Глава 31. Видеть дальше наконечника стрелы

Лапшичная у Западных ворот обходилась без вывески. Зачем она, если сюда приходили не набивать брюхо; впрочем, тут кормили, хотя для некоторых полученная миска лапши могла стать последней: одной своей дверью едальня выходила к глухой городской стене, под которой в любое время года виднелась свежевскопанная земля. Коновязь, обычно полупустая, была заполнена лошадьми всех мастей и статей, но и для трех вновь прибывших тоже нашлось место. Тал Тал, спешиваясь, заметил, что на иных скакунах красовалась сбруя побогаче, чем на его рыжем. — Важные люди прибыли, — пояснил Тимурташ и добавил с ехидной ухмылкой: — Я не про нас говорю. — Ты совершенно прав, — в тон ему ответил Тал Тал. — Какие же вы важные? Взаимные насмешки — лучший способ взбодриться перед опасным делом. А дело, по которому он сегодняшним вечером оказался у Западных ворот, было таково, что домой господин канцлер мог и не вернуться. Мянгатын-нойон Чахан-Тэмур, узнав о цели поездки, предложил просто «сровнять с землей поганую забегаловку вместе со всем ее отребьем» и тем самым решить вопрос раз и навсегда. Или хотя бы отправиться в разбойничье логово не втроем, а, допустим, с сотней воинов. Тал Тал отказался, объяснив, что едет не угрожать, а договариваться, и ему сейчас живые завсегдатаи лапшичной полезнее мертвых. В общем зале ярко горели светильники на столах, густая смесь запаха пряностей и пота висела почти осязаемой пеленой. При его появлении негромкие разговоры разом смолкли. Наступила настороженная тишина: несколько десятков человек молча внимательно разглядывали его от носков тяжелых сапог до нефритового цилиня на темени. Близнецы застыли на шаг позади; они были здесь свои, но в этот миг братья ясно дали понять, на чьей они стороне. Тал Тал уже знал, кого он тут увидит, хотя с собравшимися был знаком заочно — через донесения караульных и таможенников. Контрабандисты. Привезут что угодно откуда угодно. Это ремесло было для них побочным, потому что основное занятие постоянных доходов не приносило: желающих получить голову врага насчитывалось заметно меньше, чем охотников до хлопка из Бхараты, ввезенного в обход таможни. Поджарые, с цепкими взглядами. Чистая, добротная, но не броская одежда. Бритых монгольских голов нет, сплошь ханьцы. Лица в шрамах; сабли, мечи на поясах. Рукояти подвинуты так, чтобы выхватить одним движением. «У серьезных людей птицы твоего полета ценятся раз в десять дороже». Именно их разыскали для канцлера его верные порученцы и собрали во второй день сезона Дасюэ, когда небесный старец Фу-син особенно щедр на зерна удачи. — Братья сказали, чэнсян желает с нами говорить, — нарушил молчание один из наемников, на взгляд Тал Тала ничем не выделявшийся среди прочих. — Нам не о чем говорить с чэнсяном, но всегда полезно знать, что на уме у власти. — Верное рассуждение. Как я понимаю, главный тут ты? — Вроде того. — Хорошо. Тогда слушайте. Я знаю чем вы промышляете, а вам известно, что это занятие рано или поздно приведет вас на виселицу. Не далее как вчера такая неприятность случилась с тремя вашими сообщниками. Зал угрожающе заворчал. Десятки рук потянули оружие из ножен. Тал Тал услышал как за спиной коротко выдохнули близнецы, готовые в одно мгновение сорваться с места двумя смертоносными молниями, и предостерегающе приподнял руки, показывая пустые ладони: — Спокойно. Я пришел не угрожать, а торговаться. — С нами, погаными висельниками? — бросил вожак. — С вами — лучшими стрелками империи, лихими мечниками и непобедимыми сабельными бойцами. Какое-то время Тал Тал с удовольствием наблюдал, как приоткрываются от удивления рты, чтобы расплыться в довольной ухмылке, послушал одобрительный гул голосов и продолжил: — Товар — ваша жизнь. Не скажу, что безбедная, но достаточно долгая для того, чтобы порадоваться внукам. Вожак недоумевающе переглянулся с товарищами, затем осторожно спросил: — И какова плата? — Моя долгая жизнь. Сейчас объясню подробнее… Но, может, мы для начала сядем за стол? Насколько я помню, здесь неплохо кормят.

