двух пропастей, вынужден подчиняться понятию общее, вынужден делить... Раздражала. Но он ходил в дома любви. И очень часто. Броня себя за пустословность, поступаясь своими принципами, он был заядлым гостем десятков подобных заведений по всему Египту. Но в Фивах был впервые. Остановившись возле дверей богато украшенного – крайне успешного здания, он последний раз на сегодня раскрутил колесо злачных мыслей, сдавливающих грудную клетку. – Я первее выбираю, сошлись? – Тизиан, развернувшийся лицом к остальным охотникам, остановился недалеко от двери. Белёсая бровь взметнулась вверх и Амен вперил в него укоризненный взгляд. Компания прыснула со смеху, когда мужчина, почувствовав прожигающий его спину взор главнокомандующего, повернулся, моментально стушевавшись. – После вас, Эпистат, конечно. – он долго кивнул, что со стороны больше походило на поклон. – Сошлись. – ответил Амен, растянув губы в усмешке и вошел в здание. В нос тут же ударили стойкие запахи различных масел, коими были пропитаны, кажется, и стены и пол, и всякие присутствующие предметы. Вслед за ним в дом вошли остальные охотники, вызывая томные вздохи и сдавленные писки местных обитательниц, тут же начавших зазывающе строить глазки. Пройдя вглубь помещения, к расположенным у цветочных вазонов скамеечкам, мужчина откинул капюшон, скрывающий его от солнца и девушки тут же повскакивали с сидений, признав единственные на весь Египет гипсово-белые черты лица. – Господин Эпистат, – они глубоко и медленно поклонились ему. – бесконечно польщены вашим визитом, да ниспошлет вам Исида долгих лет. – продолжила одна из девушек, выглядящая старше. – Меня зовут Ерби, это моя младшая сестра Кепи. – вторая девушка склонила голову. Амен зарылся рукой в волосы, растрепывая их, и оглядел помещение. Большая зала с многочисленными скамейками, стульями и столами, украшенными самыми различными узорами и инкрустированные драгоценными камнями, приковывали взор, но совершенно не так, как это получалось у женщин. Искушённый за годы жизни Эпистат, метался взглядом, совершенно не представляя, кого выберет. Одни смущенно прятали румянец в ладошки, другие, наоборот, не отводя взгляда от светлых, полупрозрачных алмазных глаз мужчины, поглаживали себя, демонстрируя прелестные ножки. – Если вам угодно, Господин, мы можем предложить наших самых искусных алмей , они для вас споют... – хозяйка внимательно следила за выражением лица мужчины. Амен, стоило девушке заговорить, перевел на нее взгляд, вызывая разочарованные охи у обитательниц ложи. Он в раздумьях слегка наклонил голову на бок, тут же поморщившись от внезапной боли в шее и протягивая к ней руку, чтобы размять. – Наши девушки могут предложить вам лечебный греческий массаж с маслами из самих Афин. – Ерби приблизилась к нему, понизив голос до шепота. – Одна из них – ученица знатного лекаря из Пеллы, того, кто лечил семью нашего Фараона. Мужчина усмехнулся от навеянных воспоминаний, стоило хозяйке лишь упомянуть масла и Пеллу. Сам того не понимая, все время хранил в памяти события в том маленьком поселении, от которого, впрочем, сейчас остались лишь пустые хижины недалеко отсюда. Он тяжело сглотнул. – Массаж... Размяться бы не помешало. – Амен кивнул и невзначай спросил. – Вино какое есть? Хозяйка просияла улыбкой, тут же жестом подзывая к себе служанку. – Есть вино Мэй и Бада , персидские, есть... – Бада. – мужчина кивнул и девушка тут же прекратила перечисление. – Какую девушку вам угодно? Мы можем прислать нескольких, чтобы вы выбрали... – она уже занесла руку, чтобы отдать указание позвать девушек. – Ту, которая училась у греков. – Эпистат достал из кармана увесистый мешочек с утенами и передал его хозяйке. Быстро смекнув, что томить гостя расспросами больше не стоит, она раздала указания помощницам и удалилась. Мужчина вздохнул и опёрся плечом о стену, решив не садиться на скамейку, исподлобья поглядывая на охотников. Так много времени прошло с тех пор, как было основано поселение, так же много, как было и надежд, возлагавшихся на него. Иногда в погоне за оправданием чужих надежд и ожиданий, мы напрочь забываем о собственных, словно их никогда и не существовало. Алмазные глаза игнорировали томные взгляды и манящие движения девушек, бегая с предмета на предмет. Игнорировали, подобно ему, тогда, когда он собственноручно поймал шезму в доме Анубиса. Когда он забыл, что их там было двое. Когда он выбрал забыть. Дом Анубиса Склянки, банки, различные горшочки с врачебными мазями, стоящие на длинных стеллажах – в ход шло все, чтобы спастись от неминуемой гибели. Завернув за очередную тумбу, шезму схватила поднос, заставленный стекляшками и кинула под ноги охотникам, не успев даже посмотреть на плоды своих трудов, ведь ее тут же утащила за угол мужская рука, заставляя прибавить скорости. Впереди была развилка, но сознание, уже кажется, давно находившееся на праведном суде Анубиса, не успев подумать, заставило ее толкнуть мужчину в другой коридор, ведущий в комнату с окном, сама же девушка, не останавливаясь, выбрала помещение лестницей на крышу. – За парнем! – рявкнул Амен и пихнул тройку охотников в сторону коридора, где скрылся шезму. Сам же направился за девушкой. Он был уверен – это писарь из гермопольской группы. Дия никогда не внушала ему доверия, как и ее соседка, но если Эвтида была слишком резка и взбалмошна для скрывающегося от всевидящего ока Гора черномага, то Дия была слишком вышколена. Главенствующая над всеми в иерархии ошибка – слишком малое внимание к тихим и послушным. Девушка, поняв, что ее бросился догонять никто иной, как сам Верховный Эпистат задрожала, от страха сбавив скорость, чем удачно воспользовался охотник. Амен схватил ее за край накидки, сильно натягивая, пытаясь притянуть к себе. Шезму, словно смертельно запуганная пташка, коей она, если честно, и была, начала трепыхаться, хватая с полок все, до чего могла дотянуться. Неудачно схватившись за край стеллажа, цепляясь палой накидки за точащий гвоздь, опрокинула стеллаж, роняя чаши с забальзамированными совершенно недавно органами – это стало понятно по