Конец грёз

Pow. Рейх. Холод и боль будто проникали в каждую частичку тела. Нос уже привык к неприятному запаху сырости, смешанному с трупным зловонием. В темном подвале, который был оборудован скорее для содержания скота, чем человека, было абсолютно тихо. Только капли, что стекали по трубам и разбивались о пол, въелись в мою голову. Рана, оставленная на моей ноге Советом, в сырости и антисанитарии уже начала гнить. Хм, возможно оттуда идет этот запах? Руки мои связаны за спиной жесткими веревками, они больно растирали в кровь кожу от малейшего движения. Освобождали меня только один раз в день. Охранники приносили еду, хотя больше это походило на объедки, и воду, которая воняла застоем и болотом, но в моем положении жаловаться было бы глупо. Кидая смешки и говоря явно что-то нелицеприятное на русском в мой адрес, они следили за тем как я поглощал пищу, а после вновь связывали и уходили. Даже не знаю, что было бы лучше, если бы со мной что-нибудь сделали, потому что солдатам это явно очень хотелось, или вовсе не приходили, оставляя на голодную смерть. Лишь благодаря этим визитам я мог хоть как-то следить за счетом времени. Мой пустой взгляд был направлен в стену, хотя скорее я смотрел сквозь нее. И что же дальше меня ждёт? Я не знаю, и знать не хочу. Слишком тяжело продолжать переваривать одни и те же тяжелые мысли в голове. А что ждёт Германа и Гельмана? Мои мысли прервал звук открывающейся двери. Сфокусировав свой взгляд на дверном проеме, я и не знал как себя вести. СССР решил посетить меня. С замираем сердца я смотрел на грозного мужчину, что всем своим видом показывал - ничего хорошего тебе не светит. Мужчина нахмурился, закрыл дверь, и, не торопясь, начал подходить ко мне. — К сожалению, руки добрались до тебя только сейчас, слишком уж много хлопот после твоей капитуляции — спокойный низкий голос донёсся до моих ушей. Я не знаю что ответить, и, думаю, не стоит — скоро поймаем твоего дружка, будет суд, а там и посмотрим, что с тобой делать, но надеюсь тебя ждёт смерть, и поверь, она будет от моих рук — что ж, было ясно, что речь была именно о Японии. Его слова были не утешительны, проигрыш Японской Империи был лишь вопросом времени. Не знаю куда может быть хуже, хотя если эти слова звучали из его уст, то хуже точно будет. Но ведь если бы он хотел, то убил бы меня еще давно, просто сказал бы остальным, что я покончил с собой или вовсе пропал без вести. Вдруг в голове что-то щелкнуло. —Что с моими детьми? — через силу прошептал я. Горло болезненно ныло, наверное, я все же простыл. К счастью, Александр меня услышал, но торопить с ответом не пытался. — Тебя это сейчас совершенно не должно касаться — я с мольбой посмотрел на его каменное лицо. Самое ужасное, что может быть - это их погибель. Было бы лучше, если бы их депортировали или подделали смерть, а территории забрали себе, но если они мертвы, то я никогда в жизни не прощу себя, даже после смерти. СССР томно выдохнул и все же ответил— я не такой монстр как ты, я не причиню вреда детям, даже если это дети диктатора — его ответ было лучшим, что происходило со мной за все время. И не смотря на все свое отвращение, я был благодарен. — И как тебе не стыдно проводить опыты на людях, когда у тебя даже в законах такое запрещено? — тишина — А, точно. Ты же их и за людей даже не считаешь. — О многих опытах даже мне было не известно — в пол голоса прошептал я. Было стыдно признавать это, потому что от меня, как оказалось, многое скрывали. Это моя вина, очевидно, я и впрямь никчемный. — Какой же из тебя правитель.. Только и умеешь людей сжигать — голос дрожал от ненависти и злости, казалось, если я сделаю лишнее движение, то он наброситься на меня как на дичь, вцепиться своими зубами в шею и сломает ее — Ты никогда не отмоешься от этой грязи и крови, которую пролил твой народ в надежде восхвалить тебя! Вы ублюдки и последние выродки! Затевать войну ради своих эгоистичный убеждений и следовать за ними способны только никчемные людишки, у которых не хватает своей головы на плечах! — тяжелый удар прилетает на грудную клетку, дыхание сбивается. Я откашливаюсь. Больно. Русский схватил меня за перед рубахи, притянул к себе, следующий удар прилетел в живот, а дальше куда попало. Один за другим удары сыпались на мое тело, а от тяжелых армейских ботинок они были только сильнее. Скорее всего он сломал мне что-то. Я не знаю сколько прошло времени, но по ощущениям это длилось около получаса. Не могу пошевелиться. Странно, мои руки почему-то свободны, но толку от этого нет, все равно шевелить ими нет сил. Сопротивляться бесполезно, все это бесполезно.