* * *

Крыса вылезла из дальнего, самого темного угла. Черная, здоровенная, она вела себя по-хозяйски. Хэ запустил в нее пустой плошкой из-под воды. Зверек взвизгнул и скрылся, плошка разлетелась на мелкие черепки. — Опять посуду бьете, господин, — заскрипел стариковский голос из-за решетки. — Два фэня долой, да вчера на три фэня убытку наделали. По уложению о тюрьмах на одного заключенного в день отпускается из казны содержание в пять фэней, из них на три фэня чумизы и на два фэня бобов; итого, господин, завтра на одной водице будете… Ветхий старикашка, что приносил ему ежедневно воду и горсть полусырого холодного проса, предусмотрительно к решетке не приближался, просовывал еду и питье на соломенной циновке в узкую щель над самым полом. Его счастье: у Хэ с первого дня заточения чесались руки свернуть его цыплячью шею за бесконечные мелочные подсчеты. Разбил плошку, не вернул циновку… Не иначе, плешивого крохобора канцлер подослал: поиздеваться над одним из самых состоятельных вельмож империи! Меркитскому гаду мало было навлечь на него императорский гнев и упечь за решетку, решил еще и этим досадить! Тюремщик зудел настырным москитом, Хэ Вэйи наливался едкой злобой, но вдруг зудеж оборвался, старик взвизгнул, точно давешняя крыса, и юркнул куда-то в тень. В наступившей тишине раздался голос, от которого узника прошиб холодный пот: — Глупцов вроде тебя следует душить еще в колыбели. — Г-государь! — Хэ на коленях пополз к решетке, за которой появилась величавая фигура в золоте, — Сжальтесь над скудоумным! Ведь всего пять тонких ниточек! Спешу доложить, у Ли Сыцзи, старшего инспектора Цензората, ханьфу на желтой подкладке, он сам хвастался! А у его помощника рукава… — Ты в самом деле хотел убить канцлера? — с усмешкой спросил Тогон-Тэмур. — Это не я! — ухватившись за толстые прутья, Хэ по-собачьи пытался заглянуть в лицо императора. — Клянусь памятью отца, это все Куаньчэгэ, мой тесть! Он бывший даругачи Шаньдуна, по вине канцлера остался без должности… Велел мне нанять… — А сам ты канцлера боготворишь и обожаешь, не так ли? — Государь, ваш глупый раб готов на все! Все-все сделаю, только прикажите! — зачастил Хэ, уже чувствуя на шее холод палаческого меча. — Прикажете ноги ему целовать — буду целовать, повелите убить — убью! Только смилуйтесь, пожалуйте прощение… — Слушай внимательно, скудоумный, — Тогон-Тэмур заговорил тише и неожиданно присел на корточки. Его лицо оказалось на одном уровне с лицом Хэ, и тот завороженно уставился в его глаза с расширенными, точно от макового зелья, зрачками. — Сегодня ночью, после часа Крысы, сюда придет мой евнух. Он выведет тебя за пределы дворца. Отправляйся домой и сиди там тише мыши, пока не понадобишься. Уразумел? — Уразумел, государь! Все сделаю, как велите, государь! — Что, не можешь поверить своему счастью? — Император выпрямился и брезгливо отодвинул ногу в шелковой туфле, которую попытался сквозь решетку облобызать узник. — И не вздумай больше покушаться на канцлера! Только испортишь дело.

