Часть 21

Мне снова снится рояль. Как я опускаю пальцы в клавиатуру, словно в банку мёда или тягучей карамели, и медленно-медленно вытаскиваю, наблюдая, как масса тянется за ними. Чувство напоминает то, как приятно греться у камина, протягивая к нему холодные, едва двигающиеся конечности. Инструмент не отпускает, прорастает внутрь. Лозы обхватывают рёбра, сердце, сжимают, не видя грани и боли. Ещё немного — и я чувствую, как шипы впиваются в кожу, протыкая насквозь. Это-то и вынуждает приложить определённые усилия, чтобы открыть глаза, с трудом приподнять тяжёлую голову, мысли в которой перемешивались и лезли изо всех дыр наружу. Яков сидел за пустым кухонным столом, не сводя с меня взгляда. Он был не таким, каким хотелось бы ощущать, совсем нет. По мне скатилась волна холодного пота, и сон как рукой сняло. Я присел. Яков не говорил ничего прямо, впрочем, как и всегда. Уставился на него, ощупывая губы и нос. Пересилил себя и со скрипом в спине поднялся. Сонный тяжёлый взгляд упал на часы. Часовая стрелка застряла чуть ближе к одиннадцати, а минутная подрагивала в сторону восьмёрки. — М… Да, впрочем, пойду, — кинул я, аккуратно складывая плед, принесённый Яковом. Сейчас, в сером утреннем полумраке, гостиная не выглядела привлекательно и тепло. Напротив, она недружелюбно и зловеще обволакивала неловкой тишиной и прохладой. Половицы скрипнули. Скрестив руки на груди, он перевалил вес на другую ногу, надменно поглядывая из-под морозно-белых локонов. — Ты ждал, пока я напьюсь вчера? Знаешь, Немо, это было совершенно лишнее, — тоже потирая губы, склонил голову Яков, не меняя остроты взора. Особенно выделяющиеся синяки под глазами ясно давали знать, что он не спал. Проверял, как я дышу, ворочаюсь… Может, спускался сюда. Я устало протёр лицо кулаком, стараясь привести мысли в порядок. — Нет, — пробубнил я, чувствуя, как медленно в груди разгорается обида. Неприятно. «Но ведь это Яков», — глянул на него я, неосознанно приподнимая брови и сжимая сухие от напряжения губы, на которых каждая трещинка ощущалась как огромный разлом. Сочувствие кольнуло в бок и ушло. Секунды, проведённые в раздумьях, всё больше наполняли меня раздражением и непониманием, и я почти физически начинал ощущать внезапно выросшее между нами препятствие. Собственные мысли стали неприятными и мешающимися. Словно инородное тело где-то… в сердце. — Чего ты вообще хочешь этим добиться? Я совершенно отчаялся. Опять то же самое. — В чём я должен признаться, чтобы ты перестал так резко подозревать меня? Это просто жест любви, и вправду, видимо, неуместный. Но тогда мне казалось по-другому и, надеюсь, ты извинишь меня за это! Я не желал тебе зла, Яков, никогда, ни в каких мыслях, даже сейчас! Ты замечал это хоть раз? Никогда, никогда мне не хотелось делать тебе больно, а вчера… Вчерашнее можешь считать чем угодно: пьяной глупостью или случайностью, как тебе легче. Но это не издёвка и не зло. Я не хочу, чтобы ты так думал, — распробовать свою горечь и выплеснуть ее я успел раньше, чем обдумать последствия, потому что видеть выражение лица Якова после этой «исповеди» было отвратительно. Молчание осело толстым слоем и казалось непосильной ношей для моих слабых бесхарактерных плеч. Сказать больше нечего. Наставник медленно прищурился и выпрямился, обдумывая слова, морща нос. — Да? Действительно? Буду называть это идиотизмом, свалившимся мне как снег на голову. Что было, если бы кто-то заметил через щель в шторах? Они всё видят, везде! Мало ли что вообще могло произойти! Но, разумеется, сейчас это ничего не значит, а завтра разобьёт тебе