***

— Японская Империя пала —сказал Америка с нескрываемой радостью. Спустя три месяца две ядерные бомбы, которые американцы доработали из изъятых немецких разработок, сокрушили ужасным взрывом японцев. Слушая это, до СССР доходило, что ему совершенно не жаль ни Японию, ни людей, ни Хиросиму и Нагасаки, которые после подобного акта жестокости будут еще долго и мучительно возвращаться в нормальное состояние. — Мы выстояли, товарищи — с облегчением вздохнул Союз. Остается только отсчитывать дни до суда, а пока он может наконец-то встретиться с семьей. По сути, все эти года дети были посвящены сами себе. Под гнетом войны, им пришлось повзрослеть раньше времени, особенно это касалось России, потому что он, как старший ребенок и правопреемник, должен был опекать младших. После этой мысли, Александр вспомнил, что остались еще кое-какие маленькие проблемы — на счет отпрысков Рейха, я не знаю как с ними поступить. — убивать их точно не стоит, жалко детей все таки. Они ведь совсем маленькие еще — после недолгой паузы ответил Великобритания. Русский понимал, почему их всех посещали такие мысли, но здравый смысл берет вверх над ненавистью. Это ведь дети самого жестокого диктатора, который по сути сам отдавал приказы убивать обычных детей в этой жестокой войне — у Италии ведь тоже есть дочь, он именно поэтому решил сдаться. Вовремя одумался, не хотел запятнать ее еще больше. — Да черт с этим итальянцем! —Америка помялся, зачесывая свои и так хорошо уложенные назад волосы —в общем, у Японии ведь тоже, как оказалось, есть сын —Союз вздохнул, внимательно следя за жестами товарища — думаю я возьму его воспитание на себя, ну знаете, лучше уж он будет брать пример с меня, чем если ему будет закладывать какие-то мысли Токио — вполне здравая мысль, ведь так еще не созревшему разуму не придет мысль повторить все то, что сделал его отец. — В таком случае немецких отпрысков мы так же возьмем под свой контроль — сказал британец, увидев удовлетворительную реакцию русского — Нужно начинать готовиться к суду

***

Дневной свет больно слепит глаза. Хромой немец с трудом передвигался по зданию суда, по обе его стороны сопровождали русские солдаты. Сейчас бывший диктатор скорей напоминал мученика, старая одежда висела на нем, как результат принудительного голода. Пепельные волосы падали на лицо, пряча от всех усталый и изможденный взгляд блеклых глаз. Третий шел не видя и не слыша, он и без этого чувствовал на себе множество обжигающих ненавистью взглядов, возгласы людей, желавших ему смерти. Поодаль от него находился Япония, весь небрежно укутанный в бинтах, один глаз был закрыт под марлей, другой в ответ уставился на Рейха. Он не осуждал, не сочувствовал, но в нем чувствовалась такая же обреченность, словно говорил «мы сами выбрали такой путь» Ариец отчаянно пытался держать осанку, из последних сил держался прямо. Дышать было тяжело из-за сломанного носа, на котором, с недавних пор, образовалась небольшая горбика. Руки невольника сцеплены железными браслетами, а под ними виднелись кровавые следы. Выхода нет, ему не спастись от этой участи.