запаху. Единственное, что спасло ее, то, что Эпистат, в полном шоке от подобного обращения с умершими и явно без желания испачкаться в этом, просто выпустил край ее накидки из рук, от чего она по инерции полетела в противоположную сторону, из-за сильного натяжения ткани. Приложившись подбородком обо что-то, девушка вскочила, смекая, что главнокомандующий не так страшён, как о нем поют, и даже ему не чуждо отвращение. Она попыталась схватиться за ступеньку и забраться на нее, но сзади ее схватили за торчащие из под маски волосы, прижимая, или скорее вдавливая в единственный нетронутый в помещении стол. Если бы Эпистат взял чуть левее, девушка наткнулась бы глазом на скальпель, так удачно лежащий лезвием на самом краю столешницы. – От смерти не убежишь. – зло бросил Амен, и она не видела, чувствовала, как его губы растягиваются в хищной улыбке. Приподнимая ее голову, все так же сжимая волосы, словно он собирается снять с нее скальп, мужчина одним движением сорвал с шезму маску, тут же сменившую облик с лика Анубиса, на обыкновенную пластину. – Как много крови ты мне попортила... – начал Амен, сдавливая и оттягивая копну волос еще сильнее, когда казалось, что сильнее уже невозможно. – Я заставлю тебя снимать с напарника шкуру. – его голос, исполненный триумфом, раздался над самым ухом. – Живьем. – с придыханием, словно это приносило ему несказанное удовольствие, продолжал мужчина. – Когда он будет терять сознание, я заставлю тебя проникать в его сны, чтобы ни на миг не забыла, что ты шезму. А когда, – он дернул ее на себя, вырывая волосы и впечатывая спиной в свою грудь. – он умрет, я закопаю тебя по шею в песок, заставлю говорить с его Ка , до самой твоей смерти. – выплюнув последнее слово он собирался рывком развернуть ее лицом к себе, но девушка, обезумевшая от боли и страха, схватила скальпель с края стола, и резанула ему по всей руке, сжимающей волосы. Он зашипел от боли, девчонка задела вены, из которых тот час же побежала кровь. Воспользовавшись ослаблением хватки, шезму метнулась к лестнице, но Амен толкнул ее к стене, заставляя сильно приложиться головой. Измученные растрепанные волосы ниспали на лицо. Упав, девушка зарыдала, зажатая между стеной и озверевшим Эпистатом, готовым разорвать ее голыми руками. Зарычав от боли и злости, мужчина потянулся, чтобы рывком поднять ее на ноги. – Будь ты проклят на моей крови! – срывая голос закричала шезму, поднося скальпель к собственному горлу и надавливая. Такая смерть казалась настоящим раем, потому что Эвтида знала – он не шутит. Если она не решится сейчас, то неминуемо обречет на смерть каждого, кто когда-либо имел с ней знакомство. Они все, смешав свои голоса в дикую какофонию, будут умолять его о быстрой смерти, он же будет лишь смеяться... – Эвтида? – не дикий рев раненой львицы, но нотки знакомого голоса в нем, заставили мужчину очнуться. Он неверяще округлил глаза, вглядываясь в, кажущуюся непроглядной, темноту. Трясущаяся от страха девушка, принимающая самое сложное решение в своей подходящей к концу жизни всхлипнула, тысячу раз прокляв себя за это. Амен выпрямился, перестав зажимать порез кровоточащей руки. Он ошибся. Он выбрал ошибиться. Выбрал не видеть всех знаков и знамений, кричащих о главной тайне Эвтиды. Выбрал винить в том другую женщину. Выбрал оправдать ее. Длинные сильные пальцы, запачканные собственно кровью, впервые в жизни задрожали. Не от злости. От осознания собственной слабости. – Господин, мы парня повязали живым. – один из охотников мельком заглянул в помещение. Губы Эвтиды задрожали. Глаза, привыкшие к темноте, нашли взгляд ее палача. И если бы только глаза могли говорить, он бы услышал только одно слово : Ненавижу – Я эту убил. Приложил сильно головой. – незнамо зачем стал оправдываться мужчина, тут же поморщившись от унижения. – Возвращайтесь к библиотеке. – Вам не нужна помощь? – парень прошел вглубь комнаты, почти увидев Эвтиду, скрытую за широкой спиной Эпистата. – Я что, девчонку сам не вытяну? – рявкнул Амен со всем накопившимся гневом, от чего Эвтида пискнула, пуще прежнего задрожав. Впрочем, охотник этого не слышал, столь же напуганный, как и шезму, он низко поклонился, будто Эпистат мог видеть это спиной, и крайне поспешно удалился. Вдалеке ударилась входная дверь и в этом здании остались двое : хищник и добыча. Дом Любви – Господин, прошу вас. – мужчина тут же среагировал, оттолкнувшись от стены. Кепи показала ему ладонью в направлении лестницы на второй этаж. – Я провожу вас. Он кивнул. У входа в покои девушка глубоко и немного расстроенно, это выдавал ее пронизывающий грустный взгляд, поклонилась и ушла. Мужчина вошел в комнату, с удовлетворением разглядывая ее. Убранство походило на настоящий зал советов, где Фараон проводил собрания. Только, несмотря на интриги и козни, все стулья, скамейки и столы, использовались Фараоном для более приличных целей. Пройдя вглубь комнаты, освещаемой толстыми свечами, он полной грудью вдохнул запах масел. Его любимыми ароматами были лилия и дикие ягоды, в тандеме создающие невероятное блаженство, заставляющее отпустить все мысли. Оглядевшись, не замечая обещанную девушку, он нахмурился, искренне удивляясь этому. Прочистив горло, ожидая хоть какую-то реакцию, мужчина заметил движение тени в удаленной комнатке, скрытой шторой. Тяжело вздохнув, думая, не устроить ли скандал хозяйке, за такой прием столь высокого чина, он откинул штору в сторону, заходя в комнату. Коря себя за излишнюю спесь в последнее время, он с усмешкой оглядел купальню, коей являлось скрытое помещение. Без церемоний, скинув с себя камзол и штаны, бряцающие по полу металлическими элементами и камнями, он медленно опустился в неглубокую, для него, купальню, садясь на специальную скамью и облокачиваясь спиной о стену. Рядом стояли чаны с горячей, судя по исходящему пару, водой и всевозможные косметические средства, наличию которых мужчина крайне сильно удивился. Найдя желанное им вино, в высоком кувшине, он сделал большой глоток, чувствуя, как на языке за горечью растекается свойственное только этому волшебному вину, послевкусие. Тяжело