карьеру! И не надо придумывать, что карьера отошла на второй план. Твои деньги до сих пор капают мне на счёт, думаешь, я поверю, что после того, как закончится контракт, ты не убежишь восвояси? Просто прекрати, пока ты правда не пожалел. Меня корежило каждое слово, задевало за живое. Горло раздирало и сушило, воздуха не хватало. Я видел, как он встряхивает запястье, как плечи в напряжении приподнимаются. Глаза мне не хотелось видеть. Ждать в них нечего. — Тебе стоило бы поверить, — вздрогнул я, отворачиваясь к окну. — Ты говоришь так, будто всё, что было — пустое и не имеет никакого значения. И что после этого я быстренько всё забуду и уйду! Хватит выставлять меня таким бессердечным, Яков. Если бы это действительно было так, я бы не расстраивался сейчас… — Изобразить можно что угодно, — холодно сказал Яков. — Думаешь, я изображаю? — всё-таки взглянул в глаза. В очаг презрения, недоверия и морозящего холода. Мне не хотелось верить ни единому слову. Но любые оправдания таяли на ладонях. Зрачки метались в поиске вещи, на которую можно отвлечься. В голове звучали хроматизмы и неприятные созвучия, ощущавшиеся как удар локтя чувствительным местом снова и снова. Ответом был только тихий смешок. Ужасная пульсация в висках поглощала. Я коснулся щеки, которую жгло, как от пощёчины, и медленно пошёл в прихожую. — И куда ты? — несколько шагов за мной. Хотелось только выйти на воздух. — На чём поедешь, Немо? — На такси. Яков прищурился. — Тебя кто-то ждёт? — Нет, Яков, меня никто не ждёт. Я вылетел наружу. Через несколько минут уже шёл вдоль трассы по мокрому тротуару. И вправду Польша была какая-то чужая и одинокая. Желязова-Воля грустит, что несвойственно. Не такой я её увидел в первый раз. Теперь она посылает на землю редкие дождевые капли, волнует деревья и поля. Казалось, одинокие колосья двигаются совсем под ногами. Я слышал их шорох через километры. Где-то высоко каркал ворон. Звук разливался эхом по дороге, смешиваясь с моросью. Никого, кроме меня и чёрной, обычно предвещающей беды, птицы. Я обернулся и тотчас за слабость получил поток неприятного ветра в лицо. Это совершенно того не стоило, ведь окна пусты, и свет в них даже не включался.

***

Чем бы я ни занимался, где бы ни был, перестать думать о произошедшем невозможно. Я вспоминал его слова в постели перед сном и уже после пробуждения, когда чистил зубы, гулял в парке, смотрел в окно, в зеркало, на инструмент… Музыка не имела сил достаточно, чтобы пробиться сквозь заложенность в ушах. Заглохли привычные бытовые звуки, как, например, вода в кране или шорканье тапочками. Город замолк. Понемногу начинали слышаться лишь копошащиеся мысли. Меня раздражали вопросы, которые он задавал, когда я уходил. Злила недоверчивость, когда я наоборот старался быть аккуратным во всём, что может его задеть. «Изобразить можно что угодно» — да? Ты сразу, как только видел, понимал, что у меня на душе. Я всегда был открыт для тебя. Сегодня день встречи. Должен сказать, каждый хлопок дверей филармонии на мгновенье останавливал сердце, вызывал потемнение в глазах. При шуме любого подъезжающего к зданию автомобиля голову рефлекторно дёргало в сторону от нежелания Якова. Прижавшись виском к холодной колонне, я прикрыл веки и, терпя болезненные комки тревоги в груди, ждал его. Опаздывает на полчаса. Тело покрылось мурашками от прохлады, поэтому я отлепился от столба и расхаживал рядом. Крупное здание нависало, заставляя неуютно ёжиться. Прождав, по ощущениям, достаточно долго, я, наконец, увидел Якова. Он вышел из подкатившей машины и поспешил подойти, на ходу поправляя