* * *

Утром дворец облетела новость о дерзком побеге из темницы. «Да-да, тот самый богач и усмиритель бунтовщиков Хэ Вэйи! Ах, какой смельчак! В одиночку, безоружный!..» — шептались придворные дамы в полном восторге. Ки не разделяла их восхищения, и не только потому, что этот заносчивый невежа не вызывал у нее ни малейшей симпатии. Накануне вечером она собиралась выяснить у супруга, когда же он, наконец, определит казнь для преступника, замышлявшего убийство канцлера, ведь прошел уже месяц! Однако разговор не состоялся: Докман доложил, что его величество отсутствует. — По-моему, он в темницу пошел, — шепотом добавил старший евнух. — Неужто решил лично известить о способе казни?! — Не слишком ли большая честь для этого Хэ? — Ки задумчиво разглядывала узорчатые двери императорских покоев, точно надеялась найти в переплетении лотосов и фениксов ответ на свой вопрос. Спуститься в застенок, чтобы насладиться отчаянием обреченного? Такие развлечения не были свойственны Тогон-Тэмуру. Желая во что бы то ни стало во всем разобраться, императрица отправилась на его розыски, но опоздала: старик-тюремщик, икая от страха, кое-как выдавил, что его величество «были, но отбыли». Всерьез рассерженная, Ки бросилась обратно к павильону, впервые досадуя на обширный дворцовый парк со множеством дорожек, на которых приятно гулять, но легко разминуться, — и вновь оказалась перед наглухо закрытыми дверями. — Отбыл в гарем, — развел руками Докман. Луна только-только начала расти, и до полнолуния Тогон-Тэмур обычно проводил ночи с кем-то из многочисленных гаремных красавиц, но Ки вернулась к себе в уверенности, что сегодня он по непонятной причине избегает ее. Утреннее известие о побеге заключенного странным образом усилило ее подозрения. Как назло, и сегодня никак не удавалось спокойно поговорить с супругом наедине. Они увиделись лишь в зале малых приемов, где, по традиции, в первый день каждого нового месяца канцлер приветствовал императора и докладывал о чем-нибудь хорошем. Сообщать сегодня о трудностях и проблемах, какими бы серьезными они ни были, считалось страшным оскорблением духов-покровителей Сына Неба. Каждый раз, участвуя в этой долгой и утомительной церемонии, Тал Тал радовался, что ему не приходится лгать: успехи были, и притом немаленькие. Сегодня он с законной гордостью доложил, что благодаря цепи новых дамб и береговых укреплений удалось предотвратить осенний паводок на Желтой реке. Вода не смыла ни одного дома, все амбары уцелели — значит, зимой не случится голода и, следовательно, не будет поводов для бунта. Тем более урожай риса в нынешнем году году богаче, нежели в прошлом. — Когда народ благоденствует, он без принуждения чтит законы, а законопослушание — основа мира в государстве, — заключил канцлер. — Счастлив и угоден богам государь, правящий силой закона, а не законом силы. Рана на лбу зажила, от нее остался тонкий бледно-розовый шрам чуть выше правой брови. Ки отчетливо видела его, хотя до канцлера было не менее десяти шагов. Происхождение шрама было ей известно, она с нетерпением ждала мгновения, когда речь зайдет о беглеце. Кто же заговорит о нем первым: супруг или наставник? — До меня дошли сведения, будто минувшей ночью из-под стражи сбежал Хэ Вейи, который, по твоим словам, замышлял тебя убить, — император с утра пребывал в удивительно благодушном настроении, так что даже эти его слова прозвучали как доброе известие. — Мне уже доложили, государь. Я распорядился начать поиски преступника. — О, не беспокойся, мой дорогой канцлер! — Тогон-Тэмур поднялся со своего места и, не спеша подойдя к Тал Талу, положил руки ему на плечи. — Ты и так трудишься не жалея сил ради нашего общего блага, поэтому я хочу освободить тебя хотя бы от такой малости. Я сам буду руководить поисками этого негодяя. Ки и Тал Тал остолбенели от изумления. «Дорогой канцлер»?! «Трудишься не жалея сил»?! Снисхождение с трона, точно с небес, и почти дружеское объятие?! Что происходит? — Вижу, ты удивлен, — ласково улыбнулся император. — Я часто бывал несправедлив к тебе, а между тем ты мой самый верный подданный. Итак, о Хэ мы договорились. Верно? — Как вам будет угодно, государь… — Тал Талу ничего не