вздохнув, напрочь сбитый с толку местными понятиями о расслаблении и удовольствии, он потянулся за ковшом, и хорошо зачерпнув воды, вылил на себя. За шторой, находившейся прямо напротив купальни, мелькнула тень, потом еще раз, и еще, явно нарочно пытаясь привлечь к себе внимание. Выгнув бровь, мужчина подался вперед, запустив в волосы мокрую руку. Тень встала точно напротив него, зазывающе маня рукой. Стала медленно, интимно поглаживать свое, кажется, совершенно голое тело, приподнимая волосы, показывая мужчине каждый изгиб. Амен довольно усмехнулся, вспомнив рассказы греков о их знаменитом театре теней. Но кажется этой таинственной женщиной было изобретено совершенно новое его ответвление. Тень изящно выгнулась, демонстрируя подтянутую длинную ножку, и погладила ее рукой, останавливаясь на внутренней стороне бедра. Развернулась боком, хвастаясь, а иначе не сказать, точеными формами ягодиц, провела рукой по аккуратному полукругу груди. Мужчина, словно зачарованный, неотрывно наблюдал за этим танцем, словно сама Хатхор , решившая потешить себя, танцевала для него, грациозно изгибаясь, напоминая пламя свечи, недоступная, но неизменно манящая. Войдя во вкус, он ополоснул лицо стоящей по левую руку холодной водой, а после, для контраста, окатил себя с головой вновь горячей, которая еще сильнее грелась от его собственного давно разгоряченного тела. Белые пряди, потяжелевшие от воды, обрамляли взор, помутневший от вина и действия, которое мужчина лицезрел. Вновь искусно изогнувшись, тряхнув копной густых волос, тень ускользнула из поля зрения, больше не доставляя удовольствия видеть ее. Мужчина нахмурился, тяжело вздыхая, и был готов поклясться, что в ответ девушка игриво рассмеялась, дразня его. Осушив кубок вина до дна, он поднялся, отряхивая мокрые волосы и обернув отрез ткани вокруг бедер, вышел из комнаты. Затуманенный взор пробежался по помещению, в котором стало заметно темнее – девушка потушила свечи. Усмехнувшись, ища прекрасную Хатхор глазами, он облизнулся, вглядываясь в темноту. – Твой поиск – это тоже что-то из греческих развлечений? – спросил он, кажется, у пустоты. За его спиной раздался звук битого стекла и удара чего-то металлического об пол. Он тут же отреагировал на шум, недоуменно оборачиваясь. Стоило взору разобрать в полутьме лицо девушки, как вся власть вина, под которой мужчина находился, тут же улетучилась, заставляя полностью протрезветь. Амен неверяще оглядел стоящую напротив него жрицу, точно Тот решил наслать на него безумие, во имя собственного смеха. – Эвтида? – с придыханием, понизив голос до шепота, спросил мужчина. Девушка тяжело сглотнула, пряча трясущиеся руки за спину, сейчас похожая на провинившегося ребенка, которого ждет наказание. Исида, величественная повелительница судьбы, за что же ты, о Матерь, так насмехаешься надо мной? Немой вопрос, владеющий ее разумом, грозился оглушить, свести с ума, если ему уже это не удалось. – Что ты здесь делаешь? – смиряя дрожь в голосе, спросила Эва. – А ты? – ответил вопросом на вопрос Амен, пробирая ее насквозь ледяным, угрожающим тоном. – Не говори что ты стала... – он медленно качнул головой, не осознавая всю глупость сказанного. – А почему нет? – резко выкинула девушка, стискивая зубы и стараясь сдержать накатившую истерику. Она слышала, как он тяжело выдыхает, словно то было затишьем перед смертоносной песчаной бурей. – Я умна, красива, умела, – продолжала Эвтида, словно нарочно дразня дикого зверя куском мяса. – от чего бы мне не быть жрицей? – Да от того что это не для тебя! – он резко сократил дистанцию между ними, срываясь на крик. – А что же тогда для меня? – вторя его тону начала девушка. – Быть писарем при храме? – она задрала голову, неотрывно глядя ему в глаза. – Так припомни, что писарь я никакой! – Да какой писарь Сет тебя возьми, женщина? – сводя белесые брови к переносице, он смотрел на нее совершенно ошарашенными глазами. – А кто ж еще? – она предательски всхлипнула. – Меня вышвырнули из школы из-за тебя! – по щекам потекли слезы, словно то был сам бушующий Нил, вышедший из берегов. – Из-за меня? – оскалился мужчина. – Да я жизнь тебе подарил, непутевая! – оскорбленно бросил Амен. – Ты засыпать и просыпаться должна с мольбами, дабы Исида мне здоровье даровала! – Не дождешься! – выплюнула девушка и сделала несколько шагов назад, создавая дистанцию. Ее била дрожь. Неужели так пред богами она сталась повинна, что до конца дней ей предстоит страдать? Стоит ли благодарить за такую жизнь? Дом Анубиса – Поднимайся. – холодный шепот Амена разрезал затхлый воздух в комнате. Держась за последний осколок сознания, Эвтида поднялась на ватных ногах, продолжая прижимать к собственному горлу скальпель. – Брось. – вновь скомандовал мужчина, смерив ее таким диким взглядом, которого она в жизни, даже у зверя не удивит боле. – Еще чего! – истеричные нотки вновь проскользнули в голосе, от чего та намертво вцепилась в нож. – Я тебе удовольствия убить меня не доставлю. Амен вдохнул полной грудью, делая к ней размашистый шаг. – Не подходи я сказала! – шезму вновь вжалась в стену. – Клянусь перед лицом всевидящего Ра, я вспорю себе глотку, не подходи! – Какая мне разница, от чьей руки ты умрешь, если на одного шезму станется меньше? – он сделал к ней еще один шаг, находясь на расстоянии вытянутой длани. – Будь ты проклят, Сехмет слышит мои мольбы. – сокрушенно сказала Эвтида, не имеющая более сил даже на слезы. Губы Амена дёрнулись в гневе и он схватил ее за руку, сжимающую скальпель и прижал острие к горлу. Мой Нилей, я вновь станусь с тобой, любимый братец. Шезму улыбнулась, зажмурившись. Эпистат, стиснув зубы, медленно отогнул ее руку, забирая нож, а после отошел назад. – Уходи. – Эвтида раскрыла глаза неверяще глядя на него. – Больше не появляйся в поселении. Он с силой сжал кулаки, от чего костяшки пальцев захрустели, создавая аккомпанемент его словам. Девушка покачала головой, думая, что точно лишилась рассудка. Верховный Эпистат, монстр, чудовище, демон, терзающий людей, словно они были соломенными куклами, готовый удушить ее собственными руками