***

Спустя месяц после суда, Рейх все так же пребывал в камере. Состояние оставляло желать лучшего, однако его природа не позволяла организму быстро сдаться. Вокруг лишь серые стены и тяжелая дверь, под ним старый пыльный матрас. Сил думать не осталось, вместо этого он просто смотрел в стену немигающим взглядом. Его дни сочтены. Он вспоминал о Берлине, о его заботе, хотя открыто ее он никогда не проявлял. Столица был рядом всегда, одно лишь его присутствие помогало в трудные минуты. А сейчас в голове только его образ. Немец потерял счет времени. Он нервно перебирал пряди волос, пытаясь вспомнить о каждом человеке, когда-то окружающих его. Тремор не давал покоя. Изредка ему слышались голоса, но исходили они из его головы. Пространство будто сжималось вокруг него. Рейх знал, что за ним придут, его обязательно убьют. Но вдруг он услышал шорох, резко обернулся в сторону двери. За ним идут. Но чей-то силуэт показался во мраке, в самом дальнем углу. Август прижался к стене, было до жути страшно, вдруг в очертаниях неизвестного он признал своего некогда близкого друга. Это был Адольф, он был жив. Его холодный взгляд заставлял все больше дрожать. — Ну что же ты сидишь, Рейх, не уж то струсил? — Ты мертв — Резко выпалил немец. Канцлер лишь усмехнулся и посмотрел куда-то в сторону. — Живее всех живых. Не видно чтоли? — рассмеялся диктатор. Его руки находились за спиной, выглядел тот лучше прежде — ты тоже пока что живой, поэтому прекрати строить из себя мученика — Ты обещал, что не бросишь меня — злость начала преобладать над страхом. Для уверенности тот поднялся на ноги, но сделать это было достаточно трудно — поступил как последний трус. Смеешь теперь меня обвинять? Я хотя бы могу признать свои грехи, а ты до последнего винил всё и всех. Обещал сделать меня великим. Обещал, что все сделаешь для моего блага. Ты солгал! — оборот ключа в двери перевел все внимание. Когда Рейх вновь посмотрел в сторону, то там было пусто, словно никого и не было. Вероятно это бред, он действительно сходит с ума. В дверном проеме показался СССР. Выглядел тот статно, но крайне измотанным. Захлопнув дверь, он прошел в камеру. Немец попятился в сторону, ожидая повторения мучений. Хотя вероятно сейчас его поведут на расстрел, как поступили со всеми сторонниками. Александр подошел вплотную и легким движением бросил Третьего на матрас, нависая над ним. — Прекрати трястись как шавка. Смотри мне в глаза, Август — его голос был пугающим и строгим. Немец повиновался требованиям. Много лет назад они и представить не могли, что когда-то окажутся в таком образе перед друг другом — сколько бы я не думал о всем, мне до сих пор непонятно, за что ты так поступил? Хотя ты и сам, вероятно, не можешь ответить. Чтобы ты ни сказал, это не будет иметь значения — дыхание замерло. Потрескавшиеся губы дрожали. Рейх не мог ничего сказать. Неожиданно русский схватил того за волосы и опрокинул назад. Он снимал потрепанную одежду, немец не сопротивлялся. Он понимал, что не сможет противостоять СССР, который всегда был намного сильнее, сейчас уж точно. Холод обжигал оголенную кожу. Когда его ноги развели в стороны, Август приподнялся на локти, сталкиваясь лицом к лицу с коммунистом. Он хотел бы что-то сказать, но мысли путались. Глаза были распахнуты от шока. Руки уперлись в его плечи, не отталкивая, словно говоря не совершать необдуманный поступок. Но русский лишь сильнее развел его колени.