оставалось, как почтительно поклониться. — Я немедленно прекращу расследование. — Вот и молодец. У тебя всё? — Ваше величество, мне стало известно, что в столицу вернулся Кама. — Тал Тал украдкой взглянул на Ки: ее губы прошептали что-то похожее на короткое ругательство. — Очевидно, его отпустил У-цзы. Угодно ли вам назначить новое наказание для него? — Мерзавец чуть не убил наследника! — не выдержала Ки, но Тогон-Тэмур предостерегающе поднял ладонь: — Думаю, он искренне раскаялся, дорогая супруга. В любом случае я хотел бы его видеть. Канцлер, передай, что я позволяю ему явиться во дворец. Ки все-таки добилась своего, осталась с императором наедине, но удалось это только после вечерней трапезы, между еженощным молением и визитом в гарем. Тогон-Тэмур прогуливался по внутреннему саду, примыкавшему к гарему. Кроме него сюда могли входить лишь его жены и наложницы. — Спасибо за великодушие, которое вы проявили сегодня, ваше величество, — осторожно начала Ки. — Я о вашем намерении лично проследить за поимкой Хэ. — Ах, какие пустяки, — император любовался фонариками на заснеженных ветвях деревьев и, казалось, полностью погрузился в созерцание. — Удивительно, как ему удалось бежать? Насколько мне известно, тюрьма хорошо охраняется и замки у решеток прочные. Может быть, ему кто-то помог? — Тебе-то какое дело? — Фонарики были забыты, супруг смотрел прямо на нее. — Негодяй замышлял убийство второго человека в государстве! — Этот «второй человек» не так давно сам хотел меня убить. Или ты уже забыла Чеджудо? Пусть сам заботится о собственной безопасности! А не получится — при дворе полно желающих стать новым канцлером. Мне известны люди ничуть не глупее его. У входа в сад появился священнослужитель: в храме все было готово к вознесению молитв. — Не хмурься, любимая, — вполголоса попросил Тогон-Тэмур и, наклонившись к ее уху, добавил шепотом: — Хоть и не полнолуние, но я приду к тебе сегодня. Нет сил ждать… Он легко скользнул губами по ее щеке и быстрым шагом ушел. Ночью супруг был нежен, страстен, неутомим и изобретателен как никогда, словно хотел заставить ее забыть обо всем, кроме наслаждения… И на какое-то время это ему удалось. — Ну и ну… — тихо усмехнулась Ки, слушая ровное дыхание спящего. В ее ушах до сих пор звучал его голос, но то были не жаркие слова любви, а холодное «тебе-то какое дело?» Что же вы скрываете за столь горячей страстью, ваше величество? От чего хотите отвлечь? «От двух врагов наставника, которые живы и на свободе», — пришел немедленный ответ. Ясно как день, что никакого расследования бегства Хэ не будет… Ки смотрела на лежащего рядом мужчину — умиротворенного, выглаженного множеством благодарных женских рук, но видела Ван Ю, упавшего навзничь в дорожную пыль, его запрокинутую голову и мертвые глаза… «Что же это за любовь такая, которая питается смертью?! Избавился от одного дорогого мне человека, теперь, похоже, нацелился на другого… Привязываешь меня к себе не радостью, а горем. И я даже не могу тебя за это ненавидеть, настолько ты жалок!»

* * *

— Он вернулся домой как ни в чем не бывало, — подтвердил ее опасения Тал Тал, когда они на следующий день встретились в библиотеке. — Вы совершенно правы, расследования не будет. — Кама, теперь Хэ… что все это значит? По дороге в книгохранилище Ки пыталась внушить себе, что есть другое объяснение поступкам императора, что он в самом деле высоко ценит канцлера, а ее ночные домыслы — всего лишь плод разыгравшегося воображения… — Это значит, он не прочь расправиться со мной чужими руками, — ответил канцлер. — И вы так спокойно говорите об этом?! — Предлагаете ойкнуть и спрятаться под стол? Ки представила себе подобную картину и невольно улыбнулась. — Спасибо, что беспокоитесь обо мне, — Тал Тал улыбнулся в ответ, как обычно, одними уголками губ. И Ки вдруг успокоилась: враги — вещь скверная, но для людей на вершине власти привычная. Справимся. — Настоятельно прошу вас ограничиться словесной поддержкой, — казалось, он читал ее мысли. — Пожалуйста, не надо воскрешать времена Шакала. — Но почему?! Я не собираюсь лично стрелять в них из лука, есть множество других способов… — Я помню, вы бесстрашны и смертоносны, — это было