прямо здесь, не мог сказать подобных слов. Они для него запретны, как запретно мертвым проявление в мир живых. – Что? – тихо спросила Эвтида. – Убирайся! – гаркнул мужчина, отворачиваясь, не в силах дольше смотреть на нее, заставляя шезму вновь задрожать, как тонюсенькая травинка на ветру. – Мои друзья... Ты их у... – ломающимся голосом залепетала девушка. – Я считаю до десяти. А после начинаю тебя догонять. – он поймал ее взгляд, навсегда заставляя запомнить его звериные глаза. – Один. Она сорвалась с места. – Два. Пиная, спотыкаясь о перевернутый стеллаж и чаши добежала до двери. – Три. И скрылась за ней. Догонять не стал. Упустил. Выбрал упустить. Дом любви Она слышала, как у него скрипят зубы, как он ломает ее, даже не касаясь, как вновь разрушает ее налаживающуюся жизнь. Она ненавидела его. О, если бы можно было выразить, насколько сильно она ненавидела его за сохраненную ей жизнь. Придя на место казни, видя кровь на плахе, зная, прекрасно зная, какими изощренными способами были казнены ее друзья, ее семья... Разве ж можно радоваться жизни, стоящей на костях и крови тех, кто воспитал тебя? – Давно ты торгуешь телом? – напускное спокойствие его тона раздражало и пугало, заставляло хотеть убежать, забиться в угол, вновь безуспешно пытаясь выбросить его из головы. – Тебе какая разница? Тщеславие, высокомерие, спесь, каждое слово этой женщины было пропитано грехом. За один лишь взгляд стоило бы высечь, да ей бы то не помогло. Мужчина сделал к ней шаг. Девушка отступила назад. Вновь хищник, встретивший добычу, вновь охотник и шезму. Шаг к ней и шаг назад. Она – загнанное в ловушку животное, живущее в страхе за свою шкуру. Шаг к ней – шаг назад. Он – зверь, жаждущий зубами разорвать свою жертву. Шаг к ней. Стена. – Я жизнь тебе, Эвтида, зачем сохранил? – белый вихрь растрепавшихся длинных волос ниспал на макушку девушки, от того, насколько сильно он наклонился к ней. – Чтобы ты делала с ней что? – этот гневный шепот, пропитанный омерзением, вторя прозвучал в голове, больно ударяя виски эхом. – То, – она опасно сощурилась, цедя слова через зубы, – что тебя не касается. – видела Сехмет, Эвтида была готова броситься на него, выцарапать глаза, до последнего, как обезумевшая, цепляясь за собственную жизнь. Амен резко отстранился, не скрывая все своё глубочайшее пренебрежение. В потемневших очах сверкнули разрушительные молнии. – Раздевайся. – длинные пальцы скользнули вдоль кромки ткани, разматывая и снимая ее с бедер. Эвтида тяжело сглотнула, чувствуя, как к щекам приливает алый румянец. – Ты хотел массаж. – спокойно сказала жрица, не давая узреть убийственного урагана начавшего движение внутри. – Ты разлила все масла. – процедил мужчина, откидывая ткань, оставаясь абсолютно обнаженным. – Я схожу за новыми. – сказала девушка устремившись к двери, как к последнему спасению. – Никуда ты не пойдешь. – прорычал, подобно Анубису, Амен, хватая ее за предплечье и оттаскивая назад. Эвтида смирилась. Давно смирилась с этой участью, получала удовольствие, или делала вид, что получала от этого удовольствие. Давно уже не краснела, не стеснялась ни мужчин, ни себя, но сейчас... Сейчас, когда воспоминания так больно пульсируют в висках, когда Эпистат, угрожавший закопать ее живьем в песок, казнивший ее друзей, не выпускает из железной хватки, не принуждая ни к чему, но требуя принадлежащего ему по праву... Это ее работа. Руки предательски дрожат, когда она развязывает узелок пояса и медленно, отсрачивая потерю гордости, снимает халат, позволяя ему упасть на пол. Мужчина облизывает губы проходясь медленным изучающим взглядом по ее телу. Она красива. Невероятно красива. И вправду Хатхор одарила ее щедро, не скупять совсем ни на что. Без капли стеснения он протягивает к ней руку, оглаживая голые плечи, шею, спускаясь к ямке между грудей. Эвтида до крови прикусывает губу. Мужчины смотрели на нее, трогали, восхищались. Но он – не они. Она следила за каждым движением, подавляя желание исцарапать ему все лицо, видела, как его рука касается ее. Та самая рука, бывшая распоротой ею в том злосчастном доме Анубиса – шезму оставила шрам у него на руке. А он у нее на сердце. Амен мягко огладил ее грудь, проходясь большим пальцем по соску, намеренно задевая его несколько раз, заставляя затвердеть. Опустил руку ниже, касаясь талии, живота, завел за спину, проводя пальцами по позвоночнику, вызывая волну мурашек. Она смирилась с его прикосновениями. Он мужчина – лишь клиент, ничего более. Они никогда не были знакомы. Так проще. Эпистат взял ее ладонь, насильно разгибая сжатый кулак и положил себе на грудь, медленно ведя от шеи до живота. – Не забывай, что ублажаешь тут ты. – он резко отбросил ее руку. – В глаза мне смотри. – Эвтида подняла на него взгляд, попадая в ловушку уродливых прозрачных глаз. – Мне твоя работа может и не понравится. – упиваясь беспомощностью и ужасом в ее взгляде сказал мужчина, и сел на кровать. – Начинай. Он запугал ее, но видит Ра, унизить не сумеет. Жрица обогнула его, садясь на кровать за спину. Так не будет видно его лица. Медленно провела руками по шее, разминая ключицы и плечи. Обхватила, скорее, попыталась обхватить его предплечья, нисходящими движениями массируя перекатывающиеся под пальцами мышцы, по предыдущим клиентам зная, как у воинов они напряжены. Провела костяшками пальцев по хребту и шее у основания черепа, зарываясь руками в белоснежные пряди. Вновь вернулась к сильным плечам, представляя, что для него она не весит, наверное ни кедета , и ему ничего не стоит подхватить ее на руки. Сломав при этом несколько костей. Она сжала его плечи, пытаясь прийти в чувства. Ее кости такие же хрупкие для него, как те стекляшки, разбившиеся об пол. – Ты же знаешь, что я тоже умею делать больно. – мужчина повел плечом. – Ближе к делу. – он потянул ее за запястье, заставляя переклониться через себя, великодушно чуть разворачиваясь в ее сторону. – Поцелуй меня. Щеки зарделись пуще прежнего, от чего его губы растянулись в злорадной усмешке. Эвтида послушно накрыла его губы своими, ломая себя изнутри на мелкие кусочки. Мерзкая. С