Часть 13. Глава 2. Брызги красок

      Глядя на пустырь вокруг посреди темной ночи, Эмили невольно вспоминала тот день, когда они с Уронил-Краску попали в аварию. Она была на грани. Они… были на грани, чтобы их история закончилась, причем достаточно печально: ее недоверием и смертью в одиночестве. Она покрылась мурашками, от холода ли или от представления себя около потухшего костерка, укрывшись в его куртке с головой, которая не спасала от холода. А то и вовсе без нее, холодная, посиневшая. И кто был бы виноват в этом? Она — из-за гнева? Он — из-за того, что он… не человек? Может, Гензи — потому что стояла между ними… или Эмили считала так? Может, Звездочет, что держали у себя опасное существо? Или Анубаты, что разрешили этому существу выходить? Может, никто не виноват? И все случилось именно так, как и задумывалось? Только кем… и для чего?       Эмили, Гензи и Уронил-Краску приехали к комплексу «Звездочет». Яутжа не разговаривал с того момента, как они тронулись с места захвата Туров-Мирчиков. Гензи задавала ему вопросы о его самочувствии, но он не отвечал, а просто всматривался через одно в ночные огни города, что постепенно уменьшались, пока не превратились в темный пустырь.       У них определенно был долгий и тяжелый день. Все устали. И всем нужен был отдых.       — Ур, — Эмили заглушила мотор и глянула на напарника через стекло заднего вида. — Мы приехали.       Уронил-Краску не ответил, но от него послышался тяжелый шипящий вздох. Девушка вышла открыть ему дверь.       — Как ты? — спросила она, стараясь не звучать слишком жалостливо. — Наверное, очень устал и спину ломит, что кошмар?       Уронил-Краску метнул на нее усталый взгляд ярких янтарных глаз. Он слабо пошевелился, затем резко зажмурился и замер, явно ощутив резкой прострел.       — Угхуг, — прошипел он неразборчиво, но Эмили это вполне показалось согласием.       — Что ж, Аделла настояла на том, чтобы тебя отстранили от работы на двое суток, чтобы ты восстановился. Как она сказала «хотя бы на восемьдесят процентов».       Он вновь взглянул на нее и повернул массивную голову. Дреды с одной стороны свалились с плеча на грудь извивающимися змеями. Одновременно с этим он начал немного двигаться к выходу, буквально скользя задом по полу машины ногами вперед.       — Сара тоже… отдыхает? — наконец произнес он очень тихо. Его слова смешались с хриплым звуком, который девушке показался похожим на подобие мурлыканья.       — Один день. За счет рабочего воскресенья, — она пожала плечами, ухмыльнувшись. — Второй я проведу в офисе. Рапорты, обещанные русскими материалы, базы данных. Ох, я ж почти за эту неделю не садилась все это фиксировать и описывать.       Она резко задумалась и ощутила, как нога, которая должна была уже прийти в норму, неприятно заныла.       — Знаешь… прошла всего неделя, а… пережитого на пару месяцев хватит… Авария, Люси, — девушка поджала губы, закрыл глаза. — Пайпер, праздник… Мирчики…"Мама»…       Она неожиданно ощутила тяжесть, упирающееся в ее плечо. Уронил-Краску дошел до края, свесив ноги наружу. И прижался лбом к ее плечу. Из его пасти послышалось более осмысленное, но очень тихое, мурлыканье. Он сидел так, закрыв глаза, а Эмили боялась пошевелиться, дабы не нарушить столь странный и одновременно очень трогательный момент. Длился он примерно минуту. А затем яутжа резко прекратил мурлыкать, тяжело поднялся, кряхтя от боли в спине, и, не оборачиваясь, двинулся к дверям комплекса. Его уже поджидали «Барьер», осматривая с головы до ног. Хиггинс что-то сказал ему, но и его Уронил-Краску оставил без ответа, скрывшись внутри здания. Эмили проводила его взглядом, прикоснувшись к плечу, которое еще сохраняло тепло от его прикосновения.       Гензи пересела на переднее сиденье и смотрела в окно на тьму снаружи. Эмили ощущала сильную усталость, с трудом глядя на пустую дорогу.       — Эмили, — спустя некоторое время абсолютной тишины, Гензи повернулась к ней и спросила: — Что тебе снилось утром?       Девушка нахмурилась, мельком глянув на жрицу.       — Не помню… а что?       — Ты… почему-то издала громкий стон, когда спала, — от ее слов Эмили налилась краской. Гензи слабо улыбнулась. — Прости за этот вопрос. На моей практике, когда сняться эротические сны, это проявление подавляемых желаний. Очень много людей, что приходили в храм, рассказывали эти сны и сильно удивлялись, когда понимали, что это просто то, что они хотят на самом деле. Ты… правда не помнишь?       — Нет, — тверже произнесла Эмили. — Давай не будем поднимать эту тему снова. Я уже говорила, мы с Уронил-Краску просто… напарники… в крайнем случае — хорошие друзья, которые могут поддержать друг друга. Как друзья…       Гензи немного помолчала, слабо улыбаясь, но в глазах была не то усмешка, не то какая-то горечь.       — Значит, тебе он снился? — спросила она наконец. Эмили сжала руль и резко втянула воздух через нос.       — Нет. Точно нет, — сдавлено ответила она.       Гензи пожала плечами, отвернувшись к окну и наблюдая за приближающимися огнями города. Краткое молчания, в котором ощущалось напряжение подобно растягивающей резинке. Эта самая воображаемая резинка впивалась в кожу Эмили, девушка ерзала и постукивала пальцем по рулю, ожидая, когда она либо с болючим хлопком вернется на исходную, либо порвется совсем.       Она мгновение прикрыла глаза. Вспомнила слова Дориана, как он сегодня кричал на нее, заставив вспомнить все эти события. Это было неприятно… больно и отвратительно.       — Мне было около девятнадцати, — тихо начала она, чем привлекла внимание Гензи. — Закончила академию, получила звание Пробационного констебля. И меня приставили к полевому офицеру-наставнику, Брайану Харбору. Он был как я сейчас по стажу. Циничный, опытный… — Эмили сделала паузу, прикусив нижнюю губу не то в неуверенности, не то в сдерживании эмоций. — Он много ворчал на то, что я соплячка, которая… — она резко усмехнулась с неясной эмоцией. — Которая завалила экзамен по стрельбе из-за стресса и начала работать «условно» без права на оружие. Он… многому меня научил.       Гензи терпеливо слушала, не перебивая.       — Он не выкладывал передо мной душу, никогда. Всегда был… холоден, отстранен, но при этом я не чувствовала в нем негатива, ненависти… он всегда отпадно шутил. Грубо, но я могла смеяться до истерики, — она улыбнулась. — Например: «Андай! Любой преступник подпишет себе приговор, если посмеет обернуться во время погони. Твоя грудь прыгает так, что загипнотизирует любого озабоченного придурка! И в этом есть плюс, ведь пока они пялятся, я могу спокойно подойти и надеть наручники!».       Она изобразила ворчливый грубый голос, но говорящий с задоринкой. Гензи хихикнула, широко улыбнувшись.       — Мы были просто патрульными, пока мы не решили, что справимся лучше детективов и раскрыли дело об одно серийном убийце. Не совсем до конца, конечно… но, это было не важно. Убийства прекратились, сам убийца — исчез. А последняя жертва была спасена. С одной стороны — полное нарушение субординации, но СМИ раздули это так сильно, — Эмили вздохнула. — Мне предложили работу в отделе по борьбе с наркотиками. Я пошла с условием, что продолжу работать именно с Брайаном.       Эмили смотрела вперед, губы ее немного дрожали. Ее дыхание становилось более контролируемым и немного шумным.       — Мы могли задерживаться по вечерам, сидеть подолгу в машине, выслеживая курьеров «льда». Я много раз засыпала на его плече, мы часто оставались в местах, где наступала эта… атмосфера, когда мир схлопывался на вас двоих. Я влюбилась в него, как глупая дурочка… восхищалась им, словно он был не просто напарником, а опорой, источником счастья… богом…       Она сглотнула.       — А потом, однажды мы получили вызов. Проверить один притон. Там был один ублюдок, — ее голос слабо задрожал. — С психозом… И… он оказался с… с пистолетом.       Эмили заморгала от ощущения подступающих слез. Одна небольшая слезинка скатилась с угла глаза к подбородку и повисла. Девушка немного сбавила скорость автомобиля для лучшего контроля.       — Выстрел пришелся Брайану прямо в грудь. Скорая бы не успела. Он… умер почти сразу. У меня на руках… — она замолкла на несколько минут, вглядываясь во тьму ночи вперед, лишь немного освещаемую фарами. Гензи не смела произнести и звука. Эмили втянула в себя воздух и сжала кожу руля от наступившей внезапно злобы. Ее голос приобрел стальные нотки с чем-то схожим на рычание. — Меня накрыла пелена ярости. И… я не помню этого момента, но по показаниям я выхватила Парабеллум Брайана и всадила все семнадцать патронов в морду этому уроду. Даже когда он уже умер, а его мозги разлетелись в разные стороны, я снова и снова стреляла в него: в его лицо, в его грудь, в его шею, превращая все в фарш!       Рычание прекратилось. Эмили вздрогнула, испугавшись собственных эмоций. Началась одышка. Гензи молчала, но она наклонилась вперед и смотрела на девушку неотрывно.       Восстановив дыхание и подавив желание разрыдаться, Эмили продолжила более спокойным голосом:       — Меня отстранили на несколько месяцев и заставили ходить к психотерапевту. Оформили как отпуск, мол, чтобы пережить психологическую травму. Я не спала первые несколько дней после его смерти, затем родители держали меня на снотворном, пока шла терапия… меня могли уволить. Но департамент… мог бы понести репутационные потери из-за этого…       — В каком смысле? — наконец подала голос Гензи.       — Помнишь, я упомянула историю с маньяком? — Эмили глянула на девушку. — Для СМИ мы стали «героями», я в особенности. «Юная звездочка Сиднея»… черт. Представь, что бы было, если бы вышла новость: «Знаменитого молодого полицейского уволили из-за того, что она расстреляла убийцу своего напарника»? Поэтому дело переписали, добавили, что я сделала это не из аффекта, а действовала в рамках самообороны, потому что и в меня пытались стрелять.       — А как отнеслись к этому твои коллеги?       — До трагедии меня могли обозвать выскочкой, а кто-то искренне восхищался моим рвением. После… в основном относились с пониманием. Но я ненавидела, когда они начинали меня жалеть и вспоминать Брайна. Это было больно… — Эмили вздохнула. — Меня перевели обратно в патруль, так что… я хотела просто продолжить работать. Н-но… потом…       Эмили поморщила нос, будто вспомнила что-то отвратительное или неприятное.       — Мой новый напарник… Марк… он был хорошим парнем. И я… психотерапевт назвал это проецированием образа Брайна как идеала и мужчины. Отчего я проявляла к нему далеко не рабочий интерес. Давала намеки, радовалась его успехам, обсуждала его девушку и… черт, я не знаю, просто поливала ее грязью от ревности. И он испугался меня.       — Он что-то сделал?       — Подал запрос на перевод в другой город. И исчез… оставив меня с зияющей дырой в груди и непониманием, что со мной, черт побери, не так, — Эмили оскалилась на мгновение и хлопнула ладонью по рулю. — Потом… появился Алекс. Он… сделал шаг навстречу.       Эмили несколько помолчала.       — Мы пытались скрывать, что встречаемся, что у нас роман. Но потом это стало невыносимо. Мы, прости за подробности, трахались везде, где только могли. Несколько раз нас ловили в патрульной машине, один раз… — она с отвращением вздохнула. — В архивной комнате, где не было камер. Мы спалились. Нам грозило увольнение. Но уволили только его. С громким позором. А меня опять вытеснили и пригрозили лишь выговором. Мне было так стыдно… я разрушила жизнь человека, который этого не заслужил… тогда я зареклась. И у меня не было больше напарников-мужчин… С Уронил-Краску я вновь ощущаю то, что ощущала с Брайаном. Но гораздо глубже и ближе. И мне страшно… страшно, что если я вновь позволю себе служебный роман, то я его потеряю…       — Значит, ты что-то все-таки чувствуешь к нему? — уточнила Гензи с надеждой в голосе. Эмили покачала головой.       — Я не знаю… Я не верю, что есть что-то еще кроме дружбы и пожирающего чувства ответственности, потому что он не бережет себя, — пробормотала Эмили. — Я забочусь о нем. Но скорее как о том, кому нужна помощь, кому я могу ее дать как товарищ. А не из желания затащить в постель… и уверена, что его отношение ко мне аналогично.       — Может, — протянула Гензи, поерзав на своем сидении. — Тебя смущает тот факт, что он не человек?       — Д-да, — с неуверенностью ответила Эмили, чуть опустив голову и глядя на дорогу исподлобья. Но голос ее стал тише и печальнее. — Мне уже лет тридцать пять. Еще пройдет пять, мне будет под сорок… У меня нет ни мужа, ни детей, ни-че-го. Только работа с почти пятнадцатилетним стажем.       Она горько усмехнулась.       — Меня бросает всякий раз в дрожь от осознания, что где-то там есть много мини-меня, от разных мужчин, в разных семьях… я ненавижу эту чертову систему сдачи биоматериала. Но это плата за то, что у меня нет своего ребенка… и я сделала «вклад» для человечества, — последнее прозвучало как издевка. — А если я свяжусь с пришельцем… о какой семье может идти речь. Мы даже живем разное количество времени…       — А ты бы хотела семью? — уточнила тихо Гензи.       Эмили опять ответила не сразу, сжав губы. В голове на мгновение возникла вспышка воспоминания о том, как чья-то рука старательно обводит дни в календаре, высчитывая, когда наступят дни овуляции.       — Я не знаю, — отстраненно сказала Эмили. Они уже пересекли черту города и ехали по улицам, порой встречая небольшое скопление машин на светофорах. — С моей работой и проблемами трудно представить.       — Я когда-то хотела, — почти шепча, сказала Гензи и прикрыла глаза. — Не такую, какую мне рисовали родители…       Девушка внезапно вздохнула с ощутимой дрожью в голосе.       — Не верится, что я была на волоске от того, чтобы забеременеть. Не по своей воле. И далеко не от того мужчины, — она покачала головой. — Жрица Хатсиды не может всего этого иметь.       — А Хатсида разве не является богиней жизни, любви? Как может быть так, что ее собственные жрицы лишены того, что она олицетворяет? — Эмили взглянула на собеседницу с усталостью и укором в глазах.       — Это наша жертва во имя любви к Ней и всем людям. Мы не даем жизнь, но помогаем ей появится. Мы не знаем любви к одному, но разделяем это чувство со всем миром, — голос Гензи на мгновение изменился на тот, который девушка слышала в первый день. Мелодичный, мягкий, с придыханием. Затем Гензи осеклась и вернулась к обычному голосу: — Но я тоже сдаю яйцеклетки. Обязана. И получаю с этого неплохую выплату, потому что мое отличие от эталона в сорок процентов. Это средний и нормальный показатель, если особо не придираться.       Эмили промолчала, медленно выдохнув через нос.       — А у тебя, Эмили?       — М? — девушка глянула на пассажирку всего на миг, приподняв брови.       — Какая у тебя характеристика?       — Ее незачем знать, — резко отрезала Эмили.       — Почему?       — Потому что я не хочу, чтобы во мне видели только эти сухие цифры и описание генов. Я сдаю биоматериал анонимно и ставлю всегда в анкете прочерк. За это дают копейки, но это не важно. Давай хотя об этом не будем говорить, — гневно прорычала Эмили.       — Хорошо… — шепнула собеседница, вжав голову в плечи.       Когда они уже подъехали к многоэтажному дому, не сильно высокому, если сравнивать с человейником, где жила Эмили, обе девушки еще какое-то время сидели в абсолютном молчании. Гензи будто не хотелось уходить и оставлять Эмили одну. Признаться, самой полицейской действительно хотелось растянуть еще немного момент, когда она не одна.       — Эми, — тихо позвала жрица. — Знаешь… глядя на вас с братом и все то, что он переживает сейчас в собственной голове… ты словно удерживаешь его в этом мире. И можешь вытянуть, если он погрузится слишком глубоко в свое прошлое. Как спасательный трос.       — До меня у него была ты. Разве нет? — девушка усмехнулась, повернувшись к Гензи.       — Не совсем, — жрица пожала плечами, а затем, потянувшись, продолжила: — Все эти четыре года он был буйным. Он мог спросить у меня совета, мог ненадолго успокоиться или искать внимания. А с тобой… Не знаю, мне кажется, будто он видит в тебе равную. Он не просто успокаивается рядом с тобой. Он… стал спокойным. Благодаря тебе.       — Возможно, это даже неплохо звучит, — отвернувшись и сонно разглядывая номер дома в ночи, пробормотала Эмили и уложила голову поверх руля. — Правда, мы знаем, что где-то есть женщина, которая ему дороже любых других людей. И если мы сможем ее найти, то смысла пытаться… что-то строить с ним… отпадает как полная бессмыслица.       — Ключевое: «если сможем». Поэтому не спеши списывать его со счетов, — Гензи хитро улыбнулась и спрятала взгляд.       — Ну, допустим, — устало проговорила Эмили, вздохнув. — Что с того? Уронил-Краску на Земле как на птичьих правах. Из выбора: либо содержаться под присмотром людей как в тюрьме, либо выживать в лесах. Как бы пришлось той, что последует за ним?       — Ну, — Гензи наклонила к Эмили голову, хитро прищурившись. — Работа у него есть. А закон не запрещает выдать гражданство пришельцу… мог бы жить в настоящей квартире, зарабатывать деньги на этой работе. Я-я даже готова прописать его у себя временно. Кто знает, может программа дойдет до этого… если постараться.       — Во всем этом не решен главный вопрос, — Эмили выждала паузу, наконец посмотрев жрице в глаза. — А хочет ли он жить среди людей?       Гензи сжала губы в нерешительности и опустила взгляд. Она тоже не знала, как ответить. Они обе не знали. Уронил-Краску не проявлял желания жить среди людей, как бы порой не казалось, что ему может быть комфортно. Он все еще чужой среди людской жизни. И люди, вероятно, никогда его не признают. Эмили не хотела его принуждать жить так, как ему бы не хотелось. Но и то, как он живет сейчас, далеко не светло и комфортно.       Наконец жрица вышла из машины, попрощавшись с Эмили и пожелав хорошо поспать. Девушка проводила ее взглядом до тех пор, пока дверь подъезда не закрылась. Но даже тогда она еще не трогалась с места, привыкая к наступившей гулкой тишине. Пару минут спустя где-то сверху загорелся свет и показалась фигурка Гензи, помахивающая рукой. Только тогда Эмили начала движение.       Остаток дороги она ехала, слушая поздние радио-эфиры в перерывах между заунывными песнями, от которых хотелось спать, или заводной музыки, чтобы наоборот взбодрится. Когда машина уже заехала на парковку, Эмили перебирала места, забитые машинами, в надежде найти хотя бы одно свободное. Объезжала ее снова и снова, пока по радио велись разговоры, на сонный слух сливающиеся в один единый гул:       «А между тем Анубатская Коллегия активно работает даже ночью. Восточный блок Коллегии только что сообщил о завершении операции в провинции Хайбер-Пахтунхва в Пакистане. По их, э-э, словам, ячейка радикалов, называющих себя «Сынами Пустыни», ликвидирована. Уничтожено шестнадцать боевиков при попытке сопротивления. Потерь среди гражданских нет. Региональная администрация вместе с временным управлением активно вводится для установки порядка и восстановления инфраструктуры. Напомним нашим слушателям, что на Ближнем Востоке и Южной Азии до сих пор не было установлено управления Коллегии ввиду усиленной агрессии и сопротивления, носящего религиозный характер…»       Эмили встала в самом конце парковки, найдя скромный угол и кое-как втиснувшись громоздкой машиной. Будучи на улице и вдыхая холодный воздух, она вспомнила, что у нее, скорее всего, давно мышь в холодильнике повесилась. И идти до ближайшего круглосуточного магазина недалеко. Набрать чего по мелочи, чтобы было чего съесть сейчас и завтра. Хлеба, яиц, может, каких-нибудь сосисок. Плутая по узким проходам между стеллажей и набирая то одного, то другого, почти бездумно и будто желая таким образом заполнить внутреннюю пустоту, Эмили резко остановилась около холодильника с напитками. С алкогольными напитками.       Обычно в Австралии еще с бородатых времен было запрещено продавать алкоголь в обычных супермаркетах, для этого только специальные «бутылочные», что закрывались ровно в десять часов ночи. Сейчас это время продлили примерно до двух часов ночи, так что она условно еще успевала. Но увидеть небольшой холодильник с бутылками пива, сидра, да медовухи вот так в обычном магазине, это верх наглости. Она могла прямо сейчас арестовать человека и вызвать патрульных.       Но взгляд внезапно упал на одну конкретную бутылку. Коричневое стекло, серебряно-зеленая этикетка, где было написано рукописным шрифтом «Coopers» и вокруг него — «Pale ale». Рука сама потянулась к ручке холодильника, затем к бутылке. Кожей девушка ощущала холод стекла с влагой от мгновенно образовавшегося конденсата. Вглядывалась в этикетку несколько минут, снова и снова перечитывала название, будто увидела в этих словах некую истину.       Не думая, она сгрузила все на кассу и бутылку поставила прямо перед кассиром.       — Сегодня прощаю, но холодильник убирай, либо я завтра доложу коллегам, что у тебя незаконный оборот алкоголя, — без эмоций, как робот, и с пустым взглядом, смотрящим сквозь продавца, говорила девушка. Паренек, на вид куда младше ее, резко вспотел и, молча закивав, пробил бутылку. Эмили вышла с пакетом еды, но бутылку держала отдельно в руке. Пронесла ее до самой квартиры, поставила на журнальный столик перед диваном, быстро раскидала покупки, а затем села переде ней.       Прошла минута, потом пять… на десятой минуте девушка в нерешительности протянула руку, взяла бутылку и открыла ее легким движением. Послышался до боли знакомый шипящий звук выходящего газа, а комната наполнилась мягким запахом дрожжей, легким ароматом фруктов, карамели с цветочных акцентом. Тот самый запах.       Казалось, она не чувствовала его целую вечность, но на самом деле она уехала из города всего несколько недель назад. События вокруг так завлекли ее, что почти не вспоминала ничего. Словно и не было четырех с половиной лет жизни до…       Она сделала глоток. Горло свело резкой горечью, которая тут же переросла в сладость. Эмили отложила бутылку и ушла в спальню. Выудила из сумки наушники, подключила к телефону. Вернувшись на диван сделала еще несколько глотков и улеглась на спину. Заиграла ее любимая группа ABBA, которую она слушала тогда, когда ей было особенно грустно и плохо. Она так и могла просто закрыть глаза и погрузится далеко в свои мысли, ощущая слабое покалывание в кончиках пальцев и как пол под ней слегка плывет от легкого опьянения. Однако она открыла галерею и взглянула на одну папку, где было простое название: «Мы».       Эмили открыла ее, вглядываясь в счастливые лица. В свое лицо и… в его. Высокий парень, жилистый. Открытое лицо с легкой двухдневной щетиной, прямые черты, высокие скулы, пепельно-русые вьющиеся волосы до плеч. Легкая небрежность… Яркие голубые глаза. С какой-то искоркой, из-за которой собственное нутро Эмили наполнялось теплом и нежностью. Даже сейчас. И дополняющая широкая улыбка с ямочками на щеках.

Я не знала ревности до встречи с тобой, Теперь в каждой женщине вижу угрозу порой. Я собственница, знаю, что это порок, Ты слышал: курение — мой единственный грешок.

      Она была счастлива. Каждая фотография говорила об этом. И она помнила. Как утопала в собственном горе, в вечной скорби, потому что не могла отпустить друга. Нет… любовь. Многие горы ее сердце пожирало само себя, пока она хваталась за любое мгновение, когда напарник становился похож на Брайана. И каждый раз разбивалось в дребезги. Эмили не знала, где она находила силы собрать эти осколки обратно, чем она их склеивала, с чьей помощью. Возможно, родители, которые всегда были рядом. Может она сама, находя крупицы воли к жизни дальше.