сказано как повторение очевидной истины. — Возьмись вы за дело, и я не поставлю на жизни Камы и Хэ горсти песка. Но, простите мою прямоту, Шакал видел не дальше наконечника собственной стрелы. Глаза императрицы должны быть зорче. Ки промолчала. Это походило на времена ее жизни в Лаояне, когда будущая императорская наложница постигала науки под руководством требовательного наставника. Он часто говорил вот так, загадками, и хотя поблизости не было часов, тогдашняя Сон Нян все равно слышала шелест невидимых песчинок: нельзя медлить с ответом, но и ошибиться тоже нельзя! В дверь библиотеки постучали условным стуком: явился кто-то из близнецов по срочному делу. Тал Тал извинился, вышел, оставив императрицу усиленно размышлять. Устранить сразу двух человек и не вызвать никаких подозрений трудно, велик простор для случайностей. Убивать их по одному? Внезапные грабители, несвежая рыба, слишком крепкое вино… Нет, второй почти наверняка что-то заподозрит. Поползут слухи. Кроме того, останутся горящие жаждой мести братья, дядья, сыновья. Придется убивать снова и снова и в конце концов превратиться во вторую Танашири… А потом объявится какой-нибудь новый Кама или Хэ. Видеть дальше наконечника собственной стрелы — значит различать за исполнителями заказчика, то есть императора, и предвидеть возможные последствия собственных действий. Тут Ки немного обиделась за Шакала: во времена своего предводительства разбойничьей шайкой она неплохо справлялась с расстановкой людей и целей, иначе бы не дожила до сегодняшнего дня. Впрочем, на хорошее настроение это не повлияло, и когда канцлер вернулся, она пересказала ему ход своих рассуждений. Голова, увенчанная канцлерской заколкой-гуань, опустилась и поднялась в церемонном поклоне. — Именно так, ваше величество. В отличие от меня, вы можете противостоять императору почти на равных. В нашем государстве установился мир, но он не прочнее первого снега, что сыплется сейчас за окном. Мне нужно еще хотя бы два года: завершить строительство береговых укреплений и навести порядок в денежной системе. Это упрочит мир, дворцовые междоусобицы станут ему не страшны, и тогда я сам подам в отставку, не дожидаясь очередного покушения. Но до той поры необходим кто-то мудрый и… — тут он на мгновение запнулся, — и очень, очень любимый… Тот, вернее, та, кто сумеет удержать императора от безрассудных поступков или сделать их менее разрушительными. Короткую запинку, как дальнее эхо какого-то потаенного чувства, хотелось слушать и слушать, разбирая на тончайшие отзвуки, но недоумение требовало выхода. —И все-таки я не понимаю! Один хотел вас опозорить, другой — убить. Оба избежали наказания, но они тут, в городе… Хорошо, мое дело — император, но вам-то что мешает отплатить им по заслугам?! Подослать к ним близнецов, уж они-то… — Замолчите! Ки осеклась, непонимающе глядя на него, точно он перешел на неизвестный язык. Наставник, чьи вежливость и сдержанность казались вечными и незыблемыми, как гора Тайшань! Велел замолчать. Императрице! Изумление, гнев и неизвестно откуда взявшийся стыд смешались в душе адским варевом, утопив в себе все слова для ответа. А Тал Тал заговорил вновь, устало, с отчаянием в голосе: — Канцлеру империи не дозволено то, что можно меркиту Тал Талу. Если я, второй человек в государстве, начну творить беззаконие, где тогда искать закон? Мне и без того пришлось… Впрочем, неважно. Глупцы у трона вольны бесконечно упражняться в остроумии, но вы-то, госпожа Ки… Стоило ли убивать Эль-Тэмура и Баяна, чтобы превратиться в их подобие?! Они, как обычно, сидели за столом напротив друг друга. Совсем не широкий стол, но казалось, наставник отдалился от нее на сотни ли, как от какого-то чужого и неприятного человека. — Сонбэним, простите меня! — В ее голосе звенели слезы. Ки робко коснулась его руки, точно желая убедиться, что он все-таки здесь, и увидела потеплевший взгляд. — Вы правы, правы как всегда... Но, получается, вы беззащитны перед любым мерзавцем? — А вот тут вы ошибаетесь, — в его улыбке промелькнула хитреца, — взаимовыгодные отношения с людьми, которые на охоте бьют белку в глаз, весьма полезны для здоровья. Тем более когда белки ходят на двух ногах.