рукав серого приталенного пиджака, блестящего на солнце. Перчатки на этот раз были белыми, подчёркивающими худобу и изящество пальцев. Дыхание спёрло, и я отвернулся, подставляя щёку слабому порыву ветра. Яков буркнул сухое «здравствуй» и опять принялся приводить в порядок пиджак, чем-то ему не угодивший. Он встал так, что солнце появилось прямо за ним, из-за чего волосы засветились, начали переливаться и выглядеть воздушными, словно вата… В лучах кончики обретали блестящий золотистый оттенок, по-настоящему сказочный и чудесный. Это был нимб. — Ты снова? Уши и щёки запекло. В груди кольнуло знакомой досадой и усталостью. Я ссутулился, отводя взгляд. В тот день крохи нежности появлялись в радужках Якова, в движениях, плавных и спокойных. Но теперь я смотрел в абсолютно холодные глаза и не мог смириться, ведь помнил. Плетясь за ним в зал, заметил в походке нервозность: Яков шагал быстро и смещался то вправо, то влево. Громко выдохнул, выкинул всё из головы и попытался настроиться на работу, хотя мысль о балладе только подливала масло в огонь. Сейчас музыка подобна оголённому нерву, за который знающий человек может дёрнуть, а Яков как раз из таких. Мы зашли в зал. Знакомый парень сидел за роялем, а в зрительном зале, за столом, предназначенном для судей, был его преподаватель: мужчина, с которым Яков уже успел заиметь натянутые отношения. Я насторожился. Яков сдержанно кивнул и, сделав пару шагов, сел на несколько сидений дальше. Я взглянул на пустые места между нами, потёр пальцы и отвернулся к сцене. Яков даже не обернулся. Он прибился к спинке и не дышал, наблюдая за фигурой преподавателя. Потом, медленно стянув перчатки, сжал руки в замочек и что-то на них рассматривал. Я прокашлялся, едва слышно стуча по коленке. Когда за инструмент сел уже я, мужчина затеял разговор с Яковом, параллельно приобнимая студента за плечи. На него Яков смотрел исподлобья, прятал руки за спиной. Он мотал головой, переминался с ноги на ногу, иногда заправляя прядь за ухо. И когда я играл, он не слушал. Когда фальшивил — не обращал внимания. Даже когда я намеренно останавливался, делая вид, что забыл текст, выражение Якова не менялось, он лишь изредка поглядывал и отворачивался. Принесло ли это облегчение? Нет. Парень поспешил уйти. — Что-то он у вас, Яков, не особо привыкший к сцене. Такого ученика вы потеряли!.. — от приторного наигранного тона хотелось помыться. Мне часто приходилось являться молчаливым слушателем чужих разговоров, это обычно… расслабляло, что ли? Но не в этом случае. Яков долго молчал, смотря на недавно хлопнувшую дверь. — Я не считаю это существенной потерей. — Хм, действительно, — процедил преподаватель. — По вашей первой реакции так нельзя было сказать. По лицу Якова пробежала тень. Он сжал губы. — Какой она должна была быть? — Ну… В сложившейся тогда ситуации, она вполне естественна, — мужчина не ответил на вопрос, объясняясь как бы с самим собой. Бормотание стихло, лишние ушли. Как я только вышел со сцены, подошёл к Якову. — Скажешь что-нибудь? — сердце колотилось, я выпрямился, ожидая ответа. Но его не последовало. Яков, склонившись, рассматривал правую ладонь. Подушечки второго и третьего пальца обмотаны пластырями, он постоянно их дёргал, трогал, прятал. — Что это? — Ничего, обжёгся, — пробормотал он. Элиас рассказывал, что Яков спит в перчатках время от времени. Как с такой аккуратностью можно обжечься? Я хотел было промолчать, но он сам продолжил разговор, переходя на шёпот, чтобы, наверное, пыль, не выбивавшаяся с тяжёлых занавесов с момента их создания, не подслушала. — Кипяток