Но теперь это не так, Всё вокруг — не пустяк. Всё, что знала, пошло кувырком, Я молю об одном. Не трать чувства свои напрасно, Всю любовь отдай мне…

      Он вытащил ее. Своим естеством, своей энергией, позитивом. Рядом с ним ей хотелось парить и искренне смеяться. Даже просто мысли о нем успокаивали ее, она спала спокойно. Он был ее спасением…       Эмили листала фотографии, в какой-то момент остановив на фото с пляжа. Она в темном полузакрытом купальнике и перевязанном на бедре платке, шляпа с широкими полями и солнцезащитные очки. Длинные рыжие волосы, мокрые и цепляющиеся за плечи и шею. Рядом он, обнимающий крепкими руками и смотрящий в камеру с легкой улыбкой. Девушка невольно улыбнулась в ответ и тихо всхлипнула, понимая, что скучала по этой чертовой улыбке. Полной такой любви, такой заботы…

Как выстрел в утку, что сидит на воде, Пара слов, улыбка — и я уже в беде. Я не знаю, что ты сделал со мной теперь, Взрослой женщине не влюбиться так, поверь.

      Слезы скапливались на глазах, превращая фотографии с экрана в размытые пятна. Совместные фото с родителями, часть фото будто сохраненные с его телефона… она, что спала спокойным и умиротворенным сном, а на лице ни намека на усталость. Фотографии сытных ужинов и завтраков, которые он готовил… Фирменная паста с креветками, которую Эмили по истине могла назвать божественной.

Мне страшно порой, Когда ты не со мной. Не удовлетворена, гордость гоню, Молю, мой милый, я тону. Не трать чувства свои напрасно, Всю любовь отдай мне. Не делись преданностью — опасно, Всю любовь отдай мне

      Девушка резко выключила телефон и отбросила на столик. Музыка продолжалась, а Эмили закрыла глаза руками. Терла их, пытаясь стереть предательские слезы, а они все шли и шли.       Ничего этого больше нет. И больше не будет. Все закончилось не какой-то месяц назад. Нет. Гораздо раньше. Она это знала. Но все равно скучала. Не по нему. А по своему счастью.       Счастью, которого, возможно, у нее больше не будет никогда… ни с кем.       Сара-ада дала новое обезболивающее. Но Уронил-Краску этого не просил. Он не чувствовал боли. Его тело было измотано. Удар током превратил каждую мышцу в боль, настолько, что будто мозг заблокировал поступление любых сигналов о боли. Он шел, не чувствуя собственного тела, как и холода пола и стен в лазарете.       Все казалось… нереальным. Размытым, раскачивающимся в разные стороны. Будто пьян. Сара-ада, недовольная и шипящая на любые его движения, не стала останавливать его. Но в спину крикнула, что уж лучше он упадет здесь, чем где-то посреди коридора. Ему все равно…       Яутжа резко остановился. Тело застыло, прирастая к полу. Сначала он не понимал, что не так, пока не поднял глаза и посмотрел в сторону.       Двери.       Широкие двери.       Сердце неистово забилось в панике, но Уронил-Краску резко тряхнул головой, отгоняя от себя любой страх. Он про себя говорил десятки тысяч проклятий на всех уманов, на Ублюдка, на Сару-аду, что она так далеко и нужно каждый раз проходить через эти двери. Каждый раз останавливаться, решаться пройти, будто перед ним пропасть. Он ненавидел себя за этот животный страх, было ужасно стыдно, что он, яутжа, испытывает ужас. Не к самим дверям, а к тому, что за ними скрывается. Не хотелось об этом думать. Это сейчас не важно. Больше не будет важно.       «Ладно. Возьми меня за руку.»       Уронил-Краску резко посмотрел в сторону и вниз. Ее здесь нет… его пары здесь нет. Однако ее голос эхом отдавался в его голове. И от этого становилось почему-то спокойно. Паника отходила на второй план, сосредотачиваясь на ее голосе.       «Я тебя проведу. Смотри в стенку и просто иди. Иначе мы так никогда лазарет не покинем.»       В тот день, когда она сказала это впервые, он хотел зарычать на нее. Она, уман, что видела его страх. Это бесило. И могла она это сказать потому, что нужно было работать. Он ждал, что она будет насмехаться, использовать этот страх как рычаг давления, чтобы он слушал ее. Однако этого не было никогда. Была ли она искренна? Будь она тут сейчас, она бы сказала так снова?       Уронил-Краску продолжал смотреть на пустоту рядом с собой, представляя, будто его пара здесь. Он слабо дернул рукой, обхватывая воздух, словно брал ее за руку. Затем, спустя пару вдохов и выдохов, закрыл глаза. И пошел. Он опирался на стену и стискивал воображаемую руку его пары, слепо следуя вперед шаг за шагом. Открыл только тогда, когда смог нащупать двери на выход из лазарета. И тем не менее, продолжал держать руку так, словно его пара еще рядом с ним и ведет его.       Холодный свет, освещаемый равномерно коридор без единой тени, слепил глаза. Уронил-Краску шел неустанно вперед, периодически заворачивая в коридоры, которые пахли знакомо. Пустота вокруг и гулкая тишина, нарушаемая только скрежетом ламп, создавали странное напряжение. И ожидание чего-то.

Тук. Тук. Тук… Тук…

      Не гулкие шаги уховострых, не легкая поступь умана. Знакомый, вбитый в подкорку мозга звук с ощутимым где-то на подсознании весом.       Яут замер. Медленно обернулся назад, всматриваясь в холодные очертания коридора. Он был пуст. Но шаги не прекращались. И доносились не сзади, не спереди… отовсюду… наполняли пространство, становились ближе, брали в тиски.       Из живота поднялась холодная и стремительная паника, сжимала глотку. Он услышал собственный сдавленный вдох с каким-то стоном. Ужас. Его окутал настоящий ужас, который по сравнению с страхом перед широкими дверями (и тем что за ними) — сущий пустяк.       Он рванул вперед, тотчас остановившись и согнувшись от сильного прострела в пояснице. Послышался хрип и сдавленный выдох. Ему нужно бежать, но он не мог. Будто находясь во сне… Он прислонился к стенке и толкал собственное тело вперед короткими рывками, стараясь вовремя переставлять ноги. Затылком чувствовал, что его преследуют. Что Он приближается.

Тук. Тук. Тук! Тук!

      Он может не успеть. Его настигнут прямо здесь.       От этих мыслей он дёргано двигался вдоль стены, судорожно дыша и рыча. Добраться до камеры, запереться в ней — вот это было сейчас важно. Единственное место, где было безопасно, где было спокойно, где никого нет.       Дверь камеры была открыта, выделяясь теплым пятном среди холодных стен. Уронил-Краску ввалился внутрь, чуть не рухнув на пол. После чего дверь с шипением закрылась. Яут прислонился к холодной стенке, пытаясь отдышаться и вслушиваясь. Шаги отчетливо слышались за дверью, следуя с конца коридора. Около нее они замедлились, отбиваясь громким гулом с секундным промежутком почти в такт с сердцем Уронила. И внезапно затихли.       Гулкая тишина. Напряженная, как перед грозой. Уронил-Краску чувствовал, что кто-то еще стоит за дверью, потому, пригнувшись, попятился назад.       И тогда что-то прошло прямо через нее. Горячий мерцающий силуэт гиганта, заполнившего камеру своим присутствием. Он был выше него, исполинских размеров. Крепкий огромный яутжа с мощным «медвежьим» телосложением, широкими плечами и раздутыми мышцами. Темно-зеленая чешуя казалась почти черной, шрамы по всему телу светились как искры молний. Минимум брони, испещренной зарубками. Открытая мощная грудь, висящие на поясе черепа, куски оружия и костей на дредах, сжатые массивные жвала, раскаленно-желтые глаза, горящие во тьме огнем двух солнц. Уронил-Краску почувствовал запах дыма, масла для оружия и крови.       Фигура выпрямилась, глядя на яутжа сверху-вниз в тихой ярости, что выглядело угрожающим. Уронил пятился, пока не уперся в стенку. Он знал, кто перед ним, но не мог поверить собственным глазам.       Тот замер, оглядев Уронил-Краску с головы до ног и склонив голову чуть набок.       — Посмотри на себя, — голос огромного яутжа, говорящего на родном языке, был низким вибрационным гулом, от которого грудь Уронила дрожала. — Прижался к стене, как трусливый детеныш.       Уронил молчал, не в силах вымолвить и слова. Грудь судорожно вздымалась, из пасти вырывались шумные выдохи.       — И ты смеешь называться моим сыном… — голос фигуры приобрел угрожающий нотки.       — Я… — попытался сказать Уронил, но он замолк, когда отец рванул вперед, громко зарычав:       — Не смей оправдываться, выродок! — его рука метнулась к шее Уронил-Краску, ощутимо вцепившись когтистой лапой в горло и с силой впечатав его голову в стену. — Я вкладывал в тебя ярость и храбрость Клыков, а ты… впитал Ее яд. Ее трусость и скрытность. Ты — позор своего клана! Позор моего имени!       — Я… не т-трус, — прошипел Уронил, хватаясь за лапу отца, прежде чем ощутил, как хватка стискивает его сильнее до хруста.       Внезапно отец рванул сына на себя и метнул к другой стене, больно ударив спиной, отчего по всему его телу пробежались болевые импульсы.       — Живешь в клетке! Служишь добыче! — рычал отец, вновь метнув его, в этот раз в угол. — Твои хозяева — хрупкое Мягкое мясо и их Уховострые пастухи! Ты снюхался с теми, на кого нам положено охотиться!       Уронил-Краску хватал пастью воздух, задыхаясь от удушающей хватки. Легкие горели огнем, ноги в бессилии трепыхались, не находя опоры.       Наконец, отец швырнул его в четвертый раз, выпустив из хватки. Уронил прижался к углу, громко вдыхая воздух и дрожа. Он пытался скалиться, рычать, угрожающе взмахнуть когтями, но все без толку. Это не пугало отца, а словно бы усиливало его гнев и давление от его присутствия. Уронил-Краску оставалось лишь прижаться к углу и ждать, что будет дальше. Ему хотелось поверить, что все это неправда и пытался переубедить себя мысленно.       — Вспоминай! — прирыкнул на него отец, вновь приблизившись и нависнув грозной тенью. Глаза во тьме горели ярким пламенем как два факела. — Вспоминай свою кровь! Ярость! Где она?!       Отец замахнулся сжатым кулаком. Раздался удар. Уронил-Краску почувствовал, как его голова боком ударилось об стену, привкус крови усилился, но боль от удара яут не чувствовал.       — Где мой сын?! Где он? Я вижу лишь жалкое подобие!       Изнутри подступал жар, словно просыпающийся вулкан, готовый изрыгнуть поток лавы. Ярость Уронил-Краску, смешанная с унижением и болью, наконец, прорвалась сквозь страх. Он повернул голову к отцу, смотря прямо в его горящие глаза. Тот стоял, глядя сверху вниз. Яут поднялся резким рывком, на что мышцы спины с отчаянием взвыли, но сейчас это было не важно. Наполнил легкие воздухов и издал дикий рык, что отражался от стен и заставлял их вибрировать. Отец стоял неподвижно, выжидая. Сын рванулся с места, целясь когтями в шею и ударяя со всей силы. Но его рука, а затем и тело, прошли насквозь. Лишь холодный воздух встретил его при столкновении с фигурой. Собственная инерция швырнула его вперед, он еле удержался, чтобы не упасть. Тяжело дышал, с шоком глядя на отца из-за плеча, пока тот медленно развернулся со взглядом безграничного презрения.       — Тебя… здесь нет, — показав на отца, прорычал тихо Уронил-Краску. Затем громче: — Тебя здесь нет!       — Я — в твоей крови! — отец развел руки в стороны, рыча и вновь приближаясь с гордо поднятой головой. — Я та ярость, что бурлит в тебе! Я то желание убить наглую чернь, что пытается помыкать тобой! Смеяться над тобой! Я — тот, кто сражается с Ее слабостью внутри тебя каждую секунду!       Отец приблизился, заставив Уронил-Краску снова попятится назад и прижаться к стене, ибо его исполинские размеры просто поражали и вызывали ужас. Он не мог до него дотронутся, а отец — мог.       — И ты никогда от меня не избавишься, — прошипел тот, заглядывая в глаза сыну исподлобья.       — Чего ты хочешь? — дрожащим стрекотанием и взрыками, пробормотал сдавленно Уронил-Краску.       — Я хочу, чтобы ты вспомнил, кто ты! — отец с силой ударил кулаком по стене в сантиметре от головы сына. — Чтобы ты не позволял этим слабым тварям управлять тобой! Чтобы ты сжег этот мир дотла или сдох в своей клетке! И более не позорил меня своим существованием!       Он медленно выпрямился и повернулся к Уронил-Краску спиной, отходя в сторону.       — Величайшее мое разочарование. Позор клана… — рычал тот. И тут в голове яута что-то щелкнуло.       — А ты — нет?       Отец развернулся так резко, что его тяжелые толстые дреды, черные как смоль, взметнулись. Висящие куски трофеев столкнулись друг с другом в громком постукивании.       — Ты думаешь, тебя из великой признательности отправили на самые окраины?! — зарычал Уронил-Краску, срывая глотку до визга. Глаза стали мокрыми.       — Пусть так! Это не мешало! — взрычал отец.       — И чего ты добивался?! — еще громче оглушительным рыком кричал сын. — Какого сына ты хотел?!       Отец замер. Его горящие глаза сузились. Казалось, сама комната затаила дыхание. Уронил-Краску тяжело дышал, чувствуя, как мир начинает плыть. Он вцепился когтями в стены, думая, что так сможет удержаться.       — Оружие, — ответил отец. Его голос стал тихим, холодным и смертоносным, ударяя подобно клинку в грудь сыну каждым словом. — Идеальное оружие. Яростное сердце Клыков и невидимую хватку Теней. Я думал, что смогу выковать в тебе того, кто превзойдет нас двоих. О ком будут слагать легенды даже через тысячи циклов.       Он стоял на месте, но образ расплывался и искажался в что-то более монструозное. Уронил-Краску медленно сползал по стене, не в силах удерживаться. Голову тянуло к полу, а все его нутро горело от ярости и ненависти.       — Но я получил лишь слабого щенка, воющего в страхе…       Разум помутнел, колени подкосились. Уронил-Краску присел на пол и упал на бок. Тело, особенно спину, сковало резкой судорогой. Он лежал, свернувшись калачиком, беззвучно сотрясаясь от боли, которую не мог выпустить наружу. Он чувствовал себя сломленным.       Отец подошел и присел рядом, закрывая собой весь вид.       — Как я уже сказал… найди в себе силы подняться и вновь стать тем, кем ты являешься: воином, хищником, опасностью. Или умри здесь, в своей клетке, как последняя тварь.       Фигура растворялась и таяла в воздухе как дым. Последним, что видел Уронил-Краску, прежде чем потерять сознание, были эти два горящих желтых угля, полных вечного разочарования.       Вечно серое, почти что черное небо, нависало над «Железным Уступом» — форпостом на окраинах территорий клана, что плотно прилегали к территориям «Молчаливых Теней». Огромная молния, извилистая и напоминающая когтистую руку, рассекла черноту мощной вспышкой, а за ней загрохотало и само небо. Настолько громко, что крохотные камешки под ногами трепетали от этого звука, как при землетрясении. Шел ливень. Даже хуже ливня. Сплошная стена воды обрушилась на скалы, смывая все на своем пути. На улицах форпоста в спешке открывали дренажные заслонки, выпуская всю воду по старой витиеватой системе сброса воды. Но даже так уровень воды все еще достигал щикотолок.       Каменно-земляной плац раскис, ледяная вода обжигала ноги. Мальчик, которому только стукнуло двадцать циклов, старался скрыть дрожь от холода и сильнее сжимал тренировочный посох. Черная чешуя заливалась водой и делала его сплошным пятном в глазах окружающих плац зрителей. Рядом с ним из стороны в сторону ходил его отец. По совместительству — малый вождь на этом форпосте. Темно-зеленая чешуя полная старых белесых шрамов и горящие желтые глаза в черных склерах, столь ярких, что были видны издалека через толщу воды. Мощная широкая грудь ходила ходуном от нетерпения и ярости. Его не интересовал дождь, это не более чем еще одно испытание на тренировке, просто реквизит. Никак не повод не выходить сегодня на плац.       Атаки отца, в трое больше размером, чем сын, были яростными и быстрыми. Малек с трудом парировал каждую из них, чувствуя как очередной замах и столкновение посохов отзывается огненной болью в костях. А каждый окрик отца был способен заглушить раскаты грома или попадать в унисон, становясь более устрашающим.       — Вставай! — рычал отец, ранее швырнув сына в грязь. Тот опирался на свою несчастную потрескавшуюся палку, сплевывая грязную воду из пасти. Прямые атаки отца и его сталкивались, но из-за разницы в силе, победы ему б никогда не светило в этом бою. Отца не волновало. Он просто снова и снова бежал на него, сбивал с ног или швырял с большой силой прямо в воду.       — Еще раз! — пророкотал он, готовясь к новому удару. Мальчик встал, отряхиваясь от потоком воды. Вся одежда промокла насквозь, сейчас это не столь важно. Старался унять дрожь в руках, в руках, в плечах, равномерно и контролируя дыша.       Отец вновь ринулся вперед, запахиваясь палкой. Малек ушел с линии атаки плавным движением, проскочив так, чтобы вода не издала ни единого всплеска. Невовремя выставил ногу для подсечки, ибо отец резко остановился, извернувшись в бок на скользящей земле. Его посох со свистом обрушился на спину мальчика, пригвоздив того к земле.       — Это ИХ подлая техника! — в бешенстве отец наступил ногой на шею сына, погружая голову в воду. Тот от внезапности выдыхал все пузыри воздуха. — Я вижу в тебе Ее тень! Ее яд в твоей крови!       Он рывком вытащил мальчика из воды, тот втянул воздух и резко закашлялся. Хватка отца за тунику, больно сжимала чешую на груди и впивалась когтями, не позволяла нормально вдохнуть. Тот держал его почти на весу, вздергивая с каждым гневным выкриком.       — Я выжгу это из тебя каленым металлом! — оглушающе рычал отец.       Так раз за разом он нападал на сына, тот пытался увернутся или просто уйти от удара, иначе его бы снесло с ног вновь, за что получал новую порцию ударов. Избиение продолжалось, пока вожак не выдохся. Он тяжело дышал, глядя на лежавшего в грязи сына с таким отвращением, будто видел не его вовсе, а самого ненавистного врага в своей жизни.       — С меня хватит, — устало прорычал он, разворачиваясь спиной. — Сегодня ты — одно сплошное разочарование…       Он на мгновение остановился, метнув взгляд на подчиненных воинов, что занимались перетаскиванием ящиков внутрь стен форпоста, где повыше.       — Почему вода плохо уходит?! — рыкнул отец на них.       — Часть решеток забилась, вожак, — коротко и с почтением кивнув, ответил один из воинов.       — Устранить засор немедленно! Иначе эта дыра превратится в болота, а когда настигнет холодный циклон, мы вмерзнем в землю! Если вода не уйдет через час, вы сами выберете, кому я вырву позвоночник вместе с головой, а потом повешу его на главных воротах! И принести мне нектар из запасов!       Он двинулся в сторону своего дома — широкого угловатого здания на южной части форпоста. Он выделялся своей оторванностью, ибо все остальные здания плотно прилегали друг к другу вдоль стен и строились из того, что можно было достать. Где-то заложенное камнями, где-то обшито железом, где-то покрыто деревом — привезенным или местным. Первое всегда быстрее всего гнило из-за сильной влаги. Дом Вождя был построен из крупного камня, из того же, что и стены. Для крепости сверху закрытый деревянными балками и крупными металлическими пластинами, толстыми, шершавыми, как будто броню нескольких десятков воинов пустили на это. Мальчик знал, что как бы не был крепок этот дом… он оставался холодным.       Цивилизации яутжа так много тысячелетий, что трудно было бы поверить в увиденное. Однако, таково бытие окраин в клане «Грозовых Клыков». Рядом с совершенными металлическими птицами, способными прорубаться через толщи космической пыли и лететь быстрее самого времени, могли сотни лет стоять постройки как из ранней истории племенных устройств на Прайме. Территории завоевывались стремительно, а осваивали их с трудом. Форпост-то и колонией трудно было назвать. Это военный объект, в котором не должно быть ни самок, ни детей. Но они были. Кого-то привезли с собой, а кто-то, как и мальчик, здесь родились.       Малек с трудом поднялся и поплёлся следом за отцом, инстинктивно ища укрытие, тепло, конец этого ада. Он хотел укрыться в теплый отцовский плащ и лечь прямо у бушующего пламени камина, пока тело не перестанет трястись от пронизывающего кости холода.       На пороге отец обернулся. Мальчик спешил забежать под навес над входом, однако отец быстрым и резким движением с силой отпихнул сына ногой в грудь. Того швырнуло обратно в потоки воды, перебросив через всю лестницу.       — Я запрещаю тебе входить в мой дом! Ты не достоин сегодня спать под крышей! — голос вожака прорвался сквозь шум ливня, сотрясая все вокруг. Он обратился не только к сыну, но и ко всем, кто был на форпосте. — Если кто-то посмеет помочь ему, кто пустит к себе или кинет лишний кусок, четвертую на глазах у всех!       Столь же неожиданно дверь дома открылась и показался силуэт. Яркая серебристая чешуя промелькнула сбоку от отца. Мальчик увидел быстрее всего глаза. Редкого голубого оттенка, холодные и безэмоциональные для всего мира и для своего супруга. Но только не для мальчика. За столько лет он научился видеть в этом взгляде искусно скрываемое тепло, заботу и болезненную любовь. К нему. И только к нему. И сейчас эти глаза были полны беспокойства, решимости во что бы то ни стало помочь единственному существу, что им дорого — ему.       Мать…       Она бросилась к сыну, не обращая внимания на потенциальную угрозу. Однако отец оказался быстрее. Он рванул чуть в бок и выставил одну руку поперек, на что мать не успела отреагировать и врезалась всем тело. Руки и ноги по инерции вытянулись вперед. За какое-то мгновение отец обхватил ее уже обеими руками и рывком потащил обратно в дом.       — Ну уж нет, — прошипел он с какой-то мерзкой ноткой в голосе. — На этот раз ты ему не поможешь. И будешь смотреть на это со мной…       На короткий миг взгляд матери наполнился страхом, который видел только мальчик. Она исчезла за тяжелой дверью вместе с отцом. Мальчик рванул обратно по лестнице к крыльцу, но в тот же момент в его плечо прилетел камень, больно оцарапав чешую.       — Вали отсюда, ублюдок! — послышалось сверху. Его старшие братья, дети Старшей жены, выглянули из люка в крыше. Здоровые лбы, которые давно должны были проходить обучение вдали отсюда, но по неясной прихоти отца остались, обучались под его чутким руководством и удерживались железной перчаткой. Второй камень чуть было не прилетел в лоб, но мальчик вовремя увернулся, прикрываясь руками. — Давай, гибрид, потеряйся!       Ему пришлось уйти. Ливень хлестал по морде, смешиваясь с солоноватым привкусом крови на языке. Он побрел, пошатываясь, вдоль домов у стены. Залитые водой улицы постепенно опустевали. Несколько воинов возились с ливневками, проталкивая забившиеся заросли дальше и давая воде выход, а стоило мальку подойти, те отталкивали его и предупреждающе рычали. И не смущало, что он сын их вожака.       С каждой запертой дверью и отсутствием какой-либо надежды на помощь, а также все сильнее сковывающим холодом, паника подбиралась к горлу. Все плыло вокруг, наступала одышка. Мальчик метался от одной двери к другой, стучал. Но не умолял. Он попытался укрыться под навесом около плавильни, но мощный яутжа, местный кузнец, перекрыл дорогу. По его взгляду мальчик знал, что при других обстоятельствах тот бы поступил иначе. Кодекс для всех един и он гласит никогда не вредить невинным и не оставлять детей в беде, не важно кому принадлежащих. Но указ вожака и угроза суровой расправы, особенно здесь, где каждый выживает как может — сильнее Кодекса. Он не винил их, но ненавидел за все это. Паника сменялась отчаянием. Силы были на исходе. А находится под дождем он долго не сможет.       Наконец он нашел приют в дальней части на старом складском помосте, прикрываемом тканевым навесом. Тот с трудом удерживал воду, кое-где прохудившись и проливая все на подгнивающие доски. Но это лучше, чем стоять по щиколотку в воде. Средь старых бочек и пустых ящиков, в тесноте и грязи, мальчик забился в укромное место, где посуше.       Прошло несколько секунд, пока его дыхание из быстрой одышки переходило в более расслабленные вдохи и выдохи. Шум ливня доносился где-то на заднем фоне, бил по ткани, казалось, все сильнее и сильнее. И его внезапно накрыло.       Ярость. Горячая, слепая, всесокрушающая. Малек зарычал, бил кулаком по доске у своей головы, пока та не треснула. Он пнул пустую бочку рядом с собой, она выкатилась наружу и мощный поток тут же пробил слабые скобы, она просто сложилась пополам.       Что он делал не так?!       Старался. Дрался. Терпел боль и унижения. И этого недостаточно. На него смотрели как на ошибку. Как на то, чего существовать не должно. Отец смотрит на него с разочарованием и ненавистью каждый день на протяжении многих циклов. Что он сделал? Он искреннее не понимал, почему факт того, какой он, сначала радовал отца, заставлял гордится и всем показываться — вон он, его сын, его гордость, его наследие — теперь вдруг стало ему так противно?       Он вспоминал его запах. Особенный запах металла, крови, яркого мускуса. Он источал тепло, что согревало его в холодные дни и ночи, когда он был крохой. Носил его на руках как сокровище и не давал никому в обиду. Кроме как себе самому.       Помнил тот миг, когда попытался закрыть мать от его гнева. Помнил, как в глазах потемнело, было ощущение полета, а затем резкий удар вдоль всей спины. Его отшвырнули к стенке за то, что хотел защитить дорогое ему существо. В тот день… он больше не испытывал такой радости в его присутствии. Только осторожность, порой страх. И мать стала единственной, кто имел важность, о ком он мог позаботиться или найти утешение в ее присутствии.       Из его горла вырвался сдавленный, хриплый рев — звук абсолютного отчаяния, в котором смешались ярость, боль и беспомощность. Он хватался за дреды и оттягивал их вниз, пока виски не начинали болеть. Все тело сотрясали беззвучные рыдания, жвалки дрожали, застыв в немом крике.       Как бы он ненавидел отца, это был его мир. Его правила, его устои. Ему было нужно его признание. Мальчик настолько отчаянно в нем нуждался, даже сейчас, в эту самую минуту, не мог перестать задавать себе одни и те же вопросы: Что ему сделать? Что сделать, чтобы отец признал его?! Чего он хотел, снова и снова выгоняя на плац?!       Перебирая обрывки его слов, все, что он повторял раз за разом, к мальку вдруг пришло осознание.       «Ее яд… Ее тень…» — шептало что-то внутри него. Он затих, обрывочно дыша. В его сознании, как приговор, прозвучали слова отца:       «Кровь Теней… выжгу…»       Кровь… все дело в крови.       Мальчик посмотрел на свои руки, пытаясь разглядеть корень всех его проблем. Отец постоянно говорил, что его кровь отравлена Ее ядом. Что она отравила его. Этот яд тек по его жилам, превращая кровь Клыков в уродскую Тень… Что если…       Он резко вскочил, с лихорадочной поспешностью стал шарить вокруг. Что-то да могло остаться на этом складе, он чувствовал. Пальцы наткнулись на острый и длинный осколок металла, словно обрезок какой-то. Крепко сжимая его и всматриваясь в острие, мальчик повторял тихим скрипучим шепотом: «Уберу яд, стану Клыком. И меня признают. Уберу яд из крови, стану Клыком. И меня признают. Он — признает. И снова назовет сыном…»       Он прижал осколок к внутренней стороне запястья и сделал глубокий вдох. Одним резким движением провел, почувствовав острую чистую боль, что на миг затмила всю душевную муку. Из разреза тут же хлынула зеленоватая кровь, которая от контакта с воздухом начала слабо светится. Мальчик вытянул руку из-под навеса к воде, что немедленно смывала кровь.       — Выходи… — шептал он, проводя еще одни разрез, параллельный первому. — Вся… выйди… проклятая кровь. Оставь лишь кровь Клыка… Оставь…       Рука, получившая третий порез, дрожала. Кровь смывалась и смешивалась с общим потоком, тонкой размываемой струей устремившись куда-то в сторону. Каждый порез он наносил с фанатичным упорством, пытаясь физически исторгнуть из себя ту часть, что делала его изгоем. И с каждой секундой он слабел.       Край мира поплыв в глазах, по краям сначала бегали черные мушки, постепенно становясь все больше и больше, пока не начали заполнять все пространство и погружать зрение во тьму. Последнее, что мальчик почувствовал, прежде чем тьма поглотила его — леденящий холод и чувство облегчения. Странного и горького облегчения.       Для него прошло всего несколько минут. Тьма вокруг бурлила, кричала, трепетала. Он чувствовал, будто тонул и погружался очень глубоко под воду. Его тело холодело, достигая температуры окружавшей ледяной воды. Но затем что-то ощутимо потянуло наверх, сквозь толщи воды. Стремительно. И чем ближе была поверхность, тем тяжелее ощущалось тело. Мучительно тяжелым…       Он очнулся от жгучей боли и прикосновений. Его голова лежала на чьих-то коленях.       — Глупый… мой глупый, сильный мальчик… — дрожащий женский голос, едва слышимый шепот, он узнает из тысячи. Матушка.       Сквозь пелену в глазах, он увидел склоненную над ним мать. Она с силой зажимала его изрезанную руку обрывками ткани, пытаясь ее остановить.       — Ма… я… пытался… — мальчик медленно повернул голову в одну стороны, затем в другую, чтобы рассмотреть мать со всех сторон. — Он… сказал…       — Тихо, — мать слегка наклонилась, заслоняя собой все, и прижала голову сына к своему животу. Одной рукой она еще сжимала раненую руку, а второй аккуратно водила пальцами по его лбу, жвалкам, челюсти успокаивающими движениями. — Тихо, дитя мое… Не слушай его.       Возможно, это один из редких моментов, когда его матушка действительно испугалась. Так, как не боялась многие годы, проведенные здесь. Боялась его потерять…       Прошло несколько часов. Ливень стихал, превращаясь в нудную морось. Остатки воды вышли через дренажные отверстия, показав расползшиеся дороги улиц. Мальчик лежал, прижавшись к матери, дрожал всем телом от ощущения пустоты внутри и сильного холода.       Он услышал шаги. Тяжелые, хлюпающие по грязи, с характерным только для его отца ритмом. Чувствовал его присутствие рядом с собой, как он навис над ним, заслоняя свет собой. Ощущал взгляд, возможно полный осуждения.       — Он пытался свести счеты? — голос отца прозвучал приглушенно. С невероятной, чудовищной для него неуверенностью, которую старательно пытался скрыть за рыком.       — Нет, — мать отвечала тихо, но со сталью в голосе. Слова падали как ледяные осколки. — Он пытался сделать то, что ты так давно хотел — вырезать ту часть, которую ты ненавидишь. Меня.       Отец зашипел на мать, приглушенно, сдавленно.       — Он хотел стать тем, кем ты хочешь его видеть. Это не его вина. Только твоя. Результат твоих действий, Грохот.       Она не скрывала своего презрения. Особенно сейчас. И даже если отец умел чувствовать вину, то произошло бы это лишь на миг, где-то глубоко под слоями ярости, упало тяжелым камнем внутри. Но никак не отразилось бы внешне, кроме как в молчании. Он не признает вину. Не мог этого сделать.       Тишина длилась несколько минут. Возможно, отец хотел что-то сказать, а слова застряли в горле. По дыханию, что учащалось и становилось громче с примесью рыка, мальчик понимал, что отец закипает от гнева. Столь же неожиданно мальчик ощутил, как его накрыло чем-то. Теплым, слегка мокрым от мороси, пропахшим запахом отца. И следом услышал, как отец ушел. Быстро, злобно ступая по лужам с громкими бултыхами. Мать накрыла сына плащом отца, продолжая водить пальцами по его лбу и дредами, молча охраняя ценнейшее создание в своей жизни.       Появление вируза было неожиданным для Екатерины, как и просьба, которую он изрек. Она бы могла помедлить, сообщить «Барьеру», позвонив старшему брату, или прибежать в лазарет, если мисс Грим еще была там. Это было бы логично, но вируз пришел к ней.       Она шла за ним, отмечая, что ранее не видела этого «дедушку» таким быстрым. В своем кимоно РО-745 скользил по полу так, словно у него были колеса вместо ног, а ткань совершенно не колыхалась при плавном движении. Она поспевала за ним, попутно глядя как еще двое вирузов, РО-700 (вируз женского пола в таком же кимоно, чья голова обросла кристаллами по всей линии роста волос и перевилась ими) и РО-609 (вируз мужского пола, отличающийся высоким долговязым телосложением, а руки были длиннее обычного), передавали РО-745 какое-то устройство и шли за девушкой следом.       Она не была ранее на этих этажах, ей никогда не требовалась быть здесь. Но теперь, по странной просьбе, уже стояла напротив чуть помятой в паре мест двери в камеру содержания яутжа. Оказавшись внутри, по всему ее телу прошлись мурашки. Появилась мысль выбежать обратно, ибо не могла избавиться от ощущения, что стены очень давят. Потому что нет окон…       Уронил-Краску она и вирузы обнаружили лежащим на полу у стенки. РО-745 передал ей устройство и вслух инструктировал ее и остальных как поступить. Долговязый перевернул яутжа на бок и развернул так, чтобы Кате было удобно. Вируз-женщина помогала придерживать и показывала когда и что крепить. Некое устройство, состоящие из нескольких электродов на проводках, Катя приклеила ему на спину и выставила нужную мощность и таймер в четверть суток. Тогда после этого двое вирузов ушли, оставив ее, РО-745 и яутжа одних.       — Теперь только ждать, — сообщил вируз, встав спиной к стене. Катя опустилась перед яутжа и поджала под себе ноги. Ей было в этой камере некомфортно и старалась не рассматривать интерьер. Разглядывание яутжа помогало не думать о монолитных стенах без единого просвета.       Где-то через час Уронил задвигался и приоткрыл глаза, что слабо светились в темноте.       — Приве-ет, — тихо протянула Екатерина. — Помнишь меня?       Взгляд Уронил-Краску упал на нее, медленно двигаясь от лица к рукам и ногами, затем обратно. Во взгляде она видела усталость и легкое безразличие.       — Белая… Сара, — прострекотал яутжа. Катя пожала плечами.       — Ну, можно и так, — она улыбнулась. — Как ты?       — Что Белая Сара делает… здесь, — яут принялся медленно поднимать корпус, опираясь на руки, пока не сел, прислонившись к стене.       — У него спроси, — девушка указала на замершего вируза. Тот чуть оживился и повернул голову в их сторону.       — Объект «Тир» находился в нестабильном состоянии, не попадающий под критический для группы сдерживания или личного врача. Коллективом было решено самостоятельное вмешательство с привлечением субъекта, не вызывающим на психологическом уровне какой-либо агрессии.       И девушка, и яутжа с минуту тупили, глядя на вируза. Затем Уронил-Краску отвернулся, глубоко вздохнув и уперевшись затылком в стену с негромким «бум», закрыл глаза.       — Ты в порядке, здоровяк? — тихо спросила Екатерина. Он не ответил.       Они просидели несколько минут в абсолютной тишине. Уронил глубоко и контролируемо дышал, возможно, немного задремав на фоне сильной усталости. Екатерина подумала о том, что, вероятно, она может идти. Взглянула на часы — уже около двух часов ночи. Она заработалась и уже точно не найдет в себе сил проверять, где же там у грузовика в двигателе постукивает.       Тут ее живот предательски заурчал, отчего яутжа приоткрыл глаза и с легким безразличием посмотрел на нее боковым зрением.       — Сара может идти, — проурчал он, видно стараясь прозвучать мягче.       — А… может, вместе сходим поедим? Ты когда ел последний раз? Вчера на празднике?       — Было плохо, — только и ответил он, условно подтверждая ее слова.       — Ну, раз так, — Катя поднялась на ноги. — С пустым желудком состояние не улучшишь. Пойдем?       Уронил наклонил голову набок, а глаза слабо заискрились возникшим интересом. Он медленно, опираясь на стенку, поднялся, поглядев на девушку сверху-вниз.       — Пойдем…       В столовой не оказалось никого. Да и почему в такое время кто-то должен был быть? Нормальные люди давно спали или засиживаются за работой, а захотят есть только к утру. Но свет в столовой все еще горел, устройство приема заказов работало. Меню, кстати, заранее было переключено на утреннее. Катя с удовольствием заказала манную кашу с дополнительным добавлением сливочного масла и стакан чая. Уронил-Краску упомянул «сладкое молоко». Походило на молочный коктейль. Девушка предложила теплый вариант, чтобы лучше спалось. Яутжа не отказался.       Они устроились за ближайшим столиком. Уронил-Краску долго сидел, обхватив руками здоровый стакан с коктейлем крючковатыми когтями, пока Екатерина медленно ела и наблюдала за ним. Он разглядывал пузырьки внутри с долей апатии, хотя, возможно он был погружен в собственные мысли. Девушке даже было неловко нарушать эту относительно спокойную тишину.       — Так… ты правда потерял память? — спросила она. Голова яутжа слегка дернулась, приподнялась. Но взгляд остался в стакане. Он медленно кивнул. — И не помнишь почему потерял?       — Уман… говорят… разное, — тихо, с паузами, прострекотал Уронил-Краску. Каждое слово произносилось с разной интонацией, словно каждое было позаимствовано у разных людей.       — А почему ты здесь, на Земле? — вновь спросила Катя. Яутжа не ответил, лишь громко скребнув когтем по поверхности стакана. Девушка пожала плечами, понимая, что такими расспросами мало чего добьется. Она откинулась на спинку стула и посмотрела на ярко горящие светодиодные панели на потолке. — Знаешь, какой самый лучший момент в моей жизни?       Вопрос, казалось, ввел Уронил-Краску в ступор. Он поднял янтарные глаза на Екатерину, значки стали чуть шире. Он слегка наклонил голову набок в интересе. Она слабо улыбнулась, переведя глаза прямо на него.       — Где-то пятнадцать лет назад я впервые в своей жизни увидела небо.       Снова молчание, но на морде яутжа заметно застыло легкое удивление и даже непонимание.       — Я жила одном из Гига-бункеров. Это огромная сеть подземных сооружений на разных уровнях, где проживало очень много людей. Было тесновато всегда, но другой жизни я не знала. И меня не очень смущало, что нигде нет окон. Потому что я просто не знала, что это такое, — Катя стала тише, но затем резко заулыбалась, скаля зубы. — А потом я впервые увидела не каменно-металлический потолок, а… яркое, синее… бесконечное небо!       Девушка устремила взгляд куда-то в сторону, погружаясь в воспоминание. Ее рот не закрывался, а слова с каждым разом приобретали восторженный эффект.       — В тот миг мне хотелось кричать, плакать, смеяться и молчать одновременно, меня… распирало от счастья! И даже сейчас, спустя столько лет, я все еще не могу на него насмотрятся, — она искренне улыбалась, источая свет изнутри. И, похоже, яутжа это не просто заметил. Его зрачки расшились сильнее, он буквально впивался взглядом в ее улыбку, застыв в позе с повернутой набок головой. Когда Катя замолкла, он встрепенулся, зафыркал. — А у тебя был такой момент в жизни? Не помнишь?       Уронил-Краску помедлил с ответом, сгорбившись. В тщетной попытке вспомнить и постоянно стуча когтями по столу, он тут же сдался и покачал головой.       — Гига-бункер, — повторил ее слова яутжа ее искаженным голосом, от которого по всему телу начали бегать мурашки. — Как уман жить под землей?       — Ну-у, — задумчиво протянула Катя. — Наш делился на крылья. Отец работал в администрации, поэтому наша ячейка располагалась в «Ростове». Ребята из других крыльев нас обзывали «У-донами». Были еще «Гуково» — промышленное крыло, добыча угля, «Зверево» — водоснабжение, очистка воды, продовольствие, «Красный Сулин» — металлургия, «Новочеркасск» — культурный центр, «Волгодонс» — энергетика, «Шахты» — военное крыло и машиностроение, мы с Димой там учились, он — в армии маршировал, а я в машинах копалась, ну и «Таганрог» — имел выход на поверхность и оттуда велись наблюдения. Туда же, кстати, к нам один анубат случайно провалился, та-аку-ую панику поднял. Хах, он там чуть не умер, потому что его снаряжение забрали, а у него там что-то типа ингалятора от аллергии было. Высокий дылда! Как-то он назвался, кому-то послышалось Аматуни, как писателя звали, вот его и начали все звать Аматуни.       Катя на пару секунд замолкла, улыбаясь и глядя на яутжа, что очень внимательно теперь слушал, что она говорит.       — Крылья часто жили как бы сами по себе. Вроде бы вместе, но, например, если ты с «Ростова», то тебя не очень будут уважать в «Зверево» или «Гуково», потому что «У-дон зажравшийся». Честности ради, у нас были долбоклюи с «Ростова», которые смотрели на людей с других крыльев как на какую-то чернь *баную… ой… извини, вырвалось, — Катя резко прикрыла рот, вытаращив на Уронил-Краску глаза. Он и бровью не повел, лишь чуть застрекотал, наконец наклонив голову уже на другой бок. — И с одной стороны в трудные моменты были и те, кто убирал эти рамки и помогал любому, и те, кто готов был убить за пучок зелени.       — Голод? — спросил Уронил-Краску, чуть нагнувшись вперед.       — О-о, да, — безрадостно произнесла Екатерина, сложив руки на столе, словно школьница на уроке. — И серая гниль лезла, отчего зелень вся поперла по ценам, а укроп можно было найти только на черном рынке у «черкашей». Люди украшения отдавали за него. А у меня начался авитаминоз серьезный, как у многих детей. Смотреть уже не могла на батончики из насекомых, а от запаха варенных грибов прям воротило. И живность забивать приходилось… Отец как-то рассказывал, в его детстве крыло «Зверево» устроили блокаду из-за чинушей с нашего крыла, которые думали, что будет хорошим решением главное продовольственное крыло урезать по энергопотреблению, вот придурки. Еда у них там гнила, они ее отдавать не хотели. Папа говорил, что от голода как-то обкусал декоративное растение, что стояло у вахтерши. Я когда была маленькой, прорвало чего-то у «волгов»… на три месяца без света остались. И потом еще два месяца сверху еды не было почти. Мама нам все отдавала, а сама пила кипяток с солью. Язву себе заработала, но я узнала об этом только, вот, пару лет назад.       После последних слов Уронил-Краску сгорбился еще сильнее, вдавливая голову в плечи, словно он сам переживал все то, что описывала Екатерина. Она это заметила, но не стала напирать, ожидая, что он сам признается. Что и произошло.       — Знакомо, — тихо прострекотал он. Катя со всем вниманием взглядом упрашивала продолжать. — Я знаю, что значит когда долго нет еды…       Он немного помолчал, еще раз взглянув девушке в глаза, словно он ожидал, что она быстро переведет тему или еще расскажет о себе. Но она молчала. Она ждала. Яутжа прижал жвала ко рту, будто от досады, что придется продолжить, после чего отвел взгляд и устремил куда-то в стол.       — Место, где я родился, суровое… там трудно жить. И добывать еду. Отец… часто приходил ни с чем. Мы держались на поставках из Центра, — он внезапно издал какой-то хрюкающий звук и мотнул головой. взметнув темно-голубыми дредами. Походило на горькую усмешку и возмущение. — Но они могли задержаться, не пройти или прийти, но быть дерьмом. Но… даже когда еда была… я и Мать голодали.       — Почему? — пискнула Екатерина.       Уронил-Краску держал глаза внизу, пялясь в стол или на собственные руки, которые сжимались и разжимались. Когти при трении друг об друга издавали неприятный, угрожающий треск с легким звоном, как если бы подтачивали клинок на точильном камне очень-очень медленно в страхе разбудить кого-то. Он издал тихий утробный рык, поднимающийся откуда-то снизу. Весь стол ощутимо завибрировал из-за этого.       — У Отца была другая жена. Старшая. Она пыталась морить голодом меня и Мать. Объедки сплошные, тухлятину пыталась скормить. Мать все отдавала мне. Один… или два раза… в голодную кому впадала. Отец и сестра выхаживали до ее пробуждения, — прорычал Уронил-Краску, сжав руки в кулаки до треска костяшек.       — За что она так с вами?       — Старшая жена отца считала, что я — позор, — продолжал он рычать, переходя на шипение и фырканье. — Делать плохо детенышу — не по Кодексу. Отец грозился ее убить, если узнает. Потому делала незаметно, мешала, вовлекала своих детенышей…       — Вот же она сука! — возмущенно прошипела Катя, качая головой.       — Старая с-сука, — согласился Уронил.       — У твоего отца было две жены? — внезапно спросила девушка.       — Да, — яутжа кивнул.       — Это нормально?       — Да.       — А сколько можно у вас жен?       — Сколько сможешь, — Уронил приподнял одно плечо, немного мотнув головой. — Если колония хорошая, много еды, хватает «доли» на всех. Если еды мало, ты выживаешь — одной хватает. Одна жена, когда тоже выживает, помогает больше. На Окраинах есть и самки-охотницы.       Уронил отодвинул стакан с коктейлем и начал чертить когтем прямо по столу, оставляя заметные борозды. Он нарисовал небольшой круг и тыкнул в него:       — Центр. Много живет, много еды, богато и сыто.       Затем начертил вокруг еще одну окружность больше диаметром на пару сантиметров:       — Середина. Много живет, еды хватает, где много, где немного. Хорошо жить, спокойно. Баланс, — он посмотрел на девушку, а та в понимании закивала.       И тогда он начертил еще один круг, куда входили другие два. Он был еще больше диаметром, раза в два. И тыкнул на него:       — Окраина, — яутжа помедлил с объяснением, вглядываясь в нарисованные им линии. — Трудно. Еды может быть мало. Плохая среда. Территория растет быстро, нужно ее укреплять, добывать ресурсы — это трудно. Иногда опасно. Другой клан может забрать территории или жить рядом, мешать.       — И Окраина нуждается в поставках из Центра, поэтому, да? — догадалась девушка. Яутжа активно закивал, издав короткое урчание. — Значит, ты жил на Окраине.       — Да… Но… Не колония. Это… военная крепость. Не знаю слово. Охранять границу где нужно.       — Форпост? Укрепленный пункт на границе.       — Фопост, — попытался произнести Уронил-Краску ее искаженным голосом. Затем закивал. — Рядом был фопост другого клана. Нападали друг на друга.       — Ага… а почему все-таки Старшая жена отца так взъелась на тебя и твою маму? Ревнивая оказалась?       Яутжа молча отвел взгляд. В какой-то момент он посмотрел на свою левую руку и провел пальцами по внутреннее части запястья. Екатерина заметила, что на теле Уронила не было практически никаких шрамов. Но его жест как будто намекал, что должен был быть один точно в том месте.       — Мать из другого клана, — прошипел он спустя некоторое время.       Девушка внезапно улыбнулась.       — О, это прямо как в Ромео и Джульетте? Двое влюбленных из разных кланов, которые против их союза. Но… в их случае все закончилось хорошо, ведь появился ты, верно?       Настала краткая тишина, прежде чем Уронил-Краску произнес:       — Отец не знал таких слов. Мать — трофей.       — Что? — девушка выпрямилась, нахмурив брови.       — Они были врагами. Отец взял Мать в плен, потребовал у «Большого вождя» дать разрешение сделать ее трофейной женой.       — А разве так можно?! — повысив голос от возмущения, спросила девушка. Яутжа пожал плечами, вновь отведя взгляд.       — Он имел право. Но это неправильно. За это «Большой вождь» сделал его «Маленьким вождем» и назначил в фопост, далеко от Центра. Отец перевез Старшую жену и своих детенышей туда из Центра.       — А-а, это как из Москвы на Чукотку переехать, — пробормотала больше сама себе девушка. — А клан твоей мамы, что, не стал возражать? Не пытались ее вызволить?       — Клан отрекся, — спокойно ответил Уронил.       — Чего? Почему?!       — Я не знаю… Я думаю, если бы они пытались — кланы начали бы воевать. Ради одной жизни устроить большую войну — нет смысла.       — «Большую»? — не поняла Екатерина.       — Кланы конфликтуют, в разных точках устраивают войны. За территорию, за ресурсы, — Уронил тыкал когтем в накарябанную на столе схему, касаясь крайнего круга и за его пределами, причем он не выбирал случайные точки, а присматривался и выбирал, будто показывал реальные места конфликтов. — Но нельзя, чтобы весь клан шел на войну. Так когда-то было решено между ними.       Девушка с досадой фыркнула, подперев голову рукой и разглядывая указанные точки. Она молчала, не зная, что еще можно было сказать или спросить. Уронил-Краску также замолк, задержав палец на одной точке внутри Окраин. Он сильнее нажал когтем, отскребывая верхний слов и добираясь до древесной трухи. Пальцем смахнул пыль и долго смотрел в образовавшийся мини-овраг.       — Уронил, — спустя время Екатерина подняла голову и позвала собеседника. Тот сонно поднял веки. — Помнишь… я сказала про окна?       Яутжа медленно кивнул. Девушка натянула улыбку, хотя ее глаза оставались не то печальными, не то уставшими.       — По иронии судьбы… в этом комплексе в жилых блоках тоже их нет. Поэтому мы с братом купили себе проекторы. Картинка окна, особенно если она двигается, это лучше, чем голая стена… спокойнее, что ли. И я подумала, — она помолчала немного, решаясь, стоит ли такое предлагать. — Мне кажется, что тебе сейчас не стоит оставаться одному. Если хочешь… я бы могла принести проектор к тебе. Чтобы у тебя тоже было окно.       Глаза Уронил-Краску немного расширились от удивления, а янтарная радужка словно стала светится еще ярче. Он очень долго пялился на нее, не проронив ни слова. Она не смела отводить взгляд, хотя очень хотелось. Казалось, он проникал в самую ее душу, но это не вызывало тревоги. То, как он на нее смотрел… ощущалось тепло. Возникало ощущение, словно в этот миг их души потянулись друг к другу и собирались соприкоснуться. Оба, пережившие похожий опыт, нашедшие друг в друге некую… опору.       — Хорошо, — наконец ответил Уронил-Краску, проговорив каждый слог медленно. Катя улыбнулась еще шире и теплее, поднявшись из-за стола.       — Тогда-а, — она потянулась и широко зазевала. — Я сбегаю сейчас за ним. А так как уже глубокая ночь, то… зайду за пижамкой. Ты не против, если я усну у тебя?       — Не против. Я дам футболку.       — М? — Катя удивленно хмыкнула, опять посмотрев на собеседника.       — Дам футболку. Чтобы было в чем спать, — спокойно повторил он с пояснением. Лицо Кати налилось краской, но не от смущения, а скорее от того, насколько вся ситуация быстро набирала обороты. И ей это очень нравилось, что у этого пришельца нет ни капли сомнения в их действиях. Похоже… они с Эмили действительно просто друзья. Либо, вспоминая слова о нескольких женах… впрочем это не было столь важно именно сейчас.       Жизнь ночного города медленно текла по его улицам словно сточные воды по многочисленным каналам. Где-то тлела мертвая тишина, где-то потрескивал теплый свет уюта, где-то разгорался азарт гулянок. Когда дневные твари сомкнули глаза с темнотой, мрази ночи выползали из нор и рыскали под светом лун в ночном холоде.       Под землей, откуда жизнь поверхности звучала глухо и отдаленно, собрались люди. Пятеро Посвященных в темных одеждах и в масках без глаз с отпечатками рук, напоминающих черепа, собрались вокруг шестого в молчаливом сопровождении творящегося ритуала. Молодой мужчина с темной кожей. Во тьме сливающаяся с телом черная рубашка с высоким воротником и мерцающий в свете ритуальных черных свечей бархатный жилет с выцветшей вышивкой, из чьей подкладки как языки пламени выглядывали концы оберегов из красной ткани. На шее покоилось ожерелье из костяных бусин и серебряной фигурки гробика. По выбритым вискам вились силуэты змей в знаках веве. Сухопарый, жилистый, чьи пальцы украшали массивные серебряные перстни с черепами, вены оплетали руки словно лианы. Ритуальные шрамы выглядели из-под одежды белесыми следами.       В воздухе стоял запах ладана, жженых сухих травы и озона, как после грозы. Он сидел на коленях перед деревянной скамьей, самодельным алтарем. Вдыхая дым черных свечей, он взял бутылку рома, в которой плавали острые перцы.       — O-o, Baron Samedi, mwen ka mande ou antre, — голос человека был низким гулом, почти монотонным. Он налил немного рома в руку, принявшись рисовать жидкостью веве лоа по поверхности алтаря.       — W'a jwenn kay ou. Chemen yo louvri, — с этими словами мужчина взял в руки тару с мукой перетертых костей и медленно сыпал поверх нарисованного веве. Постепенно мука оседала на влажном дереве и застывала, проявляя рисунок. Посвященные опустились на колени синхронно, начав издавать тихое гудение. — Sa a se kè mwen, w'a jwenn san atansyon.       Мужчина замолк, прослушиваясь к тишине и к гулу своих помощников. Одним движением он пролил немного рома перед собой, вскинув голову вверх и заговорив громче и четче:       — O-o, Papa Gede, mèt kwa a, mèt simityè a! — говорил он, протягивая каждое слово в ритуальном гроуле так, что воздух вокруг дрожал. — Mwen mande ou touche mwen! Mwen mande ou mete men ou sou tèt mwen! Mwen se veso ou jodi a!       Пламя свеч слегка дернулось, но никто не дрогнул. Мужчина чувствовал, как воздух наливался свинцом, тяжелел от нарастающего присутствия того, кого он звал. Темные углы заметно зашевелились, сама тьма копошилась и скребла когтями по земляному полу. Мужчина раскинул руки в стороны и зашептал:       — Mwen pa mwen ankò. Mwen se ou. Fè volonte ou.       Внезапно все его тело отстранилось назад и начало падать, но застыло на полпути, будто поддерживаемое некой неизвестной силой. Столь же резко оно метнулось вперед и собралось, обхватив себя руками. Сильно и впиваясь пальцами в кожу. Со спины казалось, словно руки больше не принадлежали человеку, как они жаждали стиснуть его в собственных объятьях. После чего замер. Несколько минут он не подавал никаких признаков жизни, его грудь не вздымалась от вдохов, потому что не дышал, его глаза стали сохнуть, но он не смел моргнуть, спина гудела от напряжения, но не смел разогнуться.       Неожиданно он громко втянул в себя воздух после длительной задержки и выпрямился. Присутствующие тихо отползли на несколько шагов назад, затаив дыхание. С громким выдохом, полным уставшего наслаждения, человек начал подниматься. Движения стали более плавными, тягучими и опасными, как у дикого и искусного хищника.       — А-ах… Тесновато, — голос был все еще похож на голос человека, но в нем появилась странная вибрация, будто говорили в унисон двое. Это было заметно в абсолютной тишине и не могло не вызвать беготню мурашек по коже.       Мужчина поднял бутылку рома и присосался к горлышку, жадно выпивая обжигающий горло алкоголь. Жидкость стекала по подбородку на одежду. Когда же он оторвался от нее, выпив половину, замер, глядя в одну точку. Его глаза слабо поблескивали алым на свету, губы подергивались в сдерживаемом желании улыбнуться. Свободной рукой человек ощупал свое лицо с таким пренебрежением и недовольством шипя, когда пальцы касались носа, губ, ушей.       — Бесполезные части, — говорил он и издал странный цокающий звук. — Этот выступ мешает видеть…       Мужчина обернулся к Посвященным. Один из них тихо подошел ближе, держа в руках черную шляпу-цилиндр в руках. Припав на одну ногу, он протянул ее и склонил голову. В этот момент уголки губ человека резко поползли вверх, обнажая ряд ярких белоснежных зубов. В тени глаза сверкнули алым сильнее.       — А-а, верные котятки~, — проговорил человек, попытавшись натурально издать кошачье мурчание. Он принял шляпу из рук Посвященного и нацепил на голову.       Спустя минуту молчания, при которой с довольной и хитрой улыбкой человек рассматривал Посвященную пятерку, его глаза сверкнули сильнее и он резко подался вперед.       — А теперь КЫШ, чернь! — лишь самый ближний Посвященный дернулся, но лишь для того, чтобы встать в один ряд с остальными. А затем все расступились перед человеком, скрываясь в тени. Человек громко и низко рассмеялся. — Да-а~… И не мешайте мне. Нужно проветриться… и навестить мою милую крапинку…       Человек выбрался наружу, вдыхая холодный ночной воздух с запахом асфальта. Вдали гудели машины, слышались людские голоса, лай собак — обычные звуки для города. Не спеша он шел вперед, не медленно, а тягучей, хищной походкой. Отбрасываемые тени объектов от света фонарей, вывесок и луны будто шевелились рядом с ним, искажались, окутываясь вокруг. Собственная тень человека растягивала силуэт на несколько метров, а всякий, кто попадал под нее, ощущал нестерпимый холод.       Ему навстречу попались двое: молодые парень с девушкой. Обычная парочка, поздно возвращаясь домой с гулянок, укутанные в куртку и плащ. Они шли мимо, не замечая его, увлеченные друг другом. Человек не посторонился, а шел, как ни чем не бывало, пока парень чуть не столкнулся с ним.       — Эй, мужик, ты че… — парень резко запнулся, когда человек посмотрел на него из-за плеча. Глаза во тьме ярко горели алым, улыбка белых зубов стала шире, а все тело будто слилось с тьмой, даже свет фонаря не мог его осветить. Девушка мгновенно побледнела, а парень встал как вкопанный, успев закрыть девушку собой.       — Защищаешь. Хорошо-о-о, — удовлетворенно протянул человек, резко развернувшись всем корпусом. Сделал шаг вперед. Оба вздрогнули, но не сдвинулись с места. Человек подошел ближе, заглядывая парню в глаза. — Самочка неплоха-а, недурна-а~       Человек дернулся к девушке, шумно втянув ноздрями ее запах и удовлетворенно выдохнув. После чего вернул взгляд на парня, которого немного трясло.       — И умереть за нее готов, мальчик, а? — спросил человек. Ответа не последовало, однако парень смог выдержать его взгляд. Есть стержень. Есть…       Внезапно человек выпрямился и хлопнул парня по плечу, громко рассмеявшись. Смех разнесся по улице и устремился эхом по переулкам, разделяясь на множества голосов сразу. По телам парня и девушки ощутимо прошлись мурашки.       — Шучу, мальчик!.. Ешь! Плодись! Живи полной жизнью! ТАМ… — громко и радостно улыбаясь, говорил человек, подняв палец к верху. — …уже будет все равно! Все настолько сломано, что лучше жить как хочешь, чем соблюдать какие-то заповеди…       Ни парень, ни девушка, никак не отреагировали, вцепившись в него испуганными взглядами. Человек вновь рассмеялся, развернулся на носках кругом и двинулся дальше по своему маршруту.       — Э-эх, каждый раз одно и то же… до чего трусливые уманы… — бурчал он себе под нос.       Ноги человека сворачивали по улочкам, минуя небоскребы и огромные комплексы, пока не остановились на высоком трехэтажном здании, мало смахивающим на жилое здание. Высокая ограда, замок на калитке с вызовом. У человека нашелся пропуск в кармане. Из крохотного окна, выходящим на «гараж», необычайно большой для одной машины, пробивался яркий белый свет, когда как в остальном доме царила полная тьма. Вход в гараж, помимо стандартных огромных ворот была еще сбоку железная, тоже на замке с пропуском.       Внутри творился самый настоящий творческий хаос. Совершенно белые стены и пол, яркий белый свет, не оставляющий ни грамма тени вокруг, а всюду то и дело стояли стеллажи с чистыми, исписанными, упакованными холстами. Огромные склады с красками, целые ведра, всюду столики с замызганными отмокающими в растворителе кистями, отдельное место, забитое подушками и накрытое чуть попачканным пледом, забитая мусорка пустыми тюбиками и остатками заказанной еды.       Во всем этом хаосе, посреди совершенно пустого белоснежного холста стояла девушка. Она стояла спиной к человеку, пришедшему ее навестить. Темно-каштановые густые волосы небрежно собранный в высокий пучок, несколько прядей выбивались, словно сделанная наспех. Стройное атлетичное тело с широкими плечами, тонкой талией и выраженными бедрами. Была одета в серую изношенную рубашку с столь же небрежно закатанными рукавами, чуть испачканными брызгами. Достаточно длинная, чтобы скрыть трусы-шортики и подчеркнуть голые ноги.       Скрип двери привлек ее внимания, она позволила себе оторвать взгляд от полотна и с легким испугом развернулась на звук. Овальная форма лица с мягкими и четкими линиями, высокие скулы, аккуратный подбородок. Большие миндалевидные глаза цвета лесной зелени с золотистыми вкраплениями, украшенные естественными пышными ресницами. Светлая кожа, покрытая гроздью веснушек на носу, щеках, шее. Легкие несовершенства, естество и красота, как она есть. Полные розовые губы, чуть подсохшие и обкусанные. В ушах поблескивали серьги-гвоздики.       Завидев пришедшего, девушка вскинула удивленно брови, после чего ее взгляд резко сменился на беспокойный. Она медленно сделала несколько шагов в сторону человека, приглядываясь к нему. Тому от такой реакции лишь сильнее хотелось улыбаться во все зубы.       — Кра-а-апинка моя~, — протянул игриво и дерзко человек. — Соскучилась? ~       На секунду девушка поджала губы, а затем, то ли с облегчение, то ли готовясь к чему-то, резко выдохнула и спешными шагами подходила к человеку.       — Где ты был? Неделю… — ее мягкий девичий голосок прозвучал жалобным и почти отчаянным, как бы не старалась это скрыть. Человек метнулся к ней, ловко подхватив за талию и крутанув вокруг себя в легком соблазнительном па, что и прервало ее.       — О-о, моя дорогая, дела! Дела-дела-дела и еще раз — дела! — низко хихикнув, отвечал ей человек и сверкнул алыми огоньками в глазах. Он отстранился и двинулся внутрь студии, прямо к пустому холсту, при этом не прекращая вещать, перескакивая с темы на тему, с искренним, почти детским возмущением жалуясь: — Их же за последние годы только прибавилось. Мало мне моих подопечных с их терками друг с другом, да разными подходами к одним и тем же действиям! Не-е-ет! Что вы! Женушка моя — ах, до чего сердечная! — решила, что вас надобно спасать от того творящегося ужаса, но-0, представьте себе, она одна не может! У нее же тоже свои детишки, а значит кому надо с этим разбираться? Ну конечно же мне! Как будто мне не плевать — а мне плевать и… О-ох, какой там ужас творится! Нет чтоб сделать ПРОСТО! Не-ет, вы знаете лучше! И теперь мне это разгребать! Да я чуть с ума не сошел, пока разбирался! Чтобы Я сошел с ума — постараться нужно! Вот представь: одному убивать вообще — нельзя; другому — нельзя, но если убить того, кто тебя светлее, получишь прямой билет в блаженный край с целомудренными шлюхами и подслащенной водой! Одни чтят одно животное и не едят, другие чтят другое и его не едят и убивают тех, кто их едят, а если их запереть вместе в одной комнате, кто из них быстрее кого сожрет или убьет? Кошмар, а не устройство… сломал бы к чертовой матери, и плывите, малыши, куда хотите, не мое — не мне надо разбираться. А я теперь страдаю от этого, хоть бы женушка спасибо сказала…       Девушка нагнала человека и обхватила его шею руками, повиснув на нем. Он прервался, улыбаясь так широко, что вот-вот уголки готовились лопнуть и порваться ровной линией вдоль щек. Он приобнял ее за талию.       — И вот, так это все надоело! Что… устроил маленький выходной. Ну и как можно бросать мою крапинку тут одну, когда у нее, я смотрю, кр-р-ризис-с! — человек торжественно произнес последнее слово, будто это какое-то достижение, и указал ладонью на пусто холст. Девушка опустила взгляд, но напряжение, что охватило ее тело еще несколько минут назад, окончательно спало в его объятьях.       — Выставка на носу, а у меня две картины не готовы, — тихо промычала она ему в жилетку, уткнувшись в нее лицом и вдыхая запах рома, дыма сигары и сырой земли. — Моя муза был очень занят.       — Бедняжка, — протянул наиграно жалобно человек, растирая девушке плечо.       Он потянулся к подготовленной палитре красок — черный, белый, красный, ярко-зеленый, желтый — привычная для крапинки, она обожала эти цвета, как и человек. Цвета крови, тьмы и света, глаз хищника средь листвы. Он обмакнул большой палец в киноварь и внезапно провел им по щеке девушки, оставляя ярко-красную полосу. Она ахнула и долго всматривалась в глаза своего покровителя, чья улыбка светилась идеальными белыми зубами, да каким-то угрожающим оскалом. Внезапно одоленная смелостью, она ухватилась за палитру, вымазал руку в черном и ярко-зеленом, проведя ими по носу мужчины. Он рассмеялся — громовым, раскатистым смехом, от которого все вокруг слабо задрожало.       Они носились по студии как дети, разгоряченные необычной игрой. Смеясь, метались брызгами красок и оставляли отпечатки рук, стоило догнать. Игра переходила в хаос в тот момент, когда их одежда уже перепачкалась в краске и требовалось открыть больше места для их забавы. Первыми полетела жилетка и рубашка мужчины, затем и рубашка девушки.       Он прижимал ее к себе, размазывая зеленую краску по ее плечу, она упиралась грязными в синей краске руками ему в грудь и водила вокруг шеи. С первым и глубоким поцелуем девушка обхватила руками щеки человека, оставляя белые и черные следы. Дыхание стало горячим, а подсыхающая краска, чуть стягивающая кожу, словно бы только усиливало эффект.       Они свалили холст на пол, повалившись на него. Девушка в мыслях надеялась, что он не просядет под их весом или не порвется, пока мужчина активно покрывал ее полуобнаженное тело поцелуями губами, также вымазанными в зеленом. Он целовал неистово, жадно, с ненасытным древним голодом. Ее губы, шею, плечи. Ладони скользили по ее бокам, сжимая и сильнее размазывая краски. Его дыхание обожгло кожу ее живота, а затем и между ног. Девушка не могла сдержать вскриков страсти и порывов выгнуться дугой от того, как мастерски он орудовал собственным языком как неумолимым инструментом. Ее били волны острого, почти невыносимого, наслаждения, смешанного с экстатическим трепетом. Ведь она знала, кто именно сейчас доставлял ей удовольствие. Далеко не смертное существо, захватившее контроль над телом человека, которого она знала не более чем как защитника, следуемый воле того, кто сейчас им владел.       Он вошел в нее медленно, с наслаждением растягивая момент и заставляя ее тело петь каждой частичкой. Простая, животная поза. Его горячее тело над ней, которое она обвивала ногами, перемешивая брызги охры и сиены, киновари и угольного оттенка, индиго и малахитового. Холст шуршал под их телами, что оставляли на нем следы хаотичных красок и отпечатков. Они буквально рисовали момент сильной нечеловеческой страсти. Он двигался с хищной, ритмичной мощью, но в его горящих алым глазах была не ярость, а сосредоточенная и творящая страсть.       Девушка тонула в ощущениях, сознание распадалось на чистые эмоции и вспышки цвета за закрытыми веками. А кульминация настигла сокрушительной и тихой волной, вырвав из груди беззвучный крик, что прошел по телу судорогой. Он последовал за ней почти мгновенно, с низким и победным рычанием, больше похожим на победное рычание льва.       Еще несколько минут они лежали на бедном холсте, упираясь и прогибая его ладонями, локтями и коленями. Затем переползли на кучу подушек как два измученных разноцветных духа. Девушка еле перебирала ногами, падала и продолжала уже ползком. Словно не первый раз, мужчина быстрыми и легкими движениями в пару прыжком достиг мини-холодильника и достал целую бутылку виски. Они пили из горлышка, передавая друг другу, пока мужчина лениво гладил поясницу, бедро и ягодицы своей избранницы, будто леопард на дереве со своей пока еще живой добычей. Из его горла вырывалось мурлыканье, которое она не слышала ни от кого больше, вибрацией отдающей из груди в ее руки.       — Моя яркая искорка… — невнятно, ласкового и чуть грубовато бормотал он.       — Шторм… из ниоткуда… настоящий ураган, — шептала она в ответ, прижимаясь к его липкому плечу и чувствуя абсолютную, опустошенную безопасность.       Вскоре ее взгляд упал на холст. Она поднялась на дрожащих ногах, подняла его, подтянула там, где он продавился. Застыла, всматриваясь в то, что проявилось после их необычного перформанса. Из, казалось бы, абсолютного хаоса проступила фигура. Смутная, но могучая в очертании плеч и изгибе спины. Девушка видела падающую тень и постепенно различала черты персонажа. Она даже разглядела глаза, полные не то боли, не то ярости.       — О… — вздохнула она, вздрогнув.       Она упала на колени, забыв о наготе и усталости. Подчиняясь необъяснимому порыву, она принялась хватать краски и пальцами выводить детали: остроту черт, отблеск черной чешуи, искру на темных острых когтях, спутанные дреды. Она лепила образ из краски, все сильнее и сильнее проявляя то, что ее покровитель уже заложил своей необъятной силой в этот холст. А ей дал право его закончить и явить народу, как откровение, как проповедь, чтобы люди наполнялись… чем-то… любовью, страхом, хаосом: да чем угодно!       Девушка водила руками, сначала одной, потом двумя, одновременно и судорожно, будто у ее вдохновения был ограниченный срок, прорисовывала все, что видела в холсте. Когда она немного замедлилась и рисунок подходил к своему завершению, мужчина подошел сзади, обнял ее за плечи и положил подбородок на макушку, в тишине и с большим интересом наблюдая за работой. Если бы она видела его взгляд, она бы назвала его таким, словно он ранее никогда не видел, как на свет рожаются шедевры искусства. Как будто картины сами по себе для него что-то новенькое и увлекательное.       Под самый конец девушка отпрянула назад, чтобы взглянуть на картину со стороны, однако мужчина ее придержал.       — Не хватает… ма-а-аленькой изюминки, — пробормотал он. Он обмакнул мизинец в крошечную лужицу чистой черной краски и протянул руку поверх плеча художницы, поставив небольшую точку в желтом янтарном кружке. Идеальную точку… что казалась одновременно ярчайшей звездой на ночном небе и той самой деталью, которую не замечаешь, но понимаешь, что без нее картинка не могла быть завершена.       Оба отступили.       Трагический портрет. Воина-изгнанника, смотрящего из тьмы. Со взглядом полным скорее боли и чувства потери, нежели ярости. Он держался за кровоточащую дыру в груди, откуда вытекала зеленая как яд кровь и растекалась тонкими струйками по пальцам и кисти, по животу к бедру и по ноге до самого пола.       — Нравится? — спросил мужчина с редкой нежной гордостью, обхватив талию девушки. Она не могла подобрать слов, шумно дыша.       — Это… так… — на глазах проступили слезы, скатываясь по окрашенным щекам.       — Тш-ш, моя мягкая тигрица~, — шепнул мужчина, увлекая ее обратно в гнездо из подушек и тканей. — Ты заработала свой сон. Отдыхай в моих объятиях. И гордись, что не каждому дано вкусить… такую силу…       Обвив ее тело своими крепкими руками, его «мурлыканье» стало глубоким, убаюкивающим гулом. И в этом гуле девушка закрыла глаза, чувствуя как бессонная ночь наконец тяжелым свинцовым покровом обволакивает ее голову и наливает веки. Мужчина щелкнул пальцами, и свет погас, укрывая их во тьму. Лишь его глаза продолжали гореть алыми, всматриваясь в картину, слегка налитую светом от уличного освещения. Воин все еще проступал из тени и смотрел прямо на него своими янтарными глазами. Теперь уже с осуждением, со злобой, с непониманием… а может и… со страхом?