* * *

— Я чингизид!.. «Ну, началось… — подумал Хэ Вэйи. — Сейчас скажет, что не потерпит…» — …и я не потерплю!.. «Потерпишь. Уже терпишь». — Не потерплю! — повторил Куаньчэгэ, для убедительности грохнув по столу кулачищем. «Так-то стучать и я могу… а толку?» — тоскливо вздохнул про себя Хэ, переминаясь с ноги на ногу перед разъяренным тестем. Лишившись места даругачи в Нанкине, тот с конца лета жил у зятя и на правах старшего помыкал им как хотел, несмотря на богатство, ранг сэнгуна, великанский рост и бычью мощь. В последнем, следует заметить, молодой и старый были похожи как отец и сын. После неудачного покушения на канцлера Куаньчэгэ чуть не хватил удар, зять отныне звался не иначе как недоумок, и даже его внезапное помилование было встречено надменно поджатыми губами и брошенным как плевок: «Хараат хун чинь амжаагуй гэдэг!» — «Дуракам везет», чистокровный ханец Хэ достаточно знал монгольский, чтобы понимать смысл ругательств тестя. «Я чингизид, и не потерплю оскорблений от какого-то безродного меркита!» — с таким напутствием зятю было велено вновь найти исполнителей для убийства. Но как ни почитал старшего послушный Хэ, приказ императора он помнил твердо и покидать пределы дома отказался наотрез. Куаньчэгэ ничего не оставалось, как отправиться на поиски лично. Вернувшись, он в очередной раз обозвал зятя сущеглупой бестолочью и заявил, что самое позднее послезавтра к вечеру в империи освободится должность канцлера. Но в предсказанное время ничего подобного не случилось, а ночью к воротам дома Хэ подбросили пять трупов. В зубы каждого покойника был всунут клочок бумаги с одним и тем же предупреждением: «Рыжего не трогать». Ярость тестя не утихала. Хэ уже не слушал его ругань, думая о том, что давно наступило время обеда и сегодня его любимая тушеная свинина по-сычуаньски, которая безнадежно остывает… От таких мыслей у него громко заурчало в животе, и он уже приготовился к упрекам в непочтительности, но Куаньчэгэ вдруг остановился на полуслове, плюнул в сердцах и ушел, оглушительно хлопнув дверью. Хэ облегченно вздохнул и направился было в покои к вожделенной свинине, но тут в дверях возник привратник с известием, что, мол, хозяина дома хотел бы видеть господин по имени Кама. Забыв про обед, Хэ бросился к воротам. — Ты?! — Не ждал? Кама, больше года пропадавший невесть где, остался прежним: самоуверенный улыбчивый щеголь. — С чего мне тебя ждать? Болтали, ты в какой-то монастырь подался насовсем… — А я вот вернулся. Пустишь в дом или так и будем стоять в воротах? — Зачем пришел? — Повидаться со старым другом. Помянуть былое… Праздник Цагаан-Сар, Белое шествие… — Ты меня к тому делу не приплетай! — Хэ захлопнул створку ворот. — Не было ничего! — Император велел мне завтра быть у него, — донесся с другой стороны негромкий, но отчетливый голос. — Наверное, перед лицом Сына Неба мне придется вспомнить, кто именно помогал мне в тот прекрасный зимний день? Скрипнув зубами, Хэ приоткрыл створку. — Чего тебе надо?! — Говорю же, истосковался по старому другу. Доброму верному другу. Хозяин посторонился, пропуская гостя. — Обедом угостишь? — весело поинтересовался тот, уверенно шагая в дом. — Признаюсь, я голоден, словно какой-нибудь э-гуй! Кама не врал, называя Хэ старым другом: они знали друг друга с детства. Один ловкий и обаятельный, другой — грубоватый и буйный. Хэ нередко приходилось расплачиваться за проделки Камы, но ушлый красавчик всегда умел убедить его, что, мол, сам виноват и вообще легко отделался. А затем лестью, смутными намеками и улыбчивой наглостью вновь втирался в доверие. Так случилось и в этот раз. Хэ Вэйи и сам не заметил, как начал жаловаться Каме на «живучего меркитского гада» и на вероломных наемников, отказавшихся следовать своему ремеслу. — Так, значит, Сын Неба лично спустился к тебе? — уточнил Кама, расправляясь со своей порцией жаркого. — Ну да! Я поначалу просто глазам своим не поверил! — Еще бы… И потом пришел евнух его величества? — Он самый! С ключами! И говорит мне: господин… — И сам император велел тебе больше не покушаться на канцлера? — Очистив тарелку, Кама задумчиво облизывал палочки, оглядывая щедро накрытый стол. — А я тебе о чем толкую?! Так и сказал: «Не вздумай…» — Мудрость государя воистину неизъяснима! Хэ непонимающе захлопал глазами. Кама отложил палочки, откинулся на спинку скамьи, сыто потянулся и снисходительно пояснил: — Тебе и твоему обиженному тестю больше не понадобятся наемники. Император все сделает за вас.