пролил нечаянно. – Каким образом? — тоже шёпотом. Плечи Якова дёрнулись вверх. Он всё ещё держал пальцы растопыренными, их бил мелкий тремор. По мне прокатилась волна колючих мурашек, спускавшихся ниже и ниже. В зале полумрак. Спинки кресел походили на каменные плиты. Он погладил одну из них, словно смахивал пыль, и двинулся к выходу. Я еле успевал слетать следом с лестниц и заворачивать за углы. Казалось, что мы вот-вот собьём кого-нибудь с ног, но коридоры пустовали. В молчании мы добрались до главного холла. Ноги тормозили меня, желания идти не было. Что, если просто остановлюсь, и Яков уйдёт? Как быстро он обнаружит моё отсутствие? Страшно поддаться мерзкой задумке, ведь это безоговорочно бы ранило его. А вот и улица. Остался позади белый склеп, начали виднеться стремящиеся ввысь новые здания, которыми я любовался, задрав голову. Шпили протыкали облака. Солнце укатывалось далеко-далеко. В оранжевую дымку укутывались крыши, окна, улицы, необыкновенное тепло грело затылок. Яков сравнялся со мной, посмотрел. Тоже поднял подбородок. Желал бы я знать, о чём он думает. Несправедливость, какая несправедливость, в людской натуре я не соображаю ни капли, и вселенная ошиблась, посылая мне такого сложного человека. Остановились у ворот, рядом с которыми на табличке было написано что-то на польском и английском. Я подошёл поближе. — Кладбище? — несмотря на недоумение, Яков решительно открыл ворота, пропуская меня вперёд. Мы оказались скрыты от посторонних массивной каменной стеной. Стало холоднее. — Как видишь. Мы ненадолго, — он глубоко вздохнул, на секунду прислушиваясь к шуму деревьев. Плотные ряды могильных камней создавали ощущение тесноты. Они были словно неровные зубы: один покосился, другой стоял прямо, третий съехал. Мне нравилось отсутствие фотографий. Именно из-за них такие места тревожат. Яков вышел вперед по заросшей тропинке. Острые стебельки приминались под его ногами так, что порой можно было отчётливо разглядеть форму подошв полуботинок. Я ступал прямо по его следам, совсем не оставляя своих. — Ты спрашивал про ожоги… — Ага. — Тебе прям очень интересно? — с сомнением проговорил Яков. — Не хочу из тебя ничего вытягивать, но почему не должно быть? С тобой что-то происходит. Конечно, меня это волнует, — раздражение невольно выпячивалось. — Если не хотел говорить, мог бы и не начинать. Яков выпрямился, задрав подбородок. — После ссоры меня… — резко замолчав, Яков потёр переносицу. — Ты ушёл… Ну… Нет. Мы поругались, и меня накрыло, если можно так сказать. Но это не так важно… — Так ты специально ошпарился? — я нахмурился, вглядываясь в лицо. Пробила дрожь. — Чего? Нет, я же сказал, что случайно. Воцарилось молчание. Я сунул руки в карманы и продолжил смотреть на профиль Якова. Губы изогнулись, видимо, от нежеланных воспоминаний. Глаза, снова представ перед страхом, расширились. Он вытаращился куда-то вниз. «Еле слышный щелчок двери стал ударом под дых. Я медленно моргнул, попятился. Немо ушёл. И даже представить себе не может, что сейчас со мной. Если не вернётся, никогда не узнает. Наверное, я должен быть этому рад. Какие-то секунды ещё казалось, что дверь вот-вот приоткроется, и я этого ждал. Шорохи за стенами бесили, ведь не давали услышать самое главное. Звук проехавшей машины прошёлся колесом прямо по лицу. Я схватился за лоб, оборачиваясь. Настежь открытое окно безжизненно мотылялось. Длинные чёрные пальцы и тени уже крались внутрь. Я так точно слышал, как в траве во дворе копошатся кузнечики и жучки, будто это происходит тут. Слышал чьи-то шаги, абсолютно не внушающие чувство