несвойственным даже животному рычанием, он пропустил свою руку ей за спину, переваливая девушку к себе на колени, полностью перенимая инициативу. Запустил свою крупную длань в копну ее волос, надавливая на затылок, углубляя поцелуй, если таковым можно было назвать ее жалкие попытки сохранить хоть каплю контроля в этом безумном танце языков. Он подчинял, не давал возможности подстроиться, привыкнуть, подавляя любую вольность, заставляя млеть от ужаса и осознания его безграничной власти. Эвтида попыталась оттолкнуть его, уперевшись руками в сильную грудь, но их силы никогда не были и не будут равны. Сжав ее запястья одной дланью, он убрал их от своей груди, опуская вниз, заставляя почти свалиться к своим ногам. – Мне рассказать тебе, что хорошие жрицы делают дальше? – в самые губы проговорил Амен, подталкивая девушку, заставляя опуститься на пол. О, она прекрасно знала, что следует делать дальше, но никогда бы, даже в самых страшных снах, которые как бывший онейромант, видеть не могла, не подумала, что придется делать это с ним. – Будь послушной девочкой и я обещаю, что буду ласковей. – внезапный прилив нежности отразился в мягком трепе по волосам, после чего он подцепил ее подбородок, подняв вверх, заставляя посмотреть в глаза. – Не отводи взгляд. Провел рукой по нежной шее, совсем немного сжимая ее, и подтолкнул жрицу вперед, заставляя занять место между ног. Эвтида глубоко вздохнула, набирая в легкие больше воздуха, пытаясь справиться с внезапной тошнотой, то ли от страха перед ним, то ли от отвращения перед самой собой. Поднялась руками по его животу, оглаживая стальные, не иначе, мышцы, спустилась ниже, к дорожке из серовато-белых, отливающих серебром, волос. Амена, приезжие греки называли альбинум, что означало абсолютно белый, и они были несказанно правы, сегодня девушка смогла убедиться в этом воочию. Белые волоски, вьющиеся мелкими кудряшками, были на редкость мягкими, совершенно не такими, как у других мужчин. Он не они. С нажимом проведя по косым мышцам, заставляя Эпистата откинуться на локти, девушка взяла в руки член, неприличных размеров. Стоило предполагать, что габариты мужчины получили распространение во всех аспектах и не удивляться, но не сравнивать с прошлыми клиентами не получалось, как бы не хотелось. Невесомо обхватив его, она, придерживая одной рукой, стала ритмично работать второй, наблюдая, как, и без того большой орган, начинает увеличиваться в размерах от приливающей крови. Тяжело сглотнув, Эвтида прильнула губами к члену, обхватывая головку, немного посасывая ее и смачивая слюной. О, Исида, ты, подобным деянием, воскрешала усопшего Осириса, во имя тебя и вечного плодородия Египта, я лишь могу подражать тебе – не боле. Выпустив изо рта головку, она чуть подула на нее, заставляя пресс Амена тут же покрыться мурашками. С его губ сорвался тихий стон, отчего-то очень приятный слуху, словно так мог звучать сам Осирис , владеющий могучим Нилом. Она спустилась к мошонке, проводя языком от самого основания и до головки, как ее учили наставницы по велению Хатхор. Вновь обхватив губами головку, почти имитируя поцелуй, она помогала себе рукой, медленно двигая головой. Мужчина приподнялся, тяжело дыша, собирая и приподнимая ее разметавшиеся волосы, нежно заправляя короткие пряди за уши, поглаживая щеки. – Эвтида, – полушёпотом позвал Амен, – мне в глаза смотри. – ей ничего не оставалось, кроме того как впериться взором в давно не прозрачную, помутневшую водную гладь его глаз, продолжая двигаться. Он не мешал, не давил, позволяя делать ее работу в том ритме, в котором желает она, за что, ненавидя себя, она была благодарна. Вбирая член глубже, так, что головка упиралась в дальнее нёбо, девушка зажмуривалась, глотая скопившуюся слюну, но после того покорно вновь открывала глаза, встречаясь с его меняющимся взглядом, блестящим... восхищением? Он восхищался, да. Хватило духу признаться в том самому себе, часто дыша и теряя всякий контроль над собственным телом. Она была прекрасна, превосходна в своём невежестве, восхитительна в своей дерзости, как воплощение Сехмет – воинственна, прекрасна, недоступна. Ее глаза, послушно не отрывающиеся от его, разве мог он сказать, что смотрела она из собственного желания? Разве мог помыслить, что воспылала бы сама желанием отдаться ему, попытавшись оседлать, как дикого непокорного скакуна? А позволил бы покорить? О, позволил, подчинился бы ее ловким рукам, кошачьей грации, наблюдая, как изгибается, словно в танце, податливое тело, как проводит коготками по его груди, уперешись в нее, и двигается, так, как нравится ей, а значит, и ему. Но и надеяться на то не мог. Не мечтатель он, совсем. Резко выдохнув, Амен взялся за тонкую шею девушки, потянув вверх, на себя, заставляя подняться и впился в нее поцелуем, не позволяя вытереть рот. Он сжимал ее волосы, надавливая на затылок, исследовал прекрасное, словно точеное из мрамора, подобно греческим скульптурам, тело, сжимая в длани ягодицы, подталкивая вперед, заставляя оседлать свои колени. Оторвавшись от губ, оттягивая тонкую ниточку слюны, он поцелуями спустился к груди, оставляя на шее бордовые отметины, которые не пропадут ещё очень долго, каждый раз напоминая ей о нем. Зацеловал маленький шрамик – память их последней встречи. Втянул в рот сосок, невесомо прикусывая его, от чего, вновь, до крови укусившая губу Эвтида, издала жалобный протяжный стон. Эпистат вдавил девушку в свою грудь, изводимый желанием владеть ею, единовластно, без остатка, не только сегодня, но всегда. Видеть подле, иметь искушение оставаться с ней в постели, бросая все дела и планы, вдыхать аромат ее волос, крепко прижимая к себе ночами. Какие отбросы видели ее? Амен сжал ее бедра, вгрызаясь в шею, оставляя на ней отпечаток собственных зубов, тут же зацелованный. Какие грязные руки трогали? Чуть шершавые длани прошлись вдоль спины, сжимая ягодицы. Какие подонки могли помыслить, что владеют ею? Он оторвался от тонкой шеи, заглядывая в затуманенные зеленые глаза. О чем ты думаешь, Эвтида? Владеешь ли силой счесть мои мысли? Она не отвечала, почти невинно, так