***

Рейх лежал в одной рубашке, несколько пуговиц слетели. Союз поправлял свою шинель и взглянул на немца. От его прошлого величия не осталось ни следа. Теперь это абсолютно павшая и униженная пародия на человек. Хотя лицо все так же оставалось аристократически красивым, но не выражало никаких эмоций. Словно старая, потрепанная кукла. После произошедшего Август остался в одиночестве. СССР после еще несколько раз навестил его. Рейх не знал что было хуже: избиение или насилие. Но ему стало плевать. Он просто существовал в четырех стенах. О наличии жизни в нем говорило лишь медленное дыхание. Пребывая в прострации после очередного визита, нацист из последних сил встал на ноги. Это место было отвратительно, здесь его ждёт погибель. Не смотря на то, что с каждым днем жизнь в нем угасала, тот до последнего хватался за крупицы надежды. Надеялся на спасение, возможно его люди уже ищут его. Отнюдь, полагаться нужно только на себя. Вот только всю жизнь Рейху помогали, ему было легче пойти на поводу, чем действовать. Это приученный с детства сценарий, доказывающий, что он должен быть смирен, что его мнения не существует. Дверь вновь открылась, но на пороге стоял солдат. В руках его находилась тарелка с едой. Он неспешно прошел в камеру и поставил ее на пол. Август мельком окинул того взглядом, медленно осел и принялся разглядывать. Вилка в его руках дрожала, немного поблескивала от тусклого света. Мужчина напротив убрал руки за спину, не сводя глаз, наблюдал. В коридоре прозвучал глухой удар, кажется что-то тяжелое упало. Нацист сильнее сжал столовый прибор, мышцы напряглись. Солдат обернулся на звук, но неожиданно рухнул на пол. Понадобилось несколько глубоких ударов, из горла торчала железная рукоять, багровые капли стекали с нее, образуя красную лужу. Немец спешно стягивал с того одежду. Минуту спустя он шел по коридору, пытаясь вспомнить проход, по которому его вели. Он переоделся в форму, возможно она его убережет. Главное не показывать лицо и волосы. Словно бог наконец-то услышал его молитвы, никого не было по пути. Здание было огромным, казалось, что он блуждал там вечность. Сзади кто-то окликнул его, но русский он не смог разобрать. Рейх замер. Рука потянулась к револьверу бывшего солдата, обернувшись, тот выстрелил. Но пуля попала в ногу, раненый закричал от боли. На звуки точно придут, а значит нужно бежать. Так он и поступил. Август не знал откуда в нем столько сил, но сейчас в нем говорил инстинкт, он понимал что борется за жизнь. Кажется впереди знакомая дверь. Уголки губ поднялись вверх, он взялся за ручку и отворил ее. Впереди стоял Александр и вел беседу с подчиненным, они обернулись в его сторону и тут же поменялись в лице. Но нацист не медлил, он верил, что все получится и продолжил побег. Совсем скоро он оказался снаружи, от счастья и поверить не мог. Но времени на радость не было, ведь толпа солдат вели погоню. Вокруг лес и мгла, деваться некуда. Сколько же прошло времени? Уже выпал снег, вероятно дело к Рождеству. Он обязательно отпразднует, когда вернется домой. Сядет за один стол с детьми и Берлином, а больше им и никто не нужен. Пробираться через сугробы было невыносимо сложно. Легкие горели от боли и холода, конечности он уже не чувствовал. Сердце бешено билось. Ветки деревьев мешали и затрудняли путь. Но Рейх верил в свое спасение. Как говорил Адольф, бог на стороне Германии, хотя сейчас это больше звучало как издевка. Острая боль пронзила колено. Немец вскрикнул и упал в снег. Встать не получалось, тело совершенно не слушалось. Услышав хруст снега, он с трудом повернулся назад, с ужасом смотря на своего губителя. СССР медленно шел навстречу, в руках его было ружье. Хлопья снега оседали на его плечах, плащ развивался на ветру. — А ты, на удивление, все еще быстро бегаешь — он остановился, взгляд и голос были безразличны. Впоследствии его лицо исказилось до гримасы отвращения, как циник бы смотрел на убитого на дороге, словно этот труп был раздражительным. Он снял повязку с лица, в полу тьме виднелись лишь очертания шрама, глаз отсутствовал. Показал результат деяний Рейха — иногда мою голову посещали весьма странные вещи, очень противоречивые. Я думал, что мог бы простить тебя, но слишком много жертв и поломанных судеб не позволяют сделать этого Рейх улыбнулся, но улыбка та больше напоминала звериный оскал. Легкий смех вперемешку с кашлем, от слез щеки намокли, хотя немец этого даже не почувствовал. В глазах его горело что-то непонятное, болезненное и напуганное. Грудь тяжко вздымалась. Отдышавшись, тот поднял голову — Я не раскаиваюсь, Саша. Единственную ошибку, которую я искренне могу признать – это то, что не убил тебя, когда была возможность — яркая ложь, Рейх с грустью осознавал это. Но ведь Саша для него столь добр, он не позволил совершить самоубийство, он не убил в камере, он пожалел детей. Третий понимал, что Александр не сможет просто так убить его. Прежде чем гнев вспыхнул на лице русского из-за того, что он использовал имя, которые могли произносить только те, кого он любил, СССР резко сократил расстояние между ними. Он смотрел на немца сверху вниз – именно так, как должен победитель над проигравшим. Слова его ничуть не задели, наоборот, тот даже повеселел. — Я знаю что ты лжешь, Август. Хоть ты даже не извинился, думаю, ты все же раскаиваешься — горько усмехнулся Союз, сжимая зубы от нахлынувших эмоций. Действия и слова его были нерешительны, словно он сам боялся. Раздался второй выстрел, птицы вновь разлетелись по округе. По заледеневшему телу прошлась резкая боль, в груди Рейха расплылось теплое чувство. В глазах СССР не было злости, он лишь с печалью смотрел на немца, а после развернулся и ушел. Последнее что чувствовал ариец был холод и тоска. Он закрыл глаза и провалился в поглощающей тьме. И в это мгновение целая погибшая жизнь в нем лепетала.