безопасности. Кажется, кто-то из соседей ходит по участку. В такую рань. Рань? Разве? Я не помню, сколько времени, а Немо, просыпаясь, сразу поглядывает на стрелки. Что мешает посмотреть? Не знаю. Не могу. Тошнота подступила к горлу, я изогнулся, почти поддаваясь. Тошнота. Тошнота. Она сводила всё внутри. Только она и была. Схватился онемевшими пальцами за столешницу. Ноги подкашивались. Он ушёл, оставил меня в этой гудящей пустоте. В глазах рябило. Сам избавился от его присутствия, выставил за дверь. Сам. Виноват. Вечный липкий страх, повсеместное нечто, что творится со мной сейчас, никогда не отстанет. Я сам этого захотел, позволил случиться. За окном ветер. Я чувствую, как дом шевелится. Поскрипывает. Что-то сильно и сладко пахнет. Тот цветок? Что-то ещё? Запах пыли разъедал нос, хотя вчера этого не было. От моих собственных волос пахло чем-то резким и непривычным. Я сжал их в руке. Я чувствовал, как пульсируют виски, вены у переносицы и бровей. Нечто желает немедленно выбраться изнутри. По коридору пробежала полоса света, что-то глухим звуком шандарахнулось о стену. Вибрация прошлась по всему телу. Кто-то пришёл и сейчас точно меня застрелит. Или придушит. Дверь уже открыта, я чувствовал, как ворвался ветер. Стены начинали разъезжаться. Чьи-то шаги. Или нет? Не знаю. Я зажал глаза руками. Панический страх одиночества и одновременно чьего-то присутствия встал поперёк горла. Лицо чесалось, раздражение покрывало каждый участок кожи. Ногтем я содрал её до крови где-то на щеке и чувствовал, как новообразовавшаяся ранка побаливает. Взглянул на ладонь, испачканную в каплях крови. Бледная и тощая, она вызывала омерзение. Привставая с колен, дёрнул за кран и промыл её. Сильно выкрутил. Ошпаренная кожа покраснела. Опасность сочится в двери, щели, кряхтит и стонет. Придавливает за горло, вжимает в дверцы шкафа, ручки которого безжалостно впиваются в лопатки. Здесь больше не безопасно. Мне так страшно. Вернись. Боже, вернись» Он возвратился, выражение приняло более оживлённый вид. — Жаль, что ты тогда ничего не сказал, — кинул я, чувствуя в груди лёгкое разочарование. — Я не смог бы этого сделать. К тому же, некоторые вещи лучше оставить такими, какие они есть, и не вмешивать в них других людей, например тебя. — И ты бы даже не намекнул, что тебе было херово, если бы я не выпросил? — Да. Зачем тебе об этом знать? Ты бы не смог ничего исправить и поменять, успокойся, — Яков сложил руки на груди, нервно кусая щёку. — А, ну конечно. Если бы это было правдой, ты бы даже шанса не дал заметить твои ожоги, разве не так? — Не так. Мало ли от чего они, — хмыкнул Яков. — Поня-я-ятно, — с ноткой истерики протянул я. — Если в будущем произойдёт что-то подобное, тебе достаточно сказать мне два слова. Два, Яков! Он скривился. Конечно, это кажется совершенно абсурдным. Я практически видел, как упрёк (скрытым образом направленный скорее к самому Якову, потому что самые резкие слова были сказаны им же) готовился слететь с его языка. Мы здесь не для того, чтобы опять ссориться. Я рад, что нашлось уединённое место, не сковывающее Якова в словах. Правда, теперь он это делал собственноручно. Он неловко переступил, обнимая себя одной рукой и посматривая в мою сторону. Ветер задувал в уши, приносил с собой тресканье сверчков, напоминавших о Желязовой-Воле. Я поднял воротник кофты. Не особо помогло. — Мне жаль, что тебе приходится находиться здесь, — обведя взглядом кладбище, сказал Яков. Я склонил голову, прижимая руки к себе. — Зря. Здесь хорошо, — это прозвучало сухо и отстранённо, но не специально. Честно говоря, я