послушно смотря ему в глаза. Но насильно. Эпистат с легкостью поднял девушку на руки, повалив на постель, а сам нависая сверху. Гипсово-белые пряди щекотали грудь, когда мужчина спускался поцелуями к животу и вновь возвращался к груди, играя с сосками. Эвтида умирала. Хуже смерти могла быть лишь неопределённость, которой, во плоти, являлся Амен, распаляющийся подчинением, грубостью и силой, но словно по щелчку пальцев переходящий к томной нежной ласке, словно извиняясь. Что творилось у него в голове? О чем же думал он, медленно расцеловывая грудь девушки, ни на миг не прекращая исследовать ее тело руками? Жрица прикрыла глаза, стараясь забыться, представить кого-то совершенно иного, ласкающего ее тело, так умело балансируя на грани ее боли и наслаждения. Но не могла. Было что-то до безумия правильное в происходящем, словно сами боги так сочли, сплетя их судьбы воедино. Словно Амен был создан имея единую цель – стать ее мучителем, ее палачом, ее владетелем. Она в испуге распахнула глаза. Нет, ни за что, ни один дурман иль угроза не заставили бы ее согласиться. Умереть. Уж лучше умереть. Вытерпит, выстоит, не потеряв собственного достоинства, несмотря на все, выйдет из этой проклятой комнаты с высоко поднятой головой, не оборачиваясь, так, как пристало настоящей жрице. Мужские губы, обрисовав линию талии, двинулись ниже, целуя ложбинку пупка и выпирающие тазовые косточки. Он скользнул руками по ее бедрам, заставляя кожу покрыться мурашками, и, преодолевая легкое , но оказанное сопротивление, раздвинул их. Эвтида не выдержала, зажав рот рукой, когда мужские пальцы нежно прошлись по влажным от ласки складочкам, а после чуть надавили на клитор, выполняя медленные круговые движения. Девушка вытолкнула из легких весь воздух, протяжно выдыхая и стискивая зубы, лишь бы сохранить достоинство своим гордым молчанием. – Прекрати. – твердо произнес Эпистат, ускоряя движения. – Я хочу тебя слышать. Она держалась, из последних сил, точно вися на краю пропасти, боясь сорваться вниз – отдаться этой ласке, выгибаясь, громко выстанывая его имя, ощущая на теле сильные мужские руки, желая принять его в себя, моля об этом. Нет-нет-нет. – А я не хочу... – на выдохе пролепетала девушка, подавляя накатывающее, по велению Тота, безумие собственных мыслей. Амен зло втянул воздух через зубы, погружая два пальца в лоно. Она сжала его в себе, прикусив губу. Неисправима. Непокорна, невоспитана, груба, даже сейчас, абсолютно беззащитная, открытая. Вынуждала, Эвтида вынуждала его быть монстром, подавлять, подчинять, заставлять. Он ускорился, свободной рукой грубо сминая упругую грудь, чувствуя как внутри девушка намокает, смачивая его пальцы, позволяя скользить вольнее, быстрее. – Нравится сила, Эвтида? – склонившись над ухом, спросил Эпистат впиваясь губами в шею, чувствуя, как жрица судорожно сглатывает, распаляется. Нравится. О, нравится. Не знай она его, не будь знакома, видела Хатхор – мечтала бы отдаваться ему, и ложе лишь с ним делить, чувствовать сталь мышц под пальцами, покрывая их поцелуями, быть во власти мускулистых рук и не видеть света за могучими плечами. Но она знала, знала чудовище скрывающееся в нем, убивающее людей необычайно, изощренно... Но против воли тело откликалось на каждое действие, хотело большего, заставляя разум покрыться мутной пеленой образовывающей его имя. Амен. Словно бог, спустившийся на землю чтобы карать и воздавать, казнить и миловать, являясь людям в облике охотника. Сильное тело покрытое шрамами от битв, к которым хотелось прильнуть губами, надеясь излечить поцелуями. Спазмы мышц, стягивающих нутро, свивались в один сплошной клубок, затягивающийся все туже, веля ощущать его одним целым с собой. Эвтида задрожала, пронизанная томным удовольствием, растекающимся по телу. Мужчина придержал ее ноги, второй рукой с нажимом проходясь по низу живота, усиливая ощущения. Он любовался приоткрытыми пухлыми губами, мокроватыми от проходящегося по ним ловкого языка, удивительно острого на словцо. Завороженно наблюдал как она хватает ртом воздух, устами вырисовывая в пространстве его имя. Мужчина тяжело сглотнул, несколько раз проведя рукой по изнывающему члену. Он скользнул плотью по складочкам, не давая девушке возможности опомниться, и погрузил в лоно одну головку. Эвтида закрыла рот, силясь перетерпеть первые, самые чувствительные толчки. Его плоть медленно заполняла изнутри, растягивала, заставляя почувствовать насколько он большой. Такой идеальный, точно подходящий к ней, дарящий чувство наполненности, целостности, защищенности. Она больно прикусила щеку, пытаясь отрезвить свое сознание, цепляясь за последние ниточки рассудка. Эпистат вышел из нее, заставляя тело заныть. – Посмотри мне в глаза. – вновь и вновь требовал мужчина, силясь увидеть в зеленых жадеитах отражение собственных мыслей. – Позволь себе расслабиться. – Какие еще будут наказы, господин? – язвительно выплюнула жрица, смиряя дыхание. Амен втянул воздух через зубы, отворачиваясь. Неужели даже на смертном одре она стала бы препираться с палачом, требующим встать на колени у плахи? Заканчивается ли тот поток яда, льющийся с ее красивых губ? – Не. Веди. Себя. Так. – отчеканил Эпистат. – Иначе что? – резво поднявшись, Эвтида села. – Выгонишь меня? – она вперила взгляд в линию его подбородка, видя, как дергается кадык и ходят желваки. – Я буду только рада. Амен взревел, хватая девушку за талию и переворачивая на живот, заставляя удариться о край кровати и запищать. – Выгибайся. – вцепившись в бедра так, что на утро обнаружатся гематомы, он поднял их, заставляя Эвтиду встать на колени и прогнуться в пояснице. – По хорошему не внимаешь. А после толкнулся во всю длину, не задерживаясь, начав ритмично быстро двигаться внутри. Девушка уткнулась лицом в кровать, больно прикусывая костяшки пальцев. По левой ягодице прилетел шлепок, срывая с губ подавленный, закрывшей рот рукой, крик. – Слышать хочу, как тебе хорошо. Она зажмурилась. Ублюдок, ненавижу за все, ненавижу... – Перехочешь. – на выдохе произнесла Эвтида, и в волосы вплелась властная рука, оттягивая