Часть 1

Тебя спасли. Брагин, Марина — они совершили какое-то чудо. Я знаю, что снова была остановка, я знаю, что ты всё равно что там умер, что я всё равно что убила тебя. Я тогда не хотела… Мне было чудовищно страшно, Толь. Там был не ты. Я хотела, чтоб тот человек провалился. Ты стал подходить ко мне и попытался душить, я не знаю, ударил бы или… Но я не хотела, чтоб ты был мёртв, Толь, никогда, никогда не хотела. А ты упал, ты весь в крови, меня сильно трясёт, я пытаюсь дозваться, как будто не знаю, что ты никогда не… — Ир. Холодно. Я просыпаюсь — стою на полу босиком, а в окне — ничего. Темнота. Жутко холодно, вот что я чувствую. Холодно, точно как ночью, когда я смотрела-смотрела-смотрела, как ты едва дышишь в палате, и… — Ира. Очнись. Ты идёшь ко мне и тянешь руку. Ты жив. Постарел на десяток лет — нет, нет, мы оба, и тот день давно уже кончился, но каждой ночью стоит перед нами. Мы никогда не говорим о нём. И без того он, как смерть, отпечатался в памяти, вытеснив всё остальное. И сможем ли мы… — Ты не спишь. — Не… не хочется, — глотаю слёзы. — Ложись. — Дай мне руку. — Тебе плохо? Мы никогда не… Не знаю, не помню, не думаю, чьей вины больше. Клубок из кошмаров и оцепенения, боли и холода врос и разросся, как опухоль, и только давит на сердце. Ты не отвечаешь — сжимаешь ладонью мою ладонь. Нет никакого тепла. Я же знаю, тебе больно, тебе уже не бывает иначе, ты много молчишь и когда говоришь — очень коротко. Ты не оправишься полностью, так они все заключили. Я — будто застряла с тобой в повреждённом сознании, будто сама тоже пережила эту смерть. Я не знаю, как вынесла бы, окажись она необратимой. Смогла бы забыть хоть когда-то? Мне холодно. — Лена, я… я тебя бил. Мне приснилось. Твоя интонация не вопросительна. Я не могу обернуться, смотреть на тебя, не могу сказать даже полслова — я всё бы вернула, Толь. Лучше ударь меня, только останься таким, как ты был, обвиняй меня в смерти единственного близкого человека, но дай мне тепло и какую-то тихую нежность, до боли сожми мою руку, но снова рассмейся, вломись ко мне пьяным до чёртиков, заговори со мной, снова признайся в любви, даже если она снова станет несчастной. Я только прошу… — А потом ты… шагнула вперёд. — Я? — В окно. Потом ты умерла, Ир. Всё путается, всё теряется, как имена — каждый раз я не знаю, какое ты скажешь. Я просто стою у окна и цепляюсь за твой голос, чтобы самой не упасть. Каждый сон — этот проклятый день. Мы, наверное, стоим друг друга: когда хотим хоть на секунду забыться, то видим похожие вещи. — Я здесь, — остаётся мне только ответить. — Мы умерли вместе? — ты спрашиваешь будто с горечью. Сколько ты осознаёшь? — Да, наверное. В общем-то, это и есть правда. Холодно, нечем дышать. С того дня, Толя, я разделяю с тобой всё. — Ты очень красивая, Лен, — шепчешь ты. Я бессильно киваю. Ты тянешь меня от окна в бессознательном страхе, что я разобьюсь, и я слепо иду назад. В глазах давно помутнело от слёз, в голове — от болезненных образов, я не могу, до сих пор не могу вот так просто касаться тебя, не боясь толкнуть со страшной силой, а ты всегда ищешь меня — или ту, кого как наяву во мне видишь, — и нам надо держаться вместе. Я знаю, что сам ты не справишься, и я не справлюсь. Ты никогда больше не чувствуешь злости, ты никогда не вспоминаешь о сыне. Ты столького больше не помнишь. В больной, но так странно спокойной одной на двоих тишине я не знаю, как можно назвать эту жизнь, это время. Как можно назвать нас. — Темно, Ира, — так ты зовёшь меня. Я тебе не говорю, что теперь у нас так всегда будет. Мороз ползёт по коже вверх, и я жмусь к тебе, словно горю в лихорадке, а может, тону или вовсе лежу под завалами горного снега. Я очень хочу, чтобы я улетела, а ты меня ждал, чтобы ты меня снова искал, чтобы не отвечал мне и чтобы приехал с вещами. Я очень отчётливо помню то время, когда я жила, когда ты ещё жил. — Всё в порядке, — я слышу сквозь толщу холодного воздуха, будто окно сейчас настежь открыто. Иду за тобой — нам с тобой уже некуда больше идти. Кошмар прошлого — как болезнь, что прогрессирует, бьётся под сердцем агонией, — и теперь тянется следом.