просто не знал, какой тон выдавить, и этот казался самым уместным. Однако Яков почувствовал обиду и слегка изменился в лице, двинув бровями и натянув горькую усмешку. — Всё ещё злишься, — виновато буркнул Яков. Кольнуло поясницу и шлейфом боль потянуло ниже, что заставило вцепиться в кофту, сильнее в неё кутаясь. Неудобно от ощущения, что мне обязательно нужно на это ответить. Нет. Скорее, мне хотелось это сделать, но ком встал в горле, и каждый вариант казался глупее предыдущего. — Не знаю. Скорее грущу, чем злюсь. Я долго варился в этих мыслях и уже просто… устал. Яков медленно кивнул. — М-да… Резко втянув воздух носом, Яков закашлялся, приставил ладонь к лицу и сразу отвернулся. Я видел только содрогающиеся с каждым позывом плечи и думал о том, что воды поблизости точно нет. Прошуршав ногами по траве, подошёл поближе и нерешительно хлопнул его по спине несколько раз. Кашель прекратился, а убирать руку я не спешил, позволяя ей медленно сползать до поясницы. Яков потёр нос, громко выдохнув. — Я тоже. — Что? — Устал, — Яков нервозно закатил глаза. — И стоять здесь тоже устал. Мы говорим о какой-то маловажной хрени… — Это не так, ты сам понимаешь. — Может, и не так. Считай как хочешь, но я не за этим тебя сюда притащил. Хотя вообще смешно, что для этого надо искать определённое место. — Так только ты думаешь. Хватит уже себя мучить. Последовал едва заметный кивок. Всё тело, казалось, совершает микродвижения, начиная бегающими глазами и заканчивая коленями, которые он переставляет каждые полминуты. Это говорило(вернее, кричало) о чрезмерной тревожности и вводило в ступор. Что-то важное крылось за таким поведением, повторюсь, слишком активным для Якова. — М… Прости меня, Немо, правда, — сцепляя пальцы за спиной сказал Яков, утыкаясь взглядом вниз. Перекатываясь с пятки на носок, он раздумывал над ответом, хотя мне совсем не требовались объяснения. Я представил, как противно Якову выскабливать мысли из головы. — Я замечаю, замечаю, что повторяю из раза в раз вещи, которые тебе неприятно слышать, и… я не считаю, что всё было пустым. Конечно, нет, — опять качнул головой Яков слишком интенсивно. — Меня правда это беспокоит, с силой, которая ослепляет. Мне просто страшно. Это ведь не пустяки… — Не пустяки. Яшины глаза сверкнули, и вырвался одобрительный смешок. — Да-а… Я не верил ни в то, что у кого-то есть желание следить за его личной жизнью, ни в другие подозрения. И сегодня, когда я разгорячился и наспорился, мог бы и возразить вновь. Но промолчал. В живо шелестящей кроне ухнула сова. Ночная жизнь начинала петь в тишине, когда человек, наконец, переставал о себе напоминать и сливался с темнотой. Яков тоже слушал, изредка вздыхая. — Пойдём уже, тебе холодно, — коснувшись ледяной рукой моего запястья, полушепотом предложил Яков. Потянув за собой, он направился к выходу по той же тропинке. В траве зашевелились кузнечики, и несколько из них разбежались в стороны, стоило нам начать двигаться. Последний раз взглянув на очертания могил, я последовал за Яковом. Ветер только усиливался и, как часто это бывает ночью, погода начинала ухудшаться. Пережде чем дёрнуть скрипучую калитку, Яков замешкался, опуская руку во внутренний карман пиджака. Вынул оттуда свои перчатки и протянул мне. Я едва мог скрыть улыбку. — Спасибо. Почти сразу натянул их на руки и повертел перед Яковом. Красиво сидят и даже отдают теплом. В ускоренном темпе мы спешили по домам, рокот грома предзнаменовал дождь. Это неважно. Он начал лить только тогда, когда я переступил порог номера. А потом обнаружил, что не вернул Якову перчатки.