назад, заставляя запрокинуть голову и прогнуться. – Что-что? Я не расслышал. – у самого уха спросил мужчина, продолжая вбиваться в юное тело. Он почти полностью выходил, чтобы после вновь войти во всю длину, не давая привыкнуть к нему, подстроиться. Второй рукой коснулся клитора, без церемоний грубо теребя его и проходясь по складкам. Грудь Эвтиды подпрыгивала вторя каждому толчку, а нутро отзывалось на эту грубую ласку, взмокая, давая возможность скользить вольнее, быстрее... – Сильнее... – завтра утром она возненавидит себя. Во имя собственной гордости откажется от еды и излишеств. Станет каждый раз корить собственное отражение в зеркале. Завтра. Амен притянул ее за волосы к себе, облокачивая на грудь, с полна исполняя просьбу, вбиваясь резче, глубже, наполняя комнату жаркими шлепками тел. С губ Эвтиды срывались тихие стоны, каждый, словно ножом, проходился по сердцу. Убил Рэймсса. Словно слыша мысли, он ускорил движения на клиторе, заставляя тело подчиняться лишь ему. Убил Реммао. Входил глубже, позволяя сжимать себя внутри, делая толчки еще чувствительнее. Убил Дию. Выпутал из волос руку, перенося ее на грудь и крепко сжимая, играясь с соском. Не убил меня. Эвтида содрогнулась в руках мужчины, сжимая ноги и, кажется, громко выкрикивая его имя. Он позволил ей опуститься на кровать, подминая под себя, и ускорился. – Как они обращаются с тобой, дорогая? – томный шепот звучал точно в висках. – Тебе с ними хорошо? – его вопросы не требовали ответа, но проникали внутрь, переворачивая, ломая все выстроенное с таким трудом. – Они хотят, чтобы тебе было приятно? – он обхватил ее бедра, толкаясь внутрь резко и грубо. Она старалась слушать, внимать, но каждая мысль ниточкой вела к нему внутри. Она чувствовала как он растягивает, скользит, уже знала каждую маленькую венку на его плоти, так сильно обхватывала, сжимала, не желала отпускать. – Ты подходишь только мне. Только со мной ты можешь быть. Только мне подчиняться, Эвтида. Только мне. – последние толчки и он излился внутрь, припав губами к взмокшей шее. Луна спустя Долго бегал. Долго бегал от нее, уйдя на рассвете, не оборачиваясь, чтобы взглянуть на нежное податливое тело, дремавшее у него под боком всю ночь. Надеялся забудет, сочтет сном молвленные ночью слова. Забудет нежность прикосновений, губ, желание слышать ее наслаждение. Не поймет почему отпустил тогда. Но если бежать слишком долго, человек неминуемо вернется в начало. Вернулся и он, вновь грузно ступая по вымощенной дороге. Чего ради? Еще одной ночи? Еще одной ночи и рассвета, когда сбежит снова, проклянет себя и ее, побежит, чтобы вернуться в начало. Думать ни о чем другом не мог, заметил же то лишь когда Фараон предложил трехлунную отставку, беспокоясь о здоровье Эпистата. Колдовка, приворожила намертво. О, его смерть стала бы настоящим подарком для нее. Лично бы звала его Ка каждый день, не давая упокоиться, проклиная ежедневно бестелесный дух и заливисто смеясь, хищно улыбаясь красивыми пухлыми губами. Плечи, руки, губы, тело – это его. Она принадлежит ему, он точно знал, так мыслят боги. Его Эвтида. Его шезму. Его жрица. Его. Не ничейная, не общая – его. Мужчина глубоко вдохнул останавливаясь возле дома. – Амен, друг мой. – Ливий, все так же озорно, как и в прошлом, улыбался, подойдя к нему. – Не припомню, что мы стались друзьями. – безэмоционально ответил мужчина. Парень закатил глаза, вздыхая. – Нас вновь свела Тюхе, не просто так. – он заговорщически прищурился, задирая подбородок. – Всех троих свела. Эпистат сглотнул, смерив его взглядом. – Эвтида мне все рассказала. – Ливий пуще прежнего заулыбался, разведя руками. – Ты у Эвтиды был? – быстрее чем обдумал, выпалил Амен, сжимая челюсти так, что на скулах заходили желваки. – А от чего ж такую прелесть не приласкать? – хохотнул парень. Мужчина его уже не слышал, сорвавшись с места направился к двери, сжимая кулаки. Ливий долго моргнул, вздыхая. – Ну, прощай. – крикнул ему в спину. До Амена фраза долетела лишь у двери. – Не прощу. – отчеканил он, залетая, не иначе, внутрь. Хотел убивать. Руки вырвать каждому, кто прикасался. Связать и бросить к крокодилам, чтобы устроившись на берегу за этим наблюдать. Отправить в пустыню умирать от жажды, стоя рядом и искушая бутылью холодной воды. Хозяйка подбежала к нему, очаровательно улыбаясь. – Господин Эпистат, как мы рады видеть вас вновь... – она поклонилась, а вслед за ней и стоящая рядом служанка. – Чем могу помо... – Эвтида. – перебил ее Амен. – Мне нужна Эвтида. Хозяйка обменялась взглядами со служанкой. – Прошу прощения, Господин, но Эвтида сейчас не готова. – во всем помещении был слышен хруст костяшек пальцев и скрежет сжимаемых челюстей. Не готова. Приводит себя в порядок после Ливия, как же. Смывает с себя его грязные руки, его запах. – Сколько она стоит? – бесценна. Глупая маленькая шезму, никогда не поймет, никогда не осознает что цены ей нет. Но она поставила себе цену, продала себя за утены , когда малой платой за нее стал бы весь мир. Девушка истерично махнула служанке рукой и та убежала наверх. – На ночь... – Не на ночь. Купить ее хочу. – верхняя губа мужчины недовольно дернулась от медлительности собеседницы. Хозяйка округлила глаза. – Как же ж так, купить, Господин... Свободная же женщина. Он выдохнул, сокращая между ними расстояние. – Купить. Ее. Хочу. – заговорил угрожающим шепотом. – Массаж понравился. Такой же дома хочу. Девушка испуганно закивала и оглянувшись по сторонам, повела мужчину в другое помещение. – Эвтида! Эвтида! – девушка, снося все, что стояло на пути, подбежала к двери, за которой испуганным зверем кричала служанка. – Что? – она высунулась из двери, подтянув ткань на груди повыше. – Шустрее готовься, к тебе снова клиент! – пролепетала она и развернулась, убегая. – Да люди ж вы или нет? Не буду я! Заболела. – Не можешь заболеть ты! – служанка вернулась к ней, заговорив шепотом. – Эпистат это сам! Эпистат! Эвтида недоуменно моргнула, но девушки уже и след простыл. Она закрыла дверь, прислонившись к ней спиной и сползая вниз. Нет. Нет. Нет! Что же ещё ему было нужно? Вновь теребить старые раны? Вновь одним лишь видом напоминать о том, что ее жизнь стоила жизни троих близких людей? По щеке скатилась одинокая слеза, быстро переросшая в громкую истерику, порождаемую его именем. Амен. Точно как бог. Палач Анубиса, призванный карать на милость богов. Зачем же он появился в ее жизни, за какой тяжкий грех? За что боги так жестоки? В дверь раздался громкий стук, заставляющий девушку испуганно вздрогнуть. На пороге был он. – Эвтида? – белесые брови свелись к переносице, глядя на заплаканное лицо. Весь гнев, ярость, заставившая его мчать сюда, сталась затушенной одной слезой. – Что стряслось? – он без церемоний вошёл в комнату, заставляя девушку тесниться вглубь. – Тебя так рада видеть. – выплюнула жрица, прожигая его взглядом безжизненных глаз. Эпистат с нажимом провел рукой по лицу, снимая усталость. Только здесь, в обществе той, которая хотела бы разорвать его на кусочки, кромсая на живую, пуская как можно больше крови, он чувствовал себя спокойно. Холодные, не смотря на стоящую жару, стены его дома стались совсем безжизненными, после того, как мужчина начал ночевать в кабинете или постоялых дворах во время разъездов. Он не любил свой пустой дом. В нем никогда не обиталось никого кроме хозяина, спящего в маленькой комнатушке, с рассветом убегающего на новое задание. Ему никто и не был нужен. Раньше. Раньше, не сейчас. Не ныне, когда он дышит ровно, размеренно, в ее присутствии. Ему нужна она. Ее смех, ее слезы, ее улыбки и разговоры, ее душа, разум, тело. Она. Такая одинокая маленькая девочка в этом большом злом мире. Одинокая по его вине. Одинокая из-за его слабости. – Ты пришел чтобы постоять в моей компании? – с надеждой, но под маской раздражения спросила жрица, складывая руки на груди. – У меня почасовая оплата. Мужчина вздохнул. – Ничему тебя жизнь не учит. – бросил он, и подойдя к лежащему на постели платью, подал его девушке. – Собирайся. Она с недоверием взяла платье из его рук. – Это куда еще? Тебе комната с купальней больше полюбилась? Он опасно зыркнул на нее через плечо, отворачиваясь. – Молчи, Эвтида. Не кликай беду. Беду. Главная ее беда стояла перед ней, давно кликанная, изощренная в причинении страданий. Жрица стянула с себя мокрую ткань, наспех неуклюже натягивая платье на тело. Мокрые волосы неприятно намочили спину, упав на нее холодными волнами. – Не бери ничего из вещей, я всем обеспечу тебя. – не поворачиваясь к ней, он направился к выходу. – Обеспечишь где? Какие вещи? Что вообще происходит? – Эвтида насупилась, уперев руки в бока, давая понять, что с места она не сдвинется. – Обеспечу у меня дома. Вещи обычные, гребень, платья, помада. Я забираю тебя отсюда. – коротко отчеканил Амен, смотря на нее вполоборота. Девушка от этой наглости раскрыла рот, впав в ступор. – Забираешь? Я по твоему какая-то безвольная животинка? – она опасно сощурила глаза. – Под страхом смертной казни я не пойду с тобой! – голос сорвался на крик. В несколько шагов мужчина оказался напротив нее. – Не смей на меня голос повышать. – спокойно проговорил Эпистат. – Ты сама себя продала сюда. А я выкупаю. – Я не продалась. – слегка дрогнув сказала Эвтида, видя в алмазных глазах снисходительность – ему было известно все. То, как пришла к хозяйке после той ночи, как заняла денег в долг, а отдать не смогла. Заключила договор и начала работать здесь, да так и осталась, потому что идти было некуда. Родители Исмана никогда бы к себе после его смерти не пустили, друзья Реммао же, расправились бы с ней хуже, чем обещал Эпистат. – Это был мой выбор. – она стыдливо, опустила голову, чувствуя, как в уголках глаз вновь собираются слезы. – Ты не в праве... – Нет, Эвтида. – мужчина поддел ее подбородок пальцами, заставляя смотреть на него. – Это был мой выбор. – Ты погубил меня спасением. – шепотом произнесла девушка, тихо заплакав. Маленькая девочка, вынужденная отрастить клыки, чтобы защищаться. Вынужденная стать общей, чтобы не быть ничейной. Амен притянул ее к себе, утыкая лицом в грудь. Его. Теперь принадлежащая ему, отгороженная ото всех, имеющая все, что попросит, обретшая того, кого ниспослали боги. – Пусти меня. – тихо проговорила она, пытаясь оттолкнуть мужчину. – Пусти! Она зарыдала пуще прежнего, пытаясь вырваться, заставляя обнять себя обеими руками, терпя праведный, заслуженный гнев. – Я тебя ненавижу! Ненавижу! – девушка ударила его по плечу. – Ты мне всю жизнь сломал! – следом ударила в живот. – Лучше б ты меня убил! – его впервые в жизни пробила дрожь, от чего он, содрогнувшись, опустил руки. Эвтида отступила от него на шаг и ее ладонь встретилась с щекой Амена, заставляя голову дёрнуться в сторону. Она заикнулась от испуга, закрыв рот рукой. Эпистат не двигался, все еще стоя с отвернутой в сторону головой. Девушка сделала шаг назад, пятясь. Но он не стал наступать. На лице не заходили желваки, руки не сжались в кулаки. – Собирайся, Эвтида. – не поворачиваясь сказал Эпистат. Она замотала головой. – Зачем я тебе? Что ты хочешь? – Хочу владеть тобой. – их глаза встретились, ведя между собой собственный, немой диалог. Его – такие светлые, как небо, как необходимая вода в жаркой пустыне. Ее – такие зеленые, как сочная трава на берегу Нила. – Хочу, чтобы ты стала моей. Не общей. Не одинокой. Моей. Я тебя не брошу. – он не двигался, только смотрел ей в глаза. Самые нужные слова всегда говорятся позже остальных. Разве мог он помыслить, что она так долго станет молчать, после этих слов? Что станет о них думать, да даже внимать им? Разве могло ему думаться, будто она согласится, не потому что это он, а вопреки? Разве позволила бы она защитить себя, обогреть, дать ей все то, чего она заслуживает? – Да. – Эвтида медленно кивнула. Белоснежная бровь метнулась вверх. – Все же читаешь мысли? – Глаза твои вижу. – уголки губ дернулись в полуулыбке. – Красивые. – Нет. – Амен качнул головой. – Твои краше. Она будет ненавидеть себя. Ненавидеть себя за то что положила на алтарь этой больной любви свою душу и окропила кровью друзей, чтобы грациозно прыгнуть на него, танцуя для своего палача